Человек в зеленой лодке

Настя

Вот он. Большой магазин с непроницаемо-темными витринами. По диагонали – светящаяся надпись «Клеопатра». Надо собраться с духом и войти. Татьяна Васильевна подумала, что вот уже третий секс-шоп, а смущение не проходит, нарастает от магазина к магазину. Наверное, это из-за продавщиц, излишне бодрых, задающих много вопросов, на которые она не в силах ответить.

Краем глаза Татьяна Васильевна заметила в соседнем магазинчике витрину с молочными продуктами, автоматически вошла и купила бутылку кефира. Обыкновенность действия успокоила, и она вернулась к секс-шопу. Три ступеньки крыльца как Джомолунгма. Открыла дверь и вошла.

Любочка, продавщица в «Клеопатре», белокурая девушка с удивленными глазками, только развела в стаканчике картофельное пюре с луком и сухариками, собиралась поесть, покупателей в четвертом часу дня не было. Заметив женщину, она задвинула картошку в глубину полки, вышла из-за прилавка и спросила: «Что вас интересует?». Милое лицо девушки понравилось Татьяне Васильевне, стеснение отступило, и она сказала:

– Куклы. Куклы-женщины.

Помолчав секунду, добавила:

– Мне сказали, у вас хороший выбор.

Любочка изумилась, но без промедления повела покупательницу в другой, маленький, зал. На ходу она заметила, что женщина еще нестарая, чуть больше пятидесяти, измученная и плохо одетая. Волосы забраны под темную шапочку, а пальто… точно таким же Любина бабушка под Тверью укрывала огурцы в парнике вот уже лет пять, наверное. Люба стала открывать коробки, вытаскивать сдутых барышень и представлять их по очереди:

– Линда – платиновые волосы, голубые глаза. Миранда – рыженькая. Джессика с длинными волосами и чуть дороже. Колин – серые глаза, шатенка.

Женщина слегка растерялась. Ей понравились две куклы: вот эта блондинка – у нее красивое лицо, и вот эта с длинными волосами. Она спросила у Любочки:

– А вы бы какую выбрали?

Любочка подумала немного и сказала:

– Ни ту, ни другую, наверное. Понимаете… Ведь чего человеку хочется от куклы? Чтобы она как можно больше напоминала настоящую женщину. А эти красивые, конечно, но как Барби, что ли. А вам не нравится вот эта – с русыми волосами? Она проще смотрится, но это и лучше.

Татьяна Васильевна взяла в руки сдутую голову шатенки. Ничего, вроде. Русые волосы пострижены в каре. Любочка предложила ее надуть. Достала насос, включила.

В надутом состоянии шатенка стала гораздо лучше. Осмотрев ее, Татьяна Васильевна сказала:

– Хорошая девушка.

Любочка улыбнулась. Потом они надули еще и блондинку Линду. Посадили рядом. Русая кукла, и правда, выглядела человечнее. И моложе. Блондинке, казалось, должно было быть лет тридцать пять. Татьяна Васильевна решилась:

– Да, вот эту русую я бы хотела.

Любочка пошла выписывать чек, а перед этим протянула Татьяне Васильевне инструкцию к Колин. Женщина аккуратно развернула бумагу и принялась читать: «Прекрасные длинные ноги, мягкое мясистое тело, шелковистые короткие волосы, зрелая молодая грудь, любовный рот, покатые бедра…». Татьяна Васильевна перевела озадаченный взгляд на куклу. А она и не подозревала… «Невероятно сильная, – значилось дальше, – всегда готовая для секса, она сексуально безумна, чрезвычайно активна! Ее аппетит ненасытен! Перед употреблением надуть через специальный клапан. Не использовать для сушки электронагревательные приборы и газовую плиту. Хранить в недоступном для детей месте». Татьяна Васильевна, согласно качая головой, повторила: «На батарее сушить нельзя».

Она шла по улице и вспоминала, когда последний раз совершала такую дорогую покупку. Да, два года назад. Это был плеер с наушниками и стоил он гораздо дешевле.

Теперь, думала она, надо разобраться с одеждой. Юбка есть, ее забыла у Татьяны Васильевны дочь подруги из Нижнего, когда приезжала на несколько дней посмотреть столицу. Хорошенькая такая юбочка, джинсовая с белой строчкой.

На рынке недалеко от дома она нашла лоток с нижним бельем. Выбрала кружевные трусики за сто рублей. Покупательница рядом зашептала ей: «Да они на один раз, купила дочери, а они по швам прямо тут же полезли». Татьяна Васильевна спокойно подумала, что для нее это нестрашно, ведь живые девочки ходят, встают, садятся, а барышня в сумке всего этого делать не будет.

Теперь лифчик. Самый дешевый – четыреста пятьдесят рублей. Тут нужно было поразмыслить, можно ли без него обойтись. Но внутри что-то упорно говорило, что на женщине обязательно должен быть лифчик. И мужчина должен его расстегивать. Так повелось, и Татьяна Васильевна не могла нарушить установленный миропорядок. Она купила бюстгальтер, мучаясь страхом, что он будет мал или велик.

Выбрав дешевенькую беленькую футболочку, она взяла еще нейлоновые носочки за двадцать рублей, тоже белые. На выходе с рынка купила несколько бутылок пива и по дороге занялась подсчетами: через сколько месяцев сможет отдать долги за сегодняшнее приобретение.

Придя домой, женщина тихонько разделать в прихожей, заглянула в приоткрытую дверь. Спит. Это хорошо, ей нужно немного времени. Она набрала в ванну теплой воды до половины, настругала туда мыла и, пока струя из крана слегка пенила воду, пошла надувать куклу. Долго возилась с насосом, и вот из резиновой шкурки родилась нагая красавица. Помыв ее, Татьяна Васильевна некоторое время стояла над ванной в раздумье, глядя в спокойные серые глаза. На кухне женщина осушила кукле волосы полотенцем, расчесала их и принялась одевать девушку. На удивление, лифчик сел как надо. Резинка трусов гулко хлопнула по гладкому телу. Юбка немного велика в талии, но, в общем, не упадет. Футболочка соблазнительно обтянула грудь, обозначив кружево бюстгальтера. Татьяна Васильевна подумала, какая она все-таки молодец, что его купила. Так. И носочки.

Несколько минут женщина сидела возле одетой куклы и снова смотрела на нее. Постаралась закрыть ей рот. Но он, тоже приспособленный для любви, все-таки открывался. «Немножко дурочка, – подумала Татьяна Васильевна, – но хорошенькая». По-матерински отодвинув девушке волосы со лба, она сказала:

– Как звать-то тебя… КОлин… КолИн… – она произнесла иностранное имя с разным ударением. Ни так, ни так не звучало. Татьяна Васильевна поразмыслила немного и сообщила:

– Настя будешь.

В комнате у телевизора включился звук. Проснулся! Всполошилась – надо торопиться. Быстро поставила на поднос бутылку пива, стаканы, тарелку с колбасой, половину вчерашнего пирога и, волнуясь, пошла в спальню.

– Как ты тут? – спросила Татьяна Васильевна, входя.

– Нормально, – Дима поправил подушки и, приподнявшись на руках, сел поудобнее. При движении взъерошенная челка мягко укрыла лоб, а лямка мятой майки едва не соскочила с острого смуглого плеча.

– Знаешь, а у меня сюрприз тебе, – заговорила Татьяна Васильевна беспечно, наливая пиво. – Вот, пива купила по этому поводу.

Сын молча смотрел на нее.

– Я сейчас. Я принесу.

Когда она вернулась в комнату, неся в обнимку куклу, Дима вздрогнул и почти закричал:

– Кто это, мама? Кто?

– Что ты, что ты, это кукла просто, – затараторила в сильном волнении Татьяна Васильевна. – Мы с тобой ни до чего так и не договорились тогда, но я вот решилась купить. Сколько ходила-ходила, только в третьем магазине нашла. Два часа, наверное, выбирала…

Она увидела, что сын чуть успокоился, подошла и посадила куклу к нему на постель. Дима странно косил глазом в сторону куклы, не решаясь взглянуть на нее прямо.

– Мам, ты с ума сошла.

Татьяна Васильевна обрадовалась, что в его голосе не было раздражения. Дима был слишком удивлен.

– Убого это как-то, – только и выдавил из себя.

– С чего это убого! Ты думаешь у всех мужчин с женщинами такие распрекрасные отношения? И не думай. Вот мужчина вместе со мной сегодня куклу выбирал. И не то что неходячий, здоровый вполне. Хорошо одетый, – бегло сочиняла Татьяна Васильевна. – Видно было, что для себя покупал.

 Дима сказал, что кукла, наверное, очень дорогая.

– Да, да, очень, – энергично закивала головой Татьяна Васильевна. – Красивые женщины дорого стоят, – сказала она таким тоном, словно приобрела для сына живую Памелу Андерсон.

Они допили бутылку. Татьяна Васильевна принесла другую вместе с тарелкой сосисок. Сын снова искоса взглянул на девушку, сидящую рядом. Возникла пауза.

– Ну, я пойду, – объявила Татьяна Васильевна. – Наталья Ильинична в гости звала.

Дима хотел что-то спросить, но промолчал, проводив мать взглядом. Татьяна Васильевна обернулась от двери и с чуть виноватой улыбкой произнесла:

– Ее Настя зовут.

Она вышла из дома с той же старой сумкой, в которой теперь лежали яблоки и две бутылки пива. Наталья Ильинична ее, конечно, с нетерпением ждет, хочет узнать, как все прошло. Ведь это именно она, веселая и бойкая старушка, которая от всех болячек пьет чайными ложками авиационный керосин и сидит целыми днями в интернете, предложила Татьяне Васильевне купить Диме куклу.

Она шла и все думала о тех двоих, бездвижно сидящих в кровати. На какой-то миг испугалась: вдруг ему не понравится и все окажется напрасным? Нет, не должно так быть. Она представила, как сын привлечет девушку к себе, запрокинет русую голову и нанесет в приоткрытые губы робкий поцелуй.

И все изменится. Пигмалионово счастье снизойдет на юношу, и он вдохнет в свою Галатею жизнь. Дрогнут искусственные ресницы и увлажнятся зрачки. Забьется на виске голубая жилка. И Татьяна Васильевна, вернувшись, услышит в глубине комнат приглушенный молодой смех и игривое перешептывание. Ночи утратят свое тяжелое и страшное дыхание, и перестанет изнуряюще болеть сердце.

С этими мыслями Татьяна Васильевна пошла быстрее, по-девичьи спрыгнула с бордюра, и бутылки в ее торбе радостно звякнули.

Кукурузное поле

Вечер пятницы – как непочатая бутылка вина. Как только что опушившийся одуванчик. Я гоню машину. Вот уже наша кукуруза. В этом году вечно голые поля возле дач засадили этой мощной, простодушной культурой, и она обступила с двух сторон высоким забором дорогу, заслонив горизонт. В дождь кукуруза всегда грязная, в хорошую погоду – пыльная. Настоящий тоннель. Мы любим с Егором по нему ездить. Как в заколдованном царстве. Кругом не живое и не мертвое. Здесь в прошлую поездку в дождь он увидел на обочине старушку в простом таком голубом дождевичке. Она ковыляла вдоль кукурузы. Колпачок смотрел в небо.

– Папа, папа! Это фея?

В такие моменты я расстраиваюсь. Мне трудно ему объяснять, что костюм супермена не придает способности летать. Что ни один грузовик на свете не трансформируется в Бамблби. Что по обочине идет просто старушка.

Я совсем недавно полюбил своего сына. Ему уже четыре с половиной. А я люблю его только десять месяцев. Его самого. Отдельно от нее. Раньше я любил их вместе, его вместе с ней. Десять месяцев назад я обнимал его и тянул, тянул носом его запах: я хотел учуять ее аромат, ее сегодняшнее утро, вчерашний вечер, а лучше – ночь. Дети как хлебный мякиш. Они впитывают запахи. Оладьи или «Диор» – им все равно.

На выезде из тоннеля поворот на нашу улицу. Да, почти год прошел. Мы с ней тогда без конца ссорились, отвратительно ссорились. Я спросил однажды:

– Почему ты ведешь себя так со мной?

Она сразу нервно:

– Прости, прости! Просто у меня внутри собралась такая муть! Такая муть! И меня этой мутью периодически тошнит… И почему-то все время тебе на ботинки… И это так стыдно… Тебе приходится потом отмывать меня, себя, свои ботинки…

– На мои ботинки – это потому, что я рядом…

– Да, правильно, ты рядом. Я подумала… Может, нам пожить некоторое время врозь?

Теперь все на своих местах. Она тошнится в сторонке. Мои ботинки чистые. Егор живет на два дома и периодически ревет перед сном, оттого что забыл своего спального кролика у меня или у нее.

Вот и наша дачная улица. Вечером по ней едешь всегда прямо на солнце и почти ничего не видишь. Только слышишь, как на колдобинах арбузом шарахается внутри тебя созревшее от ожидания сердце.

…Егор, ликуя, приплясывает у машины. Я приехал. Из дома выходит мама, становится возле внука. Вдвоем они ждут, пока я достану из багажника пакеты. Два белоголовых ландыша в разной поре.

Отдаю Егорше куклу:

– Для Ники. Купил сегодня.

Кукла хорошая: длинноногая, одета как б… Сын, довольный, неловко держит куклу в руках и счастливо улыбается. Завтра у Ники день рождения. Это событие.

Здесь, на даче, у Егора друзья – дети с соседних участков. Мальчик Андрей, ему четыре, в любую погоду в трусах и майке – родители закаляют. Он немногословен и прост, часто соплив, видимо в результате закаливания. Две девочки – Даша и Лиза. Они сестры, старшая ровесница Егору, а младшей около трех. Обе болтушки такие, что у мамы от них болит голова. Длиннющие скороговорки младшей сестры переводит старшая.

– Аей, псалуста, мне таканчик истой ички!

– Даша, что она говорит?

– Водички просит чистой…

Егоркина жизнь здесь проходит между девочками, сварившими у бочки «суп», и теплицей, в которой Андрюха, тяжко обливаясь потом, выкопал «гараж». Друзья старательно репетируют жизнь, изучают это кукурузное поле. Пока они вместе и светит солнце, отыскивают в нем ходы и тропинки, определяют ориентиры и сверяют карты, чтобы потом, оставшись в одиночестве при ущербной луне, не блуждать слишком долго и не слишком громко реветь.

Я купил им цветную палатку, красно-желтую имитацию дома и жизни. Мама постелила внутри одеяло – вылинявшую имитацию тепла. Они забиваются туда вчетвером и играют в тесноте. Мне нравится сидеть под вечерними банными дымами и слушать эту возню человеческих кутят, которые визжат, хохочут, ссорятся, ревут и опять смеются. Мне нравится, что все мои трудные мысли здесь исчезают, как исчезают в сумерках белые, в машинках, Андрюхины трусы.

Забежав в дом, Егор укладывает упаковку с куклой на видное место. Месяц назад наша дачная идиллия была грубо нарушена. Случилось это внезапно. Подул ветерок, потом будто зазвенели мониста или ударились друг о друга тонкие серебряные браслеты… Егор замер и вытянул шею. С той стороны рабицы, у соседей, заскользило вдоль капустной грядки необыкновенное существо. Все такое длинное: ноги, волосы, ресницы. Все – от тончайших щиколоток до абриса блестящего лба – создано резцом гения. Каштановые волосы струятся по плечам и спине, карие глаза загадочно лучатся. Егор впечатлился. И зовут Никой. Вероникой. То есть такая девочка, конечно, не может называться просто Машей там или Настей.

Обычно Нику передает к нам через забор ее дедушка. Пройти из калитки в калитку недалеко, но через забор все равно быстрее. Я принимаю ношу крайне осторожно, дабы не покоцать эту неземную красоту о колючий край рабицы. Егор стоит рядом – волнуется… Заполучив красавицу, уводит ее в глубь сада.

– Садитесь есть, – у мамы уже все на столе. Улыбаюсь. Вечер пятницы наступил.

Когда воздух остынет и начнет наливаться сиреневой свежестью, мы сядем с Егором на лестницу на веранде и станем ждать ежа. Наш еж живет в малине. Он большущий, старый и, как нам кажется, слепой и глухой, потому что он никогда не скрывается и не торопится. Он идет к нам, как танк, прямо через плантацию клубники, безжалостно ломая листья и давя ягоды. Потом шумно ест угощенье, помогая себе лапами. Егор в это время смотрит на ежа и не дышит. Пока еж ужинает, небо успевает погаснуть.

– Один раз поспать, и у Ники будет день рождения, да? – спрашивает Егор перед ночью, когда читаю ему «Шашлычок из редисок». Егор считает до десяти и знает уже немало букв, но со временем у нас пока трудно. Уезжая на два дня, я говорю, что вернусь «через четыре раза поспать». Дневной сон то считается, то нет, и от этого иногда происходит путаница. Бывает, они с бабушкой ждут меня только через четыре дня. Вместо двух.

– Да, только один раз поспать, – целую его и выключаю торшер, уютно накрытый маминым цветным платком, чтоб не слепил.

С появлением Ники все изменилось в Егоршиной компании. Лиза с Дашей почему-то стали приходить реже. В красно-желтой палатке поселилась Ника с Егором. Андрюха был изгнан за периметр. В нашем саду теперь все время раздаются царственные Никины распоряжения, которые пацаны выслушивают с напряженным вниманием, а потом бегут выполнять. Машинки и «гараж» заброшены – Ника обустраивает дом. Я не вмешивался и все улыбался, пока не увидел сцены: Андрюха, смешно раскорячив голые ноги, приближается к палатке, где Ника вьет семейное гнездышко, и протягивает во вход пучок травы, стараясь не заступить за полуметровую невидимую зону отчуждения. Я не выдержал, велел Андрюху пустить в палатку и траву себе носить самостоятельно.

Хотя Ника не всегда распоряжается. Иногда она может коснуться тонкими загорелыми пальцами Егоркиной скулы и буднично-нежным, вынимающим сердце голосом спросить:

– Это родинка у тебя? Или что?

В такие моменты Егор стоит и блаженно молчит. Как баклан. Не может сказать: «Это просто грязь». Он вообще ничего не может сказать. А я думаю: ей только пять или шесть, откуда это? От девчонок в детском саду? Из бабушкиных сериалов? От матери? Но мать вон за рабицей – тихая огородница со скучным голосом. Откуда эта царственная женственность? Откуда знание, что ей дано повелевать землей и водой, бабочками и жуками, птицами и рыбами, зверем разным и человеком? Юная богиня, лунная Лилит, грозная Иштар просыпается в этой девочке.

Утром Егор дышит над ухом, будит меня:

– Папа, пошли, время уже.

– Какое время, Егор? – тяну я спросонья. – Седьмая луна миновала?

Он стоит, прижимая к себе куклу, и не понимает. Бабушка одела его в лучшие шорты и футболку, причесала, вручила подарок – иди поздравляй. А я-то зачем? А, через забор нашу прелесть переправлять. Ну, пошли…

Я задержался деликатно на веранде. Смотрю на них. Видел ли я что-нибудь прекраснее? Солнце. Сад еще весь в росе. Капли на листьях, и поэтому смородина густо искрится. Они стоят друг против друга. Между ними рабица. Егоршина голова светится на солнце. Ника в волосах своих бесконечных как в теплом каштановом облаке. Он что-то говорит и, с трудом дотянувшись до края забора, отдает ей куклу. Зовет меня. Все, надо идти.

Ника по случаю дня рождения в короткой голубой юбочке, переливающейся бархатистыми волнами над загорелыми точеными ногами. Торжественная и кроткая.

Довольные дети уселись на лавку играть. Я тоже доволен. Вернулся в дом. Здесь у мамы шипят сковородки и растет на тарелке горка оладий. Сейчас она подаст их на стол сразу со всем на свете: сметаной, сгущенкой, свежей клубникой, растопленным сливочным маслом и джемом.

– Играют? – мама затаенно улыбается. Она кокетливую Нику не одобряет, но умиляется чувству, которое Егор испытывает к этой девочке.

– Играют, – я кивнул на окно, из-за которого слышались детские голоса. Только что это? Что с их голосами? Знакомые напряженные ноты. А потом знакомые переходы на тошнотворный приглушенный тон. Я подошел ближе к окну. Точно, ссорятся. Ника хочет, чтобы Егор пошел играть к ней в дом. А Егор отказывается. Он к ним не ходил никогда – не звали. Еще деда Никиного он побаивается. Непонятно почему, но боится. И сейчас уперся. Ника, привыкшая, что ее друг, как дрессированный пудель, выполняет все команды, злится и напирает. А Егор бубнит что-то упрямое и невнятное – уговаривает остаться. Никин голос становится настойчивее… Я тихонько вышел на веранду. Отсюда, если встать у самых перил, скамейка попадает в поле зрения.

Где я уже все это видел? Я ведь много раз это видел. Под солнцем, под дождем, под снегом – два лица… Она говорит:

– Или ты идешь, или я сейчас уйду навсегда. И никогда больше не приду. Ни-ког-да!

Ей нужно, чтобы он для нее преодолел свой страх, недоделанность свою, бросил сомнения, дом, друзей, футбольный мяч, старую хоккейную клюшку – и пошел с ней… А он тормозит, не понимает и вообще в ступоре глубоком от этого «никогда»…

Егор молчит. Она настойчиво глядит ему в глаза и ждет… Ничего не дождавшись, оскорбленно разворачивается и уходит навсегда. Редкий случай – в ворота. Ведь нельзя, уходя навсегда, сказать: «Передайте меня, пожалуйста, через забор!».

Я сбежал по ступенькам к сыну.

– Она сказала, больше не придет, – нижняя губа у Егора горестно прыгает. – Никогда. Как это…

Он, видимо, хотел спросить: «Как это – никогда?», да вспомнил, что знает это понятие. Егорша знает, что, сколько бы раз ты не ложился спать, сколько бы раз луна не проплывала в сердитой луже неба, сколько бы раз солнце не дарило надежду на новый счастливый день, невозможно дождаться того, кого забрало у тебя безжалостное никогда.

Егор крепился, чтобы не заплакать. Но слезы прорвались и часто закапали на футболку, попали на худую, коричневую от загара руку и траву под ногами. Было ли мне когда-нибудь так больно?

– Егор, – начал я, – люди часто в сердцах и попусту, в общем, говорят это «никогда». Это не всегда значит, что человек действительно больше не придет. Бывает, он возвращается через три года, три недели, три дня…

Егор с надеждой вскинул голову:

– Сколько раз поспать?

– В твоем случае, Егор, – радостно объявил я, – нисколько не поспать. Она вернется через пятнадцать минут.

Мы сели на лавку на веранде в тени, обмякли. Я не знал, что еще сказать. Я подумал: как же это? Мне казалось, что до такого разговора с сыном у меня еще лет десять впереди. Вот он придет, тоскливый и поникший, раненный глубоко какой-нибудь глупой девчонкой, и мы сядем на лавку на веранде в тени… И я произнесу правильную, рассудительную, спокойную и вдохновляющую речь. О женщинах и мужчинах. А так сразу… Мне нечего сказать. Я не готов. И он такой маленький. Ну, погоди же, синенькая юбочка! Венера-недорослик! Праправнучка праматери! В голове у меня возник план мести.

Егор стал скучно возить по веранде машинку. Пять минут прошло. Да, я засек время, когда Ника ушла. Вернее, когда я сказал Егору про пятнадцать минут. Если подойти к самому углу веранды, можно незаметно наблюдать за воротами. Я подошел и посмотрел: ворота приоткрыты и покинуты. Десять минут. Чего же я стою тут? Надо подготовиться. Пошел в дом – подготовился. По моим подсчетам, осталось минуты три. Снова с веранды оглядел ворота: никого.

Пятнадцать минут истекли. Что ж, дадим юбочке еще немного времени. Я сказал маме, что оладьи пока есть никто не будет. Побродил по кухне, поменял местами Егоркины магниты на холодильнике, выгнал в окно пару мух. Двадцать минут. Неужели я ошибся? Ха, давненько в таком волнении не поджидал я женщин.

Я снова занял наблюдательный пост в углу веранды. Прислушался: не шуршит ли трава, не звенят ли мониста, не ударяются ли друг о друга тонкие серебряные браслеты? Тишина. Что же я скажу Егору?

И вот… Вдруг… Из-за железной створки беззвучно скользнула сандалия. Потом показалась тонкая загорелая щиколотка. Точеная нога. Белесая коленка. Собственно юбочка. А потом она возникла вся – до золотисто-каштановой макушки. Есть! Двадцать три минуты.

Идет сюда. Егору ее пока не видно. Пора действовать. Я подбросил ключи от машины вверх и бодрым голосом спросил:

– Сын, а не поехать ли нам купаться?

Радостный вопль, и Егор заметался по веранде: где плавки, полотенце, круг надувной? А все в пакете на лавке! Берем пакет – и вперед. Егор в два прыжка слетел с лестницы и неожиданно наткнулся на юбочку.

– Ника! Мы – купаться! – и он пронесся мимо нее к машине.

Удивленно распахнутые карие глаза сначала рассмотрели Егоршину спину, а потом воззрились на меня. Да-да. Теперь мой выход. Одним доброжелательным, улыбающимся взглядом мне нужно сказать сразу несколько фраз:

– Да, малышка! Как купаться, так он и забыл, что ты ушла от него навсегда. И никогда не вернешься. Такие мы, мужики. А чё? Не расстраивайся! Вечером можешь снова торжественно вернуться из своего «никогда».

Сказал. Кажется, внятно. В общем, прости, девочка. Ариведерчи, Лилит! Мы с Егором попылили по дороге. Сын что-то возбужденно говорил про озеро, а я смотрел в зеркало заднего вида. Она стояла у наших ворот. Такая озадаченная и одинокая. А у нее ведь день рождения сегодня… Так, стоп! Никакого сожаления, никакого чувства вины! Им нет места в этом мире утренних рос, спеющих ягод и сытых ежей в сиреневых сумерках.

– Папа! У-у-у-у! Кукуруза! Въезжаем в тоннель!

Прыгаем в тоннеле на ухабах, и Егор смеется, запрокидывая голову. Это мне за подвиг картонная медалька на широкую грудь – секунды ликования в пыльном кукурузном поле.

Поскидывали одежду. Егор воткнулся в надувной круг и бросился в воду. Я – за ним. Ух, холодная водичка. Блаженство.

После купания я растянулся на теплом песке. Прикрыл глаза. Егор еще плещется. Налетел ветерок. Рядом, совсем рядом застучала жесткими листьями осинка, словно зазвенели мониста или ударились друг о друга тонкие серебряные браслеты. И вдруг пришло, вдохнулось прямо внутрь. Не догадка, не предчувствие, а простое, понятное знание: в моем случае тоже не будет никакого никогда, она вернется.