Ответственность за финансирование терроризма: уголовно-правовое и криминологическое исследование

§ 1. Гносеологические основы становления и развития ответственности за терроризм и его финансирование в России.[2]

Учитывая, что финансирование терроризма – это лишь составная часть террористической деятельности, которая не может существовать без самого террора, считаем целесообразным рассмотреть гносеологические предпосылки возникновения и развития ответственности за деяния, содержащие в себе признаки этого сверх общественно опасного явления. Изучение становления и развития права, доктрины в области противодействия преступности через призму исторического толкования выступает в качестве эффективного средства понимания современной правовой системы[3], что и подчеркивает необходимость проведения такого исследования. Выявление концептуальных признаков, раскрывающих сущность терроризма, на различных исторических этапах развития российской государственности позволит выработать направления по дальнейшему совершенствованию национального антитеррористического законодательства, в том числе и в вопросах борьбы с финансированием терроризма. Актуализирует необходимость проведения ретроспективного исследования и отсутствие в современной науке единого мнения о времени возникновения терроризма[4].

Первая группа ученых отождествляет этот момент с закреплением в национальном законодательстве однокоренных дефиниций[5]. Определяя дискуссионность такого подхода, полагаем, что он может ассоциироваться лишь с зарождением самостоятельного направления юридической техники, давшего начало использованию в нормотворчестве однокоренных с террором понятий. Например, в России понятие террора впервые было закреплено в Постановлении Совета Народных Комиссаров от 5 сентября «О красном терроре»[6]. Однако само рассматриваемое явление зародилось намного раньше, что и будет нами представлено, а также аргументировано в этом параграфе.

Согласно следующему подходу зарождение терроризма как самостоятельного феномена связано с Французской революцией 1793 года. В частности, представители якобинской диктатуры, установившейся на тот исторический момент во Франции, ввели в оборот слово «террор», употреблявшееся ими при характеристике публичного захвата власти[7].

Предлагаемая точка зрения интересна тем, что она открывает этап зарождения и использования понятия «террор» в мировой научной и законодательной практике. Однако, по нашему мнению, это лишь констатирует переход рассматриваемого явления на новый уровень, в рамках которого была предпринята попытка систематизировать его признаки и дать название.

Поскольку террористическая деятельность уходит своими корнями в глубокую древность, в доктрине сформировалось мнение о том, что терроризм выступает в качестве неотъемлемой части борьбы за власть, и поэтому его зарождение связывается с моментом появления института государственности[8]. Это наиболее распространенная точка зрения. Именно поэтому к ранним формам противоправной деятельности, содержащей в себе признаки терроризма, целесообразно относить деяния, направленные на свержение власти и убийство политических лидеров.

В целом разделяя вышеназванный подход, который на соответствующих исторических этапах обретал и правовое закрепление преступлений террористической направленности (и Россия также не стала исключением), хотелось бы подчеркнуть, что возникновение терроризма следует связывать с образованием государств и разделением общества на классы.

Институт государства породил легализацию власти меньшинства над большинством, приносящей материальные выгоды и дающей возможности достижения целей всеми средствами, доступными на конкретном историческом этапе. Это обстоятельство стало причиной появления несогласных с политикой меньшинства, стоящего во главе государства.

Желание овладеть властью оправдывало любые средства, применяемые террористами, например, такие как взрыв, поджог, убийство и иные общеопасные способы. Использование радикальных методов противостояния усиливало позиции террористов, подрывая при этом авторитет правящих сил и безопасность государства.

Например, П.А. Кропоткин считал, что терроризм в России был порожден политической борьбой, происходящей на конкретном историческом этапе: «Он жил и умер. Он может вновь воскреснуть и вновь умереть»[9]. Именно поэтому российский террор имеет свою историю, неразрывно связанную с историей государства в целом, а также особенностями общественного и государственного развития. Он всегда сопровождался огромными масштабами применяемого насилия.

По мнению же А.А. Королева[10], история террора в России связана с жизнью революционеров, так называемых «бомбистов», использующих насилие для достижения своих целей[11].

Учитывая вышеизложенные обстоятельства, следует констатировать, что «террор» всегда имеет политический оттенок и особым образом проявляется в периоды обострения политических и социально-экономических противоречий. Именно поэтому рассматриваемое явление можно обозначить как фундаментальную проблему, существующую на протяжении всей истории развития человечества.

Первые проявления терроризма в древнерусском государстве совпали с возникшей после смерти Владимира Святославовича борьбой князей за власть. Противостояние наследников породило народные восстания, подорвавшие авторитет Киевского княжества и усилившие власть отдельных феодалов.

Чаще всего свое проявление он находил в совершении убийств политических лидеров государства. Так, убийство князей Бориса и Глеба, спланированное их братом Святополком, предоставило ему возможность стать главой княжества[12].

На том историческом этапе под охрану закона во главу угла ставились интересы государства. Именно поэтому в основной своей массе наказуемыми были деяния, причиняющие ущерб правящему классу. К ним относились: измена, восстание против князя, переход на сторону врага. Подчеркивая высокую общественную опасность преступлений, посягающих на государственную власть, законодатель рассматриваемого исторического периода установил наиболее суровый вид наказания за их совершение – смертную казнь[13].

На основе вышеизложенного можно сделать вывод, что уже в то время преступления, содержащие в себе признаки терроризма, приняли огромный размах и причиняли серьезный ущерб наиболее значимым ценностям и благам. Но тогда еще не существовало совершенной правовой базы, регулирующей эту сферу отношений, поэтому единственным вариантом предотвращения негативных проявлений было ужесточение ответственности.

Хотя правовые акты периода до XVI в. содержали определенную регламентацию таких деяний, более совершенные законодательные решения в области противодействия антигосударственной преступности приходятся на эпоху развитой государственности.

Уже в Русской Правде можно усмотреть закрепление признаков деяний террористической направленности. Так, Краткая редакция Русской Правды в ст. 19 устанавливала ответственность за убийство княжеского подданного[14]. Отдельной уголовно-правовой охране были подвержены и лица, не являющиеся представителями княжеской власти, но находящиеся от князя в непосредственной зависимости[15]. Схожие нормы имелись и в Пространной редакции Русской Правды, но уже в существенно большем объеме. Так, например, ст. 3 закрепляла аналогичную вышеназванной форму преступного поведения. Однако в отличие от Краткой редакции убийство представителя княжеской власти наказывалось вдвое суровее, чем убийство «простого человека»[16]. Этот подход дает нам возможность с уверенностью утверждать о том, что виновный, посягая на жизнь официального представителя княжества, затрагивает и безопасность государства, что и легло в основу такой дифференциации. При этом не только усилилась, но и расширилась ответственность за убийства других представителей княжества, таких как: княжеские слуги, конюхи, приказчики, повара (ст. 11–15 Пространной редакции Русской Правды)[17]. В рассматриваемых нормах ясно и четко выражены основные принципы феодального права – права привилегий.

Исследование Русской Правды в двух самостоятельных ее редакциях показало происходящие на рассматриваемом историческом этапе социальные и правовые сдвиги в области охраны интересов правящего класса. Основной причиной усиления ответственности за совершение деяний, непосредственно посягающих на государственную безопасность и содержащих в себе признаки террора, стало углубление классовых противоречий.

Следующий этап развития законодательства в области борьбы с преступлениями, содержащими в себе признаки терроризма, был ознаменован принятием Судебника 1497 г. Его отличительной чертой от ранее действующих источников права является четкая кодификация норм в области борьбы с антигосударственными деяниями.

Судебник стал эффективным инструментом легитимной борьбы с проявлениями, ставящими под угрозу становление нового политического образования. Защищая интересы правящего класса, Судебник ввел повышенную ответственность за нарушение феодального правопорядка. Так, в частности, выделялись самостоятельные категории лиц, выступающих против феодального гнета, – «ведомые лихие люди», «крамольники». Крамольники характеризовались совершением преступлений, основанных на политической мотивации и ставящих под угрозу безопасность государства. Ведомые лихие – это лица с заранее сформированным умыслом, выступающие против господствующего класса и совершающие деяния, содержащие в себе признаки душегубства, повторной татьбы, убийство государя, господина или землевладельца, поджог и другие деяния[18]. Они обладали принципиально отличающимся друг от друга уровнем общественной опасности, но при этом карались только смертной казнью. До казни в качестве обязательной меры к виновным применялись пытки. Считаем это беспрецедентной мерой по причине применения исключительной меры наказания, не в зависимости от тяжести совершенного преступления, а лишь основанной на характеристике виновного. В данном случае мы соглашаемся с мнением профессора Л.В Черепнина, отметившего, что все это свидетельствовало об усилении классового террора[19].

Ярким примером преступлений террористической направленности может быть «крамола», закрепленная в ст. 9 Судебника 1497 г[20]. Анализируемая норма была включена в Судебник из Псковской судной грамоты[21]. К крамоле относились два принципиально отличающихся друг от друга деяния: измена родине и посягательство на монарха. Причем само посягательство становилось преступным уже на стадии обнаружения умысла, что свидетельствовало о соответствующей расстановке объектов уголовно-правовой охраны и приоритете государственных интересов. Причиной усиления репрессий за выступления против феодального строя стала государственная централизация, характеризующаяся укреплением аппарата власти.

Анализируемый правовой памятник впервые в истории развития Русского государства взял под охрану непосредственно государственную безопасность. Была предпринята попытка определения круга деяний террористической направленности, подчеркнувшая значимость законодательной охраны государственного строя. Причем причиной такой жестокой борьбы за политическую стабильность являлось классовое противостояние, которое усиливалось не только в сельской местности, но и в городе.

Следующий исторический этап развития российского уголовного законодательства был связан с разработкой и принятием Судебника 1550 г. В целом в его основу был положен Судебник 1497 г. Однако основной отличительной его чертой стало усиление ответственности за преступления, содержащие в себе признаки терроризма, по причине обострения классовой борьбы. В качестве основной идеи Судебник определял охрану феодального порядка и господствующего класса. На это указывают следующие признаки, закрепленные в статье 61 Судебника: «государьскому убойце…», «градскому здавцу…», «подметчику…», «коромольнику…»[22].

Полагаем, что в основу их криминализации были положены соответствующие мотивы и цели, которые могут быть вычленены исходя из специфики построения объективной стороны. Именно они непосредственно указывают, что посягательства происходят на интересы государственной власти. В отличие от ст. 9 Судебника 1497 г., в рамках анализируемой нормы криминализировались два новых деяния, включенных в вышеназванный перечень деяний. К ним относились «сдача города врагу» и «подмет»[23].

В рассматриваемый исторический период эта статья представляла собой универсальную, унифицированную норму, берущую под охрану государственную безопасность. В первую очередь об этом свидетельствует безальтернативное наказание, закрепленное в ней, – смертная казнь.

Об актуальности и целесообразности расширения репрессий в отношении лиц, совершающих преступления, содержащие в себе признаки террора, могут свидетельствовать ряд исторических фактов.

Яркий пример – введенная в 1564 г. опричнина Ивана IV. Поход опричников на Новгород в 1570 г. подорвал авторитет власти и создал благоприятные условия для посягательств со стороны противников, в результате чего началась война с Ливонией[24].

Проведенный анализ средневекового законодательства приводит к выводу об отсутствии четко сформированного антитеррористического законодательства по следующим причинам. Во-первых, инструменты юридической техники, используемые при разработке нормативных актов, в основной своей массе были построены на принципе унификации, а не систематизации деяний. Во-вторых, террор по своей сути был инструментом государственного управления[25] и поэтому в полном объеме не мог рассматриваться как противоправный.

В рамках Судебника 1589 г.[26], в целом сохранившего положения Судебника 1550 г., наметилась тенденция разделения деяний по признакам субъекта преступления. Это имело особое значение и при правовой оценке преступлений, содержащих в себе признаки террористической деятельности[27].

Следующим правовым памятником, устанавливающим ответственность за деяния террористической направленности, стало Соборное Уложение 1649 г. Анализируемый нормативный правовой акт можно назвать первым систематизированным источником права в России, включившим в себя главы, посвященные регулированию конкретных спектров общественных отношений. Перечень норм в нем имел системный характер.

В основу его построения была положена значимость регулируемых правоотношений[28]. При этом охране государственных интересов придавалось особое значение. Правовое регулирование обеспечения государственной безопасности закреплялось во второй главе Уложения. Так, статьи с первой по четвертую содержали составы государственных преступлений. Полагаем, что расположение норм в Уложении четко дает нам представление о характере и степени общественной опасности этих деяний. С учетом концепции, заложенной в главе 2 Уложения, уголовно-правовой охране были подвержены жизнь и здоровье государя[29].

О таком приоритете свидетельствовал и момент окончания преступления. В частности, преступным считалось обнаружение умысла на посягательство против жизни или здоровья государя[30].

Статья 2 Уложения включала в себя признаки преступлений, ранее закрепленных в ст. 9 Судебника 1497 г. и ст. 61 Судебника 1550 г. и в отличие от ранее действующих исторических памятников, по аналогии с первой статьей, деяние признавалось преступным на более ранних стадиях его совершения (обнаружения умысла и приготовления к преступлению).

Измена и сдача городов были самостоятельно криминализированы в ст. 3 Соборного Уложения. Поджог двора или города с целью сдачи неприятелю также выделен в отдельный состав преступления. В отличие от простого поджога[31], который нес лишь материальное взыскание, совершение вышеназванного деяния не влекло наложения экономических санкций.

Весьма интересна система наказаний за совершение преступлений, содержащих в себе признаки измены. Особые условия его назначения отдельно прописывались в ст. 5 и 6 анализируемого исторического памятника[32].

Во-первых, впервые в российском уголовном законодательстве деяния, содержащие в себе признаки террора, начали включать в себя и экономические санкции, например, поместье и имущество виновного в полном объеме изымалось в доход государства. При этом их применение стало обязательным, что переводило их в разряд безальтернативных.

Полагаем, что применение этого инструмента стало началом в области подрыва экономических основ преступности террористической направленности.

Во-вторых, в случае пассивного соучастия[33] близких родственников в совершении деяния они также подвергались смертной казни, вне зависимости от их возраста.

В целях усиления охраны государственного строя противоправным стало и недоносительство о готовящемся государственном преступлении, вне зависимости от наличия или отсутствия семейно-родственных связей (ст. 19 Уложения).

Все рассмотренные нормы в качестве наказания предусматривали лишь смертную казнь, что указывает на сохранение правовых традиций в области охраны государственной безопасности.

Для укрепления своих позиций власть пошла по пути создания и поощрительных норм. В частности, ст. 15 Уложения устанавливала вознаграждение за убийство или поимку государственного изменника[34]. Причем объем «жалования» в законе определен не был и устанавливался по усмотрению государя исходя из полученного имущества, изъятого у виновного.

Самостоятельно наказывались и посягательства на должностных лиц и органы государственного управления (ст. 21 Соборного Уложения).

Подводя итог исследованию Соборного Уложения 1649 г. в области регламентации ответственности за деяния террористического характера, хотелось бы подчеркнуть, что в нем впервые в российском законодательстве была разработана целостная система запретительных и поощрительных норм, направленных на противодействие таким преступлениям. Мы полностью разделяем мнение М. Ф. Мусаелян о том, что именно Соборное Уложение 1649 г. в Средневековье и заложило базу противодействия террористическим проявлениям[35]. Все вышеизложенное дает нам основание констатировать, что Соборное Уложение 1649 г. открыло новый этап развития российского уголовного законодательства в области противодействия терроризму.

Следующим значимым периодом развития российской политики, экономики и права стала реформаторская деятельность Петра I, в том числе и в сфере уголовного судопроизводства. На данном историческом этапе обострялась классовая борьба. Именно по этой причине Петр I усиливал противодействие террору[36]. Приоритетным в рассматриваемой области стало уголовное право, устанавливающее наиболее суровые наказания за посягательства на царя и основы феодального строя.

По личному решению Петра I, утвержденному указом от 1723 года, все преступления разделялись на две группы: государственные и другие[37].

Артикул Воинский включал в себя три главы, в рамках которых были сосредоточены и систематизированы деяния, посягающие на основы абсолютизма.

Наиболее тяжкими преступлениями, содержащими в себе признаки террора, являлись посягательство на императора, измена и бунт. Лиц, их совершивших, называли «чрезвычайными ворами»[38]. При этом обнаружение умысла также признавалось преступным[39].

К виновным в совершении антигосударственных деяний применялась смертная казнь и конфискация имущества как обязательные и безальтернативные наказания.

Следует отметить, что в названном нормативном акте было продолжено развитие поощрительных норм в области противодействия преступлениям террористической направленности. Так, например, лицу, сообщившему о возможных посягательствах на императора, либо о готовящемся бунте или измене, устанавливалось вознаграждение[40].

Развитие репрессивных методов борьбы с преступлениями террористической направленности характерно и для Морского устава[41], что указывает на сохранение концепции, заложенной еще в Соборном Уложении 1649 г. Однако отличительной чертой Артикула Воинского стало закрепление рассматриваемой группы деяний в нескольких главах, что свидетельствует о зарождении нового направления систематизации уголовного законодательства и о переоценке значимости объектов уголовно-правовой охраны. Исходя из названий глав 3, 16 и 17 Артикула, можно сделать вывод о том, что террористические деяния посягали на следующие три самостоятельные группы общественных отношений в сфере: 1) обеспечения безопасности императора (глава 3), 2) государственной безопасности (глава 16) и 3) общественной безопасности и общественного порядка (глава 17).