Руны огненных птиц

© А. Ёрм, текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Руна об отступнике

Бушевал ветер. Небо гремело и стонало от клокочущей боли, и молнии рвали его на тёмные мокрые лоскуты. Вигго смотрел вниз со скал на распластанное и изломанное тело. В голове было тесно от звона. Он прилёг на вереск, чтобы его самого не сбило ветром вниз.

– Эй, что ты там усмотрел? – гаркнул подоспевший следом Льёт, верно служивший Агни уже с десяток лет.

Вигго силился сказать, но ком подступил к горлу. Льёт же был нетерпелив.

– Он там, – наконец выдавил из себя Вигго и приподнялся с земли на локтях, чтобы посмотреть в лицо Льёта.

– Он?..

Льёт и ещё несколько человек Агни опасливо приблизились к обрыву, ступая по скользким камням. Глаза их тщетно вглядывались во тьму и шипящие вдоль брега волны. И когда яркая молния осветила белой вспышкой всё кругом, люди наконец увидели тело Ольгира.

– Рыжебородый пошёл в леса. Догнать его и вернуть? – спросил Льёт.

– Нет, – Вигго снова ответил с заминкой. – Он видел ещё одного человека здесь.

– Ну и глазастый твой братец. Я никого не углядел. Думаешь, его убили?

– Иначе и быть не может, – скрипнул зубами Вигго.

– Много они сейчас отыщут в лесах… Темнота, словно руками глаза кто закрывает. Пусть возвращаются.

Вигго разозлился, но не подал виду. Его верный друг и хозяин был мёртв. Но какое дело бестолковому Льёту до этого? Знай только бегает за Агни, заглядывая ему в рот да прося за это немало серебра. Жаль, что не успел Ольгир извести это племя.

– Мы должны отыскать того, кто убил Ольгира, – упрямо процедил Вигго. – Я лично выпущу ему кишки и ими примотаю к дереву.

Льёт покачал головой. Всё, что его сейчас заботило, так это то, как поднять тело, пока его не унесло разбушевавшимися волнами в открытое море. Ещё и дождь донимал его, пропитав одежду насквозь ледяной водой. Вигго же клокотал от ярости, подозревая, что это человек Агни стал убийцей Ольгира и Льёт теперь покрывает его. Вигго держался изо всех сил, чтобы не воткнуть нож под сердце того, кого он посчитал предателем…

А он, нерадивец, не уследил за хозяином, не поспел, не придал значения ссоре. А что теперь с сейдконой? Оставалось только догадываться.

Ольгир и раньше приходил сюда, но что стало с ним? Почему не дал отпор? Почему он, всесильный, лежал теперь изломанным и обезоруженным мертвецом на скалах? Почему ласкала его солёная вода, окрашиваясь красным, а не руки наложниц и красавицы-жены?..

Вигго надеялся, что Рыжебородый выследит убийцу. И если это окажется человек Агни, он лично вызовет старого воеводу на суд поединком.

Агни сидел у очага, устало потирая лицо. Он вытянул ноги перед огнём, грея ноющие из-за ненастной погоды колени и старые раны на голенях. На полу с другой стороны от очага лежала укрытая белым покрывалом Ингрид. Жалко было такую красоту. Была бы дурна собой, так никто из мужчин и не печалился бы о ней.

Старик Рун стоял рядом, не смея опуститься на низкое сиденье подле Агни. Лицо его было туманным, но глаза блестели жадно и пугающе.

Агни, заметив этот взгляд, вздохнул. Никто не плакал по молодой сейдконе. Чужая она. Тишина висела под крышей Большого дома, и только вставшая до зари кухарка ворошила ожигом угли в очаге. Люд проснулся, но помалкивал, испуганно посматривая на лежащее посреди залы тело хозяйки дома.

Наконец во дворе раздались крики. Старый Лис встрепенулся, и Агни медленно поднялся со своего места, намереваясь встретить пришедших. Он хотел было спросить, нашли ли конунга, как в распахнутых дверях показались молчаливые Вигго и Льёт, вода с которых текла ручьём. Лица их, окрашенные огнём, походили на застывшие камни. Слуги кричали за стенами дома…

Агни торопливо вышел во двор. Старый Лис бросился за ним, ныряя под руку.

Тело Ольгира лежало на сооружённых из еловых ветвей носилках. Изуродованное лицо, прежде красивое и пленительное для девиц, было неподвижно. Крупные капли стекали по открытым глазам и заползали прозрачными мухами в раскрытый перекошенный рот. Агни шумно вздохнул, велев спрятать тело под крышей, и пошёл обратно в дом, спасаясь от проливного дождя.

Не думал он, что всё так произойдёт…

Агни разом почувствовал на себе десятки взглядов, что вперились ему в могучую спину. Обернулся, снова выглядывая во двор. Его люди отвели глаза и теперь только тихо переговаривались, ждали, когда он или Льёт отпустят их досыпать ставшую короткой ночь. Вигго, застывший у порога, молчал и продолжал смотреть прямо и с вызовом.

– Не нарывайся, парень, – негромко произнёс Агни, глядя хускарлу прямо в лицо. – Тебе здесь больше нечего делать. Утром получишь своё жалованье и можешь идти домой.

После он разогнал воинов и слуг, что, несмотря на дождь, высыпали из всех построек. Наконец за Агни закрылась дверь, и двор загалдел множеством голосов, перекрикивая шум дождя. Не успеет взойти солнце, как весь город будет знать, что Ольгир мёртв и что Онаскан лишился конунга.

– Лето тризн, – проговорил Старый Лис.

– Не мешай мне слушать скальдов, Рун, – проговорил Агни.

– Некогда тебе их слушать. – Старый Лис понизил голос. – Тебе бы думать, что делать с теми, кто не рад смерти Ольгира. Как бы то складно ни вышло, но многие задаются вопросом, как погиб молодой конунг и почему теперь ты должен править.

– Я смогу убедить их, что власть моя идёт от Арна Крестителя.

– Тебе придется выжать из своего языка всё красноречие, что течёт в нём вместо крови. Кто станет для тебя свидетелем твоей законности?

– Конунг Арн, – негромко пробормотал Агни, глядя, как усыпают каменный холм землёй и дёрном. Меж пальцев левой руки он катал серебряную монетку. – И конунг Анунд. Я дам ему столько воинов, сколько он попросит, чтобы он позволил моему сыну жениться на его дочери.

– Как бы её не сосватали раньше, – цокнул языком Лис. – Гарди пока мал.

– Посмотрим.

Не успела мертвенная гниль коснуться тел Ольгира и его жены, как вырыли в земле подле курганов Лейва Доброго и Арна Крестителя глубокую яму да соорудили в ней двойную комнату, украшенную тканями и еловыми ветвями. В одну её часть опустили девять обезглавленных коней и одного быка, а в другую поставили кресло, на каком прежде сидели потомки Торвальда Землевладельца. Усадили на подушки обряженное тело Ольгира, привязав его спину к креслу, чтобы он не упал и после того, как закроют комнату, не оставив в ней ни окон, ни дверей. На колени ему положили согнутый узлом меч. За ним же устроили жену его Ингрид, надев на её шею и плечи все бусы, что хранились у неё в сундуке. Была она одета как невеста и лежала на настиле, как молодая жена, дожидающаяся своего мужа. Вокруг неё разложили битых фазанов, распластав им крылья.

Кровью скота была орошена земля под ногами Агни, и мох с травой были цвета его багряного плаща.

– Лето тризн, – повторил Старый Лис, когда возвращались они с курганов обратно. Из города мёртвых в город живых.

Один за другим вошли они в Онаскан, а там и во двор Большого дома. Агни был верхом, и конь его ступал впереди всех. Ехали молча.

Агни спешился, задержался у дверей, что раскрыли перед ним, и наконец вошёл в ярко освещённую залу, где меж богато уставленных столов сновали незаметные взору рабы и служки. Он прошёл к центру, сел на своё теперь уж место и после пригласил всех остальных. Юный сын его сел рядом, а за соседним столом, где сидели женщины и дети, устроились дочери. Старый Лис незаметно прошмыгнул меж рассаживающегося притихшего голодного люда и уже снова был за спиной Агни.

«Мудрая тень моя…» – невольно подумал воевода.

Когда зал наполнился знатными людьми, точно чаша, в которую слуга тонкой струйкой наливал Агни мёд, мужчина поднялся из-за стола. В левой руке он сжимал напиток, а правой, беспалой, оглаживал причёсанную и вымытую чёрную со снежной сединой бороду.

Он прокашлялся, готовый произнести речь, однако один за другим из-за столов поднялись знатные мужчины и женщины. За ними с мест встали Хьялмар и Тила. Возник нестройный шум. Агни нахмурился.

– В чём дело? – спросил он.

– Ты сел на место конунга, Агни Левша! – выкрикнул Хьялмар под одобрительный ропот знати. – Объяснись!

В дальнем углу Агни заметил и Рыжебородого, который, не отыскав убийцу конунга, вернулся ни с чем на закате. Походная одежда его была сыра и грязна, рука Рыжебородого лежала на рукояти меча.

– Агни Левша! – зычно рявкнул хускарл Ольгира, и все глаза тут же обратились на Рыжебородого.

Кнут обнажил меч, и Льёт тут же скомандовал страже схватить Рыжебородого, однако тот положил лезвие на пол, направившись к Агни уже безоружным.

– Что ты хочешь от меня, Кнут? Твой хозяин мёртв, – проворчал Агни.

– Мы требуем соблюдения закона! – рявкнули стоящие из-за столов.

– Я тоже пришёл потребовать соблюдения закона, – повторил Рыжебородый. – Я требую проведения тинга, прежде чем твоя задница усядется на место конунга!

Народ частью ахнул, частью одобрительно загалдел.

– Ты сейчас руководишь лишь как тот, кто хранит волю Арна Крестителя, но не как тот, кто был выбран, – гулко произнёс один из богатых бондов, размахивая рукой. – Ты не конунг!

– Я не конунг, – согласился Агни, и его голос раскатился по зале стуком меча о щит. – Я взял на себя обязательства провести тризну, как того требует традиция. Мы изберём нового конунга после.

– Мы запомнили твоё слово, Левша, – громко произнёс Рыжебородый. – Не думай, что мы, народ Онаскана, позволим тебе править нами и нашими богатствами лишь потому, что ты был воеводой Ольгира, а прежде Арна Крестителя.

– Ты старик, как ты будешь править нами?! – выкрикнул Хьялмар. Лицо его было сердито и красно. – Ты и сам одной ногой в могиле!

Поднялся гул, и Агни рявкнул, перекрывая выкрики. Он ударил чашей по столу, и та разлетелась вдребезги, окропив мёдом притихшего за столом Гарди. Мальчишка пугливо посматривал то на отца, то на поднимающихся людей.

– Довольно! – прокричал Агни, и голос его гремел громче, чем цепи, что сдерживают ужасающего Волка.

Люд притих, обратив взор.

– Мы обсудим всё это на тинге! – проговорил он властным голосом. – А вы должны с бо́льшим уважением и честью относиться к мёртвому конунгу. Уши его ещё не сожрали черви, а потому слышит он то, как вы устраиваете распри прямо на его тризне. Ешьте священное мясо и пейте мёд! На третий день тризны я назначу день и место тинга! А покуда слушай меня, народ. Слушай, чтобы не потеряться в хоре голосов. Да сядьте же вы!

Знать неохотно вернулась на свои места, но Рыжебородый не двинулся с места. Также за женским столом осталась стоять седовласая, пусть и моложавая, женщина. Жена прежнего воеводы Снорри Дублинского. Агни решил выслушать их обоих.

– Говори, – прежде он обратился к Рыжебородому. – Только недолго.

– Я не нашёл убийцу Ольгира, – произнёс Кнут. – Дождь смыл все его следы. Но как верный хускарл, я должен отомстить за своего господина.

– Как же ты отомстишь, если не знаешь убийцу?

Кнут долго молчал, словно собираясь с мыслями. Агни выжидающе смотрел на Рыжебородого, пока слуга наливал воеводе мёд в новую чашу.

– Я обвиняю тебя, Агни Левша, в смерти конунга Ольгира, а потому вызываю тебя на Хольмганг.

По залу прошёл удивлённый гул. Глаза Агни налились краснотой.

– Как ты смеешь вызывать меня, дренг?!

– Я свободный человек из доброго рода, ты не смеешь отказать мне! Тебя ждёт позор! Ты даже не конунг. Зато мы оба воины и перед богами равны.

Старый Лис склонился над ухом Агни, и воевода, не сводя глаз с Рыжебородого, внимательно выслушал всё, что тот нашептал. Хускарл Ольгира стоял перед ним, в напряжении сжимая пальцы в кулаки. Ему не было слышно то, что шепчет Лис.

– Я принимаю твой вызов, Кнут Рыжебородый, – медленно произнёс Агни. На натянутом лице его не дрогнул ни один мускул, лишь шевелились губы, выпуская на волю слова, да сверкали из-под густых бровей озлобленные глаза. – Но у меня есть требование. Чтобы Хольмганг не пришёлся на Тинг и тризну, я сам назначу время спора.

Кнут сощурился, не понимая, что за игру предложил Агни Старый Лис.

– Это не по правилам! – громко сказал Рыжебородый.

– Я уже принял твой вызов. Можешь идти.

Рыжебородый то ли кивнул, то ли случайно дёрнул напряжённым подбородком и ушёл, прихватив со стола чью-то чашу с мёдом. Народ вполголоса принялся обсуждать выходку молодого хускарла, дивясь его сумасбродству и наглости. Вигго, всё это время тенью стоявший у самого дальнего стола, ушёл вслед за старшим братом, подобрав его меч.

Наконец Агни обратил свой взор на стоящую седовласую женщину. Если прочие хозяйки и жёны явились на тризну в лучших своих одеждах, нанизав на пальцы перстни, а на запястья – серебряные и бронзовые дуги ручных ладей, то эта пришла, укутавшись в серый колючий платок, спрятав под ним узкие плечи и тонкие руки.

– Гудрун, дочь Альва Высокого, – приветствовал её Агни. Голос его немного смягчился. Женщина выглядела несчастной. – Что ты хотела спросить у меня?

Гудрун сплела тугой узел из своих рук, вцепившись пальцами в плат. Её тёмные круглые глаза смотрели то в пол, то прямо в лицо Агни. Набравшись смелости, она наконец произнесла:

– Агни Левша, мой младший сын пропал. Я боюсь, он погиб вместе с Ольгиром.

Ситрик очнулся от жара и сбросил с себя одеяло. Всё тело ломило, будто каждую мышцу и каждую косточку стискивал в пальцах каменный тролль, а горло кололо так, точно подлые альвы воткнули стрелы ему в глотку, пока он спал.

Он оглянулся, но в кромешной темноте ничего не увидел. Застонал, пытаясь ухватить пальцами свалившееся на пол одело. И тогда в темноте комнаты сама собой вспыхнула лучина. Ситрик зажмурился – пламя показалось ему чересчур ярким, хотя лучина едва ли разгоняла мрак в помещении.

Когда же глаза его привыкли к мягкому и тусклому свету, то он увидел, что на земляном полу подле него сидит Холь, прислонившись спиной к стене. Он приподнял голову. Его уставшие, сонные глаза бросили быстрый взгляд на Ситрика и вновь обратились в темноту.

– Подай воды, – с трудом прошелестел Ситрик, и Холь, точно ожидавший этого, протянул ему кувшин.

Вода была горячая, но Ситрик пил её жадно, почти полностью осушив кувшин. Остатки он плеснул на дрожащую ладонь и вытер мокрой рукой пот с лица. Поставив кувшин на пол, он тут же провалился в сон.

Когда он проснулся снова, жар ушёл. Вой метели за окном сменился шумом дождя. Над очагом текла крыша, и капли с шипением падали на тлеющие угли. Лучина догорела, и снова кругом была лишь тьма. Ситрик моргнул несколько раз, пытаясь понять, жив ли он или уже мёртв. Мрак был мягкий и обволакивающий, пахнущий китовым жиром, сыростью и травами. Тьма касалась кожи и была на ощупь как мышиная шкурка. Ситрик был укрыт ею вместо одеяла.

Приподнявшись, он наконец-то подтянул с ног свалившееся покрывало. Дремавший Холь, услышав шуршание, проснулся, и тут же на пальцах его появился огонь, осветивший тесное помещение.

Ситрик огляделся, пока Холь ссаживал дрожащее пламя на щепу, воткнутую в испещрённый трещинами камень, служивший светильником. Они вдвоём заняли отгороженный добротной тканью закуток с узкой кроватью, на которой уместился бы только очень худой человек. Ситрику она была как раз впору. У кровати стоял низенький столец, на котором как раз искрилась лучина и покоился вновь наполненный кувшин. Ситрик снова потянулся за водой, отпил и понял, что на самом деле это был густой травяной отвар. По вкусу он походил на тот, каким поила его матушка.

Холь провёл по пушистым волосам рукой. Ситрик редко видел его без шапки, а потому успел позабыть, насколько необычными были волосы у странника. Однако то, что он заметил сейчас, удивило его гораздо больше копны, похожей на белый бараний бок. Меж волос немного повыше лба в кудрях прятались маленькие чёрные рожки, отбрасывавшие на кожу чудаковатые тени в свете лучины. Ситрик поспешно отвёл глаза и вновь пригубил горячий отвар.

– Где мы? – шёпотом спросил Ситрик.

– В доме преподобного, – так же тихо ответил Холь. – Он любезно предоставил тебе свою кровать.

Ситрик вздохнул.

– А где сам преподобный?

– Спит на лавке вместе со слугой.

Холь снова откинул голову, прислонившисьь к стене. Ситрик невольно вновь обратил на него взор. Не скоро он вспомнил, что Холь не так давно вновь сменил облик. В самом деле перед ним сидел мужчина, не столь старый, как ему показалось в первый раз. Лицо его было необычно, но красиво, укрыто тенью лёгкой грусти и усталости. Он сидел в одной нижней льняной рубашке с глубоким вырезом на завязках, не боясь холода. Шею его пересекал длинный грубый ожог. Ситрик не обращал внимания на него прежде. Сейчас в темноте он увидел Холя лучше, чем тогда в лесу.

Когда он смог оторвать глаза от уродливого шрама, ранее скрытого под верхней одеждой, то заметил, что Холь смотрит на него с хитрой усмешкой. Ситрик смутился. Отвернулся, пряча глаза.

– Ты говорил, что тебе перерезали шею и от этого ты умер, – прошептал он.

– Верно. – Улыбка Холя дрогнула, но осталась на лице.

– Но твой шрам похож на ожог.

– Это и есть ожог. Сначала был глубокий порез, а после из него бросилось пламя, опалив мне кожу. Зато потом рана затянулась в два счёта, а вот шрам остался. Кровил и болел ужасно. Я думал, что у меня отвалится голова.

Ситрик несмело растянул губы, и Холь улыбнулся шире. В темноте блеснули его влажные желтоватые зубы.

– Как ты?

– Скверно, – честно ответил Ситрик, вновь опускаясь на пахнущую сыростью подушку.

– Неудивительно.

– Холь…

Тот хмыкнул, отзываясь на имя. Он склонил голову, и чёрные рога тут же пропали в тугих кудрях. Так вот почему Ситрик не видел их раньше.

– …у тебя есть рога?

Холь тихо рассмеялся и специально зачесал волосы так, чтобы были видны рожки. А потом сурово посмотрел на Ситрика и, выставив перед собой скрюченные руки, принялся шутливо рычать, изображая злого Йольского духа. Ситрик невольно прыснул со смеху, так нелепо это выглядело.

– Их раньше не было. Появились, может, лет сто назад и остались во всех моих обличьях.

– Даже в птичьем?

– Даже в птичьем. – Холь фыркнул. – А ты так много видел галок и ворон, у которых на головах растут два торчащих пера? Это они и есть.

– Я тебя понял. – Ситрик прикрыл глаза. – Только преподобному их не показывай.

– Шутить надо мной вздумал, что ли? Ты их сам только сейчас и увидел.

И то правда.

Сон больше не шёл, хотя Ситрик чувствовал сильную усталость. Он так и лежал, то прикрывая веки, то бездумно таращась в темноту. Холь тоже не спал, но и никуда не уходил. Никто из них не знал, утро сейчас или всё ещё ночь. Преподобный со слугой продолжали похрапывать в два голоса. Холь, прислушавшись к их храпу, убедился, что мужчины всё ещё крепко спят.

– Ты, кстати, ничего не обронил? – внезапно спросил он и, отцепив от пояса что-то, положил это на столец.

Ситрик перевернулся на бок и приподнялся. Перед ним лежал нож Ольгира. Разом вспомнив то, как Ракель околдовала его, он коснулся рукой шеи, проверяя, на месте ли цепь с оберегом.

– Не может быть, – прошептал Ситрик. – Откуда он у тебя?

– Мне пришлось поговорить с этой… женщиной. – Холь закатал рукава, показывая длинные и глубокие порезы от ногтей на руках. – А ещё ты оставил у них все наши вещи и мой топор. Они решили, что это теперь принадлежит им.

Ситрик спрятал лицо в ладонях. Краска бросилась ему в щёки. От стыда стало горячо, как от ломившего прежде жара.

– Холь, я сам не знаю, что на меня нашло, – прошептал он почти беззвучно.

– Это чары драконов. Мало кто устоит перед ними. А особенно такой молодой и… неопытный.

Ситрик хотел провалиться сквозь землю, но понимал, что даже под землей стыд настигнет его и будет пытать с новой силой. Холь смотрел строго и серьёзно.

– Я хотел уйти, но у меня не получилось.

Воспоминания вспыхивали в голове одно за другим, хотя Ситрику хотелось похоронить их в самых тёмных глубинах памяти. Что Ракель сделала с ним? Почему ему не было страшно? Почему он, враз растеряв всю совесть, бросился в её объятия и греховный жар? И что самое страшное… Почему он видел в ней Ингрид?

Его затрясло. Он замотал головой, не веря в то, что случилось с ним. Почему он согласился отдать себя Ракель так легко и играючи?

Как же стыдно.

Строгость в глазах Холя сменилась испугом. Он потянулся к кровати, на которой лежал Ситрик, и уселся рядом, осторожно тронув юношу за плечо.

– Тише, – прошептал он. – Тебя околдовали… Но дело-то прошлое. Ты цел и невредим, а это главное.

– Ты не понимаешь, – так же тихо произнёс Ситрик. – Я сам хотел этого.

– Я понимаю, сынок.

На этот раз Ситрик даже не возмутился, пусть прежде и просил его так не называть.

– Я виноват.

– В том, что произошло, нет твоей вины, – медленно произнёс Холь. – Тебе повезло, что ты вообще остался цел.

Ситрик оторвал ладони от лица и посмотрел на Холя. Мужчина был растерян, кажется, не меньше, чем он сам. Видно, говорил он, тщательно подбирая нужные слова.

– Я думал, ты будешь дальше ругаться.

– Держусь изо всех сил, чтобы не отчитать тебя и проявить должное сочувствие.

– Это заметно, – пробормотал Ситрик.

– Не паясничай! – произнёс Холь и, вздохнув, продолжил: – То, что произошло, ужасно. Понимаю, если я попрошу тебя перестать думать об этом, так ты потонешь в мыслях с головой. А потому просить не буду…

Ситрик молчал. Самообладание потихоньку возвращалось к нему. Даже такие неловкие слова Холя, совершенно не похожие на потоки, что лили из своих ртов священники, увещевая паству и помогая найти их душам спокойствие, действовали отрезвляюще. Будто дурман напитка, каким опоила его Ракель, ещё мешал думать. Тот самый сок, сочившийся из её клыков… Он разъедал все мысли, оставляя лишь жажду и греховное желание, превращающееся в жжение ниже пупка.

Холь прав. Чего переживать из-за того, что случилось? Но только Ситрик думал о том, какой он сейчас, так становилось нестерпимо жалко самого себя. Хотелось разреветься, как маленькому. Когда же он снова обретёт покой?

Холь продолжал что-то говорить, припоминая свои случаи из жизни и придумывая новые, лишь бы заполнить ту неловкую пустоту, что вдруг выросла меж ними. Бездумно болтать у него выходило куда лучше, чем говорить по душам. Однако Ситрик уже не слышал его: он снова заглянул в свои воспоминания, ныряя в них, как в стылую воду. Ракель ухватила его и потянула вниз, медленно превращаясь в Ингрид… Она утаскивала всё ниже и ниже, целуя так, что он задыхался.

Мурашки прошли по его телу. Неужели он правда этого хотел?

Нет. Это всё яд.

Он ведь даже не понял, что это были веттиры. Драконы! Думал, что похитители. Думал, что это с ним что-то не то приключилось от их странной браги, какую они называли пивом.

Но он сам ни за что бы не поцеловал змеицу, если бы та не сменила облик. Он ведь сопротивлялся изо всех сил и почти ушёл. Потерял голову лишь тогда, когда увидел резкие брови, губы, что пересекал шрам, да тяжёлые чёрные косы. И от этого становилось ещё горше.

Ох, Ингрид! Что она делала с ним?

Прогнать бы её, больше никогда не пускать в свои мысли, да только она всё равно найдёт щёлочку, чтобы пробраться вновь. Не отпустит, пока не укутает плечи Зелёным покровом.

– Ох уж, как же я ненавижу змей, – наконец услышал Ситрик, совершенно пропустив мимо ушей всё, что Холь говорил прежде. – Хуже только пауки. Нет. Змеи всё-таки хуже! Или пауки? А уж эта Ракель…

А тот уж распалился и громким шёпотом корил распутную женщину, мешая разные наречия. Половину слов Ситрик и вовсе не мог разобрать.

– Холь, – окликнул он. – Тише ты. Разбудишь людей.

Седовласый зыркнул на Ситрика. Тяжело вдохнул и медленно выдохнул. В синих глазах его закипал красный огонь. Руки его сами собой пустились в пляс, и он потрясал пальцами, пытаясь не закричать. Но всё же Холь не сдержался.

– Да что змеи, ты куда, дурак, полез?! Я оставил тебя на один вечер, а ты угодил в лапы к драконам! – Холь сказал это громче, чем следовало, и храп за занавесью умолк, но слова уже лились сами собою, и зубы уже не могли сдержать этого потока. – О чём ты думал вообще? Лучше бы вернулся к Одену! Нет ведь! Пошёл куда глаза глядят да ноги несут. Тебе повезло, что они тебя живым оставили. Повезло, что сыты были. Иначе что мне пришлось бы делать? Косточки твои по дому их собирать?

Голос Холя грохотал, и Ситрик, вжавшись в кровать, выслушивал его с виноватым видом. Тени от его широких ладоней резво бегали по стенам, точно большие чёрные пауки.