После возвращения. Сборник эссе и прозы

Переводчик Павел Соколов

© Акико Ёсано, 2025

© Павел Соколов, перевод, 2025

ISBN 978-5-0067-4246-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Ёсано Акико: на перекрестке поэзии, прозы и гражданского слова

Творчество Ёсано Акико (1878—1942) – одна из самых ярких страниц японской литературы XX века. Хотя славу ей принес сборник «Спутанные волосы» (1901), ставший манифестом женской эмансипации в эпоху Мэйдзи, её проза и публицистика остаются не менее значимым – хотя и менее изученным – пластом наследия. В этих текстах, словно в разбитом зеркале, отразились все противоречия эпохи: от борьбы за гендерное равенство до пацифистского протеста против милитаризации Японии. Если поэзия Ёсано Акико активно переводилась и издавалась еще в советское время, то её проза и публицистика оставались уделом в основном ученых-японстов. Этот сборник ставит своей целью познакомить русскоязычных читателей с рассказами, повестями и эссе этой удивительной женщины.

Акико-прозаик – это прежде всего мастер «лирического документа». Её дневники стирают грань между исповедальностью и художественным обобщением, превращая частные переживания в универсальные символы. Короткие зарисовки вроде «Настоятеля храма» (1912) демонстрируют виртуозное владение техникой «живописания мгновения», где бытовые сцены обретают философскую глубину благодаря тонкой иронии и вниманию к телесности.

Особого внимания заслуживает уникальный синтез традиции и модерна в её стиле. Классические эстетические категории (моно-но аварэ, ваби-саби) наполняются у Акико новым содержанием: например, описание городской толпы в «Празднике в Сумиёси» передает то самое «очарование вещей».

Сегодня проза Ёсано Акико звучит поразительно современно. Её тексты – это не просто исторические документы, но живые свидетельства того, как искусство может стать оружием в борьбе за человеческое достоинство.

Послеполуденное время

Они не обменялись ни словом с тех пор, как вернулись после ленча на улице Клиши. Женщина достала из-под знакомого журнала на каминной полке расписание пароходных рейсов. Усевшись на диван, она рассеянно развернула листок, хотя все даты давно знала наизусть. Ей хотелось привлечь внимание мужа, найти повод для ссоры.

Ссора – всегда предопределённая победа, за ней слёзы, истерика, его растерянность. Сколько раз этот спектакль уже наскучивал, но всё же лучше, чем сидеть в тоске по дому, погружаясь во тьму.

– Ах, ах… – вздохнула она достаточно громко, чтобы муж у письменного стола у кровати услышал.

– Что случилось? – Он поднял лицо.

– Ах, ах… – На этот раз вздох был слащавым, а взгляд – заискивающим.

Обычно она сначала сдавалась, когда он отрезал: «Хочешь домой – так поезжай!». Но сегодня ошиблась в расчёте.

– Тебе одиноко?

– М-м. – Он снова уткнулся в книгу.

– Дай сигарету.

– На. – Левой рукой он протянул лавандовую коробку «Любана».

– Нет, закури мне её! – Он щёлкнул языком, достал сигарету, зажал в зубах и чиркнул спичкой с жёлтой головкой, похожей на тычинку.

Она молча наблюдала. Он машинально затянулся и снова погрузился в чтение. Она украдкой принесла коробку и спички на диван.

– Держи. – Он заметил и протянул сигарету.

– Не надо. – Она покачала головой.

– Прости.

– После таких слов? Ладно…

– Ты в последнее время стала тише. – Он отложил книгу.

– Да? – Её глаза наполнились слезами.

– Когда ты такая, кажется, будто мы снова в Японии.

Ей хотелось возразить: «Нет, не кажется!» – но слова застряли в горле, и она затянулась, чтобы скрыть молчание.

– Эта сигарета слишком крепкая.

– Купить «Сюи Кассель»?

– Не надо. – Она сделала улыбку.

Его вдруг потянуло приласкать её. Он сел рядом на диван. А ей снова захотелось ссоры.

– Я всё равно тебя ненавижу.

– Ну вот…

– Возьми, мне надоело. – Она протянула сигарету.

– Выбрось. Мне тоже не хочется.

Она встала, положила сигарету в пепельницу на столе и подошла к окну. Отодвинув ставни, облокотилась о железные перила высотой по грудь. Вдали на востоке виднелось небо, напоминавшее о безрассудстве, которое привело их сюда.

Белые облака спешили по бледно-серому небосводу. Высокий чёрный дом напротив с окнами лишь на одной стороне казался тюрьмой – сегодня особенно.

Соседские каштаны сбросили листья от жары – теперь их вид раздражал. Но дальнее дерево уже выпустило вторые редкие листья на чернильного цвета стволе.

Со стороны ворот по белой дорожке, как в парке, шёл тринадцатилетний слуга в белом переднике и охотничьей кепке.

Перед женщиной возникло лицо старшего сына, оставленного дома. Не отправила ли она детей по миру своей безрассудной заграничной поездкой? Не станут ли они такими же слугами?

Однажды утром она видела, как этого мальчика били по рукам. Её детям тоже уготована такая участь?

Гнев к мужу вспыхнул, как пламя. Оглянувшись, она увидела, что он снова сидит за столом и читает.

Слёзы капали на перила. Внизу, у корней длинного, выгнутого, как ветка икебаны, акации стояли две скамьи лицом друг к другу. На одной сидели хозяин Луи и испанская танцовщица. На низком столике лежали три рюмочки для ликёра, две пивные кружки и несколько бутылок.

Напротив – хозяйка Бланш и уборщица. Бланш, держа шпильку в зубах, поправляла причёску. Испанка в тёмно-синей кофте оживлённо болтала. У уборщицы выпали передние зубы, а клыки блестели, как у вампира.

Луи, видимо, возился в саду – на нём была только оливковая рубашка. Этот двадцативосьмилетний красавец уже лысел на макушке.

У испанки прозрачно-белая кожа с голубизной, чёрные глаза, густые брови, сохраняющие грозную тень даже при улыбке. Подбородок выдавался сильнее, чем у француженок.

Короткие волосы до шеи – обычное дело для танцовщиц, но такие густые и чёрные встречались редко. Пробор и кожа на висках казались ещё белее и голубее на фоне рыжеватых волос Луи.

Испанка, болтая, придвигалась к нему, а он, пугаясь, отстранялся. Женщина на третьем этаже невольно улыбнулась.

Уборщица вульгарно взяла пивную кружку, налила до краёв, попробовала на язык и поставила рядом. Испанка взяла рюмку для ликёра, и Луи налил ей, потом себе и предложил Бланш. Та замотала головой.

«Держит в доме семь-восемь молодых женщин – всех красивее меня, называет „мадемуазель“ или „мадам“… Должно быть, иногда злится», – подумала женщина у окна.

Настроение её вдруг улучшилось.

– Подойди сюда!

– Что там?

– Все в саду.

– Ага. – Он ответил без интереса.

– Испанка внизу красивая.

– Ты так думаешь?

– Ты её не знаешь?

– Иногда вижу.

«Наверное, в роскошном зале внизу, – подумала она. – Лежит на кровати, раскинув руки, распутница».

Хлопнула калитка, застучали шаги по плитам. Она высунулась.

– О, мадам, какая шляпка! – испанка звонко крикнула через низкую ограду.

Шляпа цвета роз прошептала «Добрый день» и исчезла на лестнице.

– Это же Кики! – удивилась женщина.

Он в ботинках, а она в туфлях. Он положил руку ей на плечо и выглянул.

– Уже вошла. Что случилось? И одета хорошо.

– Странно. – Он встретился взглядом с Луи.

– Добрый день. – Кивнул и отстранился.

Она отошла от окна и села на его стул.

– Танцовщица красивая?

– Наверное. Я плохо вижу, только силуэт.

Ей ненавистна его осторожность, эта невидимая стена между ними.

– А итальянка со второго этажа?

– Она тоже там?

– Нет. – Ответила резко.

– Пойдём сегодня в «Арлекин»?

– Если хочешь.

– Как скажешь – подумают, у меня там любовник.

Он сел на диван и взял сигарету.

– Лысый Киси, седой Гото…

– Чудесно! Ты считаешь себя самым достойным.

Она направилась к дивану. Постучали.

– Войдите.

Вошла горничная Мари, хихикая и мотая головой. Пришла убирать.

– Что с мадам Кики? – Он у окна спросил, пока она поправляла красное пуховое одеяло.

– Кики?

– Да, да.

Мари, поправляя одеяло, еле сдерживала смех.

– Где она?

Та закрыла рот, кивнула и указала на стену.

– По соседству, недавно.

– Да, да.

– О! – Они переглянулись.

– Уже родила?

Мари кивнула.

– Когда?

Она загибала пальцы:

– Две недели назад.

Ловко перевернула соломенный тюфяк. Женщина подошла и помогла заправить простыню.

– Мальчик? Девочка?

– Маленький мальчик.

– Безотцовщина крепкий? – Он опёрся о перила, выгнувшись. В соседнем окне мелькнула белая тряпка.

– Уехала в деревню.

Мари заправляла одеяло.

– Отправила к родне?

– Да, да.

– Рожала всё там же, под крышей?

– Да.

– Мужчина приходил?

– Нет, нет.

Ключи в грязном переднике Мари звякнули, когда она взяла пуховое одеяло с кресла.

– Бедняжка. – Женщина подошла к нему.

– Мадам Кики уже гуляет.

– Бойкая бабёнка. – Он скривился. Мари рассмеялась.

В дверях показалось длинное лицо Каваи.

– Входите.

Снизу позвали Мари.

– Обращается со мной, как с рабыней. – Буркнула она, уходя с веником и тряпкой.

– Простите за прошлый раз. – Каваи лениво опустился на диван.

– Это мне нужно извиняться. – Она улыбнулась, села на край кровати. Лучи из западного окна упали на её белые таби.

– Ямагути волнуется, не сердится ли жена. – Он вертел коробку «Любан».

– Глупости.

– Он робкий.

– Я тоже волновался. – Каваи опустил подбородок и посмотрел на неё.

– У него тогда болела голова, сам хотел уйти.

– Тебя жена не ругала?

Он засмеялся.

– Вздор.

Муж достал коробку сигар.

– Угощайся. – Поставил рядом с Каваи.

– Ага. – Тот взял одну, щупая кончик.

Она тоже взяла, протянула руку к ножу на столе, обрезала конец и подала мужу.

В последнее время она любила демонстрировать такие вещи при людях. Он считал это болезненным.

– У тебя же ничего нет. – Каваи развёл руками.

– Сегодня двадцатое?

– Кажется. – Он взглянул на неё.

– Да.

– Удивишься – я не написал ни строчки в этом месяце.

– Не удивлюсь. Ты всегда так.

– Хи-хи. – Он съёжился.

– Я не дурак, ничего не могу, не могу!

– Беда с тобой.

– У меня всего двести франков.

– Неужели правда двести?

– Сомнительно. – Рассмеялся Каваи.

– Мою жену выгнали бы из кафе за такие деньги.

– Вам, Каваи, достаточно просто смотреть на красивых женщин? – сказала она.

– По необходимости.

– Именно. – Поддержал муж.

– Дай ему коньяку и придвинь стул.

– Ага. – Она встала.

– Кто там? – спросил он, услышав шаги.

В дверях показалась Бланш, увидела гостя и поманила его. Женщина подвинула стол, поставила бутылку и рюмки.

– Сколько лет хозяйке?

– Говорит, на два года старше мужа.

Тёмный коньяк пролился на скатерть, словно кровь.

– Это не муж, а содержанка.

– Нет.

– Слишком любит мужчин.

Каваи смеялся, держа полупустую рюмку.

– Она весит двадцать кан, не меньше.

– Нет, она низкая, просто толстая.

Вошел муж, за ним Бланш. Волосы её были уже уложены.

Глаза и рот выражали одно – не красавица, но живая, смышлёная. Будь волосы вдвое длиннее, могла бы сойти.

Она была в полосатой хлопковой кофте.

– Подруга хозяйки принесла шляпки. Хочешь посмотреть?

– Да, можно.

– Если понравится – купи.

– Посмотрим.

Каваи пожал руку хозяйке. Бланш болтала, корча рожи.

Та достала из бумажного пакета на кровати шляпу из пурпурного бархата с двумя шёлковыми хризантемами и белой вуалью.

– Красиво. – Обрадовалась женщина.

Бланш надела шляпу ей на голову. В зеркале отразилось лицо, помолодевшее на семь-восемь, нет, на десять лет.

– Сколько? – спросила она девичьим голосом.

Хозяйка сказала: пятьдесят франков.

– Слишком дорого.

– Если хочешь – бери.

– Но…

– Не хочешь – отдай.

– Тогда отдам.

Бланш, выслушав объяснения, кивнула:

– Меня часто просят о таких услугах.

Она ушла со шляпкой.

– Вечером пойдём в «Тома» или «Эйхай». Может, уже привезли сакэ.

– Да.

Она ответила на автомате, ещё не очнувшись от того впечатления, которое произвела на нее шляпка.

– Мадам, надо было купить, – сказал Каваи.

После возвращения

На станциях Хамамацу, Сидзуока, а потом Ямакита, Кодзу – сколько их уже промелькнуло за окном! – каждый раз слышались объявления, но усталое тело Кёко и её притуплённые нервы не реагировали на них. Лишь когда назвали «Хиранума», её сердце слабо дрогнуло. Точно так же, когда корабль миновал Порт-Саид и Коломбо, перед самым прибытием в Сингапур, её охватывала надежда: а вдруг там уже ждут весточки от любимых детей? Теперь же она ждала, что здесь, на этой станции, её встретят родные.

Спутниками Кёко были владелец магазина «Бунъэйдо» Хатао и Араки Хидэя, литератор, племянник её мужа Судзуки Сюдзана, лет на пять-шесть младше её. Услышав что-то от Хидэя, Хатао кивнул:

– Ах да, точно, они должны быть здесь.

Он встал, открыл дверь вагона и вышел. Хидэя последовал за ним. Мелькнувший в проёме белый подол длинного пальто, наверное, принадлежал ему. Кёко лежала, полузакрыв глаза полотенцем со льдом, приложенным ко лбу.

– А, вот и наш мальчик приехал! – донёсся издалека голос Хатао.

И в тот же миг слёзы потекли из её глаз. Чуть позже, приподняв лёд, она смущённо огляделась. Ни новых встречных, ни прежних спутников не было видно. Двое журналистов, севших с ними в Кодзу, сидели напротив. Кёко заранее извинилась перед ними, что из-за болезни не сможет поддерживать разговор. Теперь, боясь, что её внезапная бодрость покажется им странной, она осталась лежать, не двигаясь. В открытую дверь вагона врывался холодный ветер.

– Теперь мы спокойны. Хотя, честно говоря, мы очень волновались, не зная, как вы себя чувствуете.

– Вы приехали вовремя, несмотря на то, что пароход прибыл на день раньше. Вы, наверное, устали?

– Что вы, Араки даже до Кобэ доехал, а потом сопровождал нас всю дорогу.

– Правда? Хидэя?

За окном поезда Хатао и Киёси обменивались этими фразами.

– Здравствуйте!

– Как поживаете?

С этого приветствия начался разговор Хидэя с его дядей Киёси, которого он не видел четыре или пять лет. Они оживлённо беседовали, радостно придвинувшись друг к другу.

– Мальчик, во сколько ты встал сегодня? – спросил Хатао, обойдя стоявших, а затем обратился к Мицуру.

– В пять, – бодро ответил Мицуру.

– В пять? Как рано! А другие дети, девочки, они в Синбаси?

– Син и Эйко дома.

– Остальные приехали?

– Не знаю, – Мицуру слегка склонил голову.

– Конечно, приехали!

– Правда, господин Хатао? – сказал Мицуру тонким, почти девичьим голосом.

– Ты рад, мальчик?

– Хм… Господин Хатао, а где мама? – спросил Мицуру с беспокойством.

– Вон там, – Хатао указал на вагон через два от них.

– Как я рад, господин Хата!

Но Мицуру не бросился туда.

Когда уставшая ждать Кёко закрыла глаза, все вошли в вагон, и поезд тут же тронулся.

– Благодарю вас за то, что приехали так рано. И за заботу о детях в наше отсутствие. Ваша доброта навсегда останется в моём сердце.

Кёко уже сидела, поставив ноги на пол, а лёд, прежде лежавший на лбу, теперь покоился на её ладонях, сложенных на коленях.

– Как хорошо, что ваша болезнь оказалась не такой серьёзной. Мы боялись, что вы будете в гораздо худшем состоянии.

Затем Киёси мягко сказал Мицуру, который стоял перед ним и улыбаясь смотрел на мать:

– Мицуру, ты не поздоровался?

– Мама, добро пожаловать домой! – Мицуру покраснел.

– Мицуру… – лицо матери тоже залила краска.

Мицуру тут же отошёл к Хатао, сидевшему напротив. Кёко снова прилегла.

– Дома Тэру-сан тоже волновалась. В письме из Парижа, кажется, всё было слишком преувеличено…

Кёко говорила с трудом, задыхаясь.

– Может, вам лучше помолчать? Мы всё узнаем потом, – вмешался Киёси, видя её состояние.

– Да… – она кивнула.

Но через две-три минуты Кёко снова заговорила:

– Знаете, я даже злилась на вас. Там, когда мне захотелось вернуться… Помните первое письмо из Парижа, где меня звали обратно? Как раз тогда вы приехали и поддержали эту идею. И я подумала, что это из-за вас во мне что-то перевернулось…

Она говорила тем же слабым голосом.

– А, правда? Хм, правда? – Киёси отвечал, как посетитель в больнице, наполовину из вежливости.

– Позовите Мицуру, – вдруг попросила Кёко.

– Мицуру, разве ты не подойдёшь к маме?

– Что?

Дядя немного подвинулся, давая Мицуру место рядом.

– Все в Синбаси? – Кёко взяла Мицуру за руку.

– Син и Эйко не приехали.

– И не нужно. Они ещё маленькие.

Она посмотрела на Мицуру взглядом, словно хотела убедиться, что он – её самый старший и самый важный ребёнок.

– Мидзуки и Ханаки уже не плачут по ночам?

– Не знаю, я в школе. Тётя, я третий.

– Мицуру… что?

– Я третий, тётя. А Такаши – четвёртый.

Кёко стало грустно от того, что Мицуру путался в словах и даже не замечал этого. На этот раз слёзы были холодными.

– Хидэ-сан, ты видел «Китано-мару»? – Мицуру обратился к кузену.

– Ага, видел.

– Что больше – «Ариоль» или он?

– Конечно, «Китано-мару».

В словах сына Кёко услышала отголоски той хмурой весенней ночи, когда она, одинокая, покидала северный порт Японии на русском корабле. Ей вспомнилось, как уже тогда, в тот момент, ей отчаянно хотелось вернуться.

Перед прибытием в Синбаси она хотела умыться, но это казалось невозможным. Всю ночь на «Китано-мару» она металась в постели, и теперь даже переодеться было невмочь. Её нынешнее состояние, когда не осталось сил ни на что, казалось ей жалким.

Журналисты незаметно исчезли. Хатао и Хидэя пересчитывали ручную кладь, решая, что отправить с доставкой.

Кёко представила, как скоро увидит Мидзуки, Ханаки и Такаши, и её охватило желание заплакать. Чтобы отвлечься, она заговорила с Киёси:

– Мне так плохо, что я даже не умылась.

– Ничего, всё в порядке.

– Как поживают Каору и Тиэко, ваши девочки?

Она покраснела, вдруг осознав, что до сих пор не вспоминала о племянницах.

– Они в порядке.

– Наверное, уже большие?

Собственные слова показались ей неестественными.

– Я очень люблю Тиэко, – сказала она, но это прозвучало неуместно.

После жизни в мире, где никто, кроме мужа, не понимал её языка, после тридцати восьми дней на корабле, где она лишь отдавала приказания стюардам и stewardess, не ведя нормальных разговоров, теперь даже обычная беседа давалась ей с трудом.

Слёзы, которые она сдерживала с самого утра, казалось, вот-вот хлынут, как те страшные волны океана. Но это была не печаль, смешанная с радостью, а горечь от осознания, что они с мужем не смогли вернуться к детям вместе.

Радость от встречи с детьми, которых она так ждала, теперь, когда они были рядом, казалась ей не такой уж значительной.

– Тётя! Мама, мы уже в Синбаси! – Мицуру подошёл к матери.

– Мы приехали, – сказал Киёси.

Кёко была бесконечно рада, что Мицуру не стал таким большим, как она представляла. Зато Мидзуки и Ханаки казались ей выше, чем должны были быть. От этого на глаза навернулись слёзы.

Её собственный вид в лиловой накидке поверх алого нижнего кимоно с ватой казался ей жалким и нелепым.

– А Такаши? – оглянувшись, спросила Кёко.

– Такаши, где ты?

Тэру, стоявшая в двух шагах, подвела Такаши.

– Такаши.

– У-у… добро пожаловать домой.

Его лицо и голос почти не изменились. Кёко вдруг поняла, что женщина в тёмных очках, с которой она иногда разговаривала, – это Нацуко из Минами.

– Как я рада, что вы не изменились, миссис Минами.

– Минами тоже хотела приехать, но у неё была обязательная лекция. Вот я и пришла одна. Все так рады вашему возвращению! Поздравляю вас, мадам!

Нацуко говорила тихо, но быстро.

– Можно вас сфотографировать? – один из журналистов привёл фотографа.

– Нет, я ещё даже не умылась, – Кёко словно обращалась и к Тэру, и к журналисту.

Она положила руку на плечо Нацуко, пряча лицо.

– Вот так… – прошептала она.

– Это проблематично, – громко сказала Нацуко, чтобы слышал фотограф.

Тэру с ужасом смотрела на исхудавшее лицо Кёко.

У турникета её ждали супруги Хираи, литератор Тояма и другие знакомые. Был и Оцука, ученик Сюдзана, работавший клерком на бирже. Пришёл и Кобара, старый друг, которого они с Сюдзаном не видели со времён их первой совместной жизни в Сибуя больше десяти лет назад.

Все говорили, что её возвращение было неожиданным, но радостно, что она выглядит не такой истощённой, как ожидалось. Кёко отвечала невпопад, раздражаясь на себя, но вдруг весело воскликнула:

– Говорят, ваш новый роман имеет большой успех, господин Хираи!

– В последнее время мне просто нестерпимо хочется писать, – улыбнулся Хираи. Его жена прикрыла рот рукой, смеясь.

– Я заказал экипаж, – Киёси повёл Кёко к подъезду.

Пассажиры с любопытством смотрели на эту тридцатилетнюю женщину.

– Мицуру всё время путает и называет меня «тётей», – сказала Кёко Тояме, садясь в экипаж. Голос её дрожал.

– А, правда? – широко улыбнулся Тояма.

Мидзуки села перед матерью. Ханаки, похоже, тоже хотела сесть к ним, но оказалась в экипаже с тётей.

Коляска тронулась в сторону Кодзимати. Сколько раз за границей Кёко представляла себе эту картину: Мидзуки на её коленях, а вокруг – улицы родного города.

Дети всегда волновали её в порядке старшинства: Мицуру, Мидзуки, Такаши, Ханаки, Син, Эйко. Хотя Мидзуки была младшей из двойни, она росла быстрее, развивалась раньше, и родители считали её старшей. Она была красивой. Ещё младенцами за неё спорили служанки, каждая желала носить её на руках.

Глаза Мидзуки были точь-в-точь как у Кёко, и ей казалось, что именно в дочери продолжается её жизнь. Сегодня первой, кого она должна обнять – это Мидзуки.

– Ты была умницей? – заглянув в лицо дочери, спросила Кёко.

– Да, – неуверенно ответила Мидзуки.

В её больших глазах застыли слёзы. Увидев это, Кёко тоже стало грустно. Полотенце со льдом, взятое из поезда, она всё ещё держала в руках. Холодные капли, сочившиеся между пальцев, напомнили ей унылые деревья Хибия в конце октября, мимо которых они сейчас ехали.

– Брат, когда папа вернётся, я поеду встречать его в Кобэ.

– Я тебя провожу.

– Мне не нужен брат, я поеду с мамой.

– Ну и поезжай. Я всё равно скоро буду ходить в школу один. Можешь идти первым.

– Нет, брат!

– Перестань, командир.

Во втором экипаже они препирались, пока не свернули на Миякэдзака.

Проезжая по новой дороге от Кодзимати до Итигая, Кёко вспомнила, как месяц назад ходила с детьми в баню и каждый раз думала о предстоящей разлуке. Эти воспоминания сочились из сердца, как капли тающего льда. Она вспомнила и того, кому жаловалась на это в Париже.

За поворотом уже виднелись ворота дома Мисака.

– Ба-а-абуля! – раздался за забором детский голос.

Тот же возглас, но ниже, повторил мальчик. Высокий голос принадлежал девочке, низкий – мальчику.

В этот момент Кёко вспомнила письмо от Тэру, где та писала, как полюбила Эйко, но ни слова не упомянула о Сине. А ещё – как Эйко выгибалась и кричала «Не хочу!», когда Кёко пыталась взять её на руки.

Сердце её сжалось: не получилось ли так, что Эйко затмила Сина в любви тёти?

– Надо скорее обнять Сина! – невольно потянулась она вперёд.

– До-о-омой! – с грохотом открылись ворота.

Пока кучер помогал Мидзуки выйти, Кёко почти упала, переступая порог.

В прихожей стоял Син, улыбаясь и потупив взгляд. Эйко смотрела на мать бледными, почти белыми глазами, кривила губы и пряталась за ширмой. Она почти не выросла. Син же подрос сантиметра на три.

Появилась и круглолицая служанка лет семнадцати-восемнадцати.

– Син-бо…

Услышав голос матери, Син вытянул руки в рукавах-«трубочках» вперёд, как ружьё, сжал губы и убежал внутрь.

– Давай я тебя обниму, Син-бо!

Кёко побежала за ним. Ей нравилось бегать по комнатам вслед за сыном.

Между белыми, жёлтыми хризантемами и розовыми георгинами стояли семь-восемь тёмно-красных целозий.

Над ними возвышалось дерево с крупными листьями, похожими на лавровые, и гроздьями кораллово-красных ягод у основания. После пышных южных цветов Сингапура и Гонконга скромные растения родной страны навевали тоску.