Пойди туда - не знаю куда... Первая книга из цикла "Рыкари"

Пролог

Он летел по лесу, захлёбываясь морозным воздухом, который обжигал лёгкие. Сердце билось где-то в горле, словно собираясь выскочить наружу. Подтаявший было на мартовском солнце снег после внезапно ударивших морозов превратился в жёсткий наст, под которым скрывался рассыпчатый, крупяной омут.

На очередном спуске в овраг он с разгона налетел на вытаявшую коряжину, не успев притормозить на ледяной поверхности. Звук сломавшейся лыжи, резанул слух. «Крак» - и он полетел на землю, оцарапав щёку о твёрдый наст. Чертыхаясь про себя, он освободил ногу от второй лыжины и сразу провалился по пояс в колючий зернистый плен.

Внизу, не успевший промёрзнуть, снег был вязким, тяжёлым, и ноги, обутые в добрые унты из лосиного камуза, почти сразу промокли. Но он мало обращал на это внимания, упрямо продолжая брести вперёд, помогая себе руками разгребать режущее, словно стекло, месиво.

И почему он сразу не пошёл по просеке?! Хотел срезать, думая, что так будет быстрее. Он опять мысленно выругался на свою глупую торопливость. Поспешишь — людей насмешишь…

Небо, ещё с утра такое ясное, внезапно набрякло тёмными тучами. Погода быстро менялась, что было неудивительно в это время года для их краёв.

Остановившись на несколько мгновений, чтобы отдышаться, он, словно зверь, понюхал воздух. Пахло бураном и ещё какой-то едва уловимой знакомой горечью.

С удвоенной силой он рванулся вперёд.

Вскоре он выбрался на просеку. Снега здесь было уже гораздо меньше, но порывы ветра стали сильнее. Стволы могучих сосен скрипели, предвещая надвигающуюся метель. Первые крупные хлопья снега уже пролетали в воздухе, забиваясь под стволы деревьев, застревая в густом подлеске.

Он остановился на несколько секунд, чтобы оглядеться. Так и есть: клочок видимого горизонта в конце просеки окрасился в тёмно-сизый угрожающий цвет — предвестник надвигающейся стихии.

Порыв холодного ветра растрепал светло-русые, слипшиеся на лбу от пота волосы. Шапку он потерял ещё там, где осталась лежать сломанная лыжа. Да и бес с ней, с шапкой! Главное — успеть.

Чуть согнувшись, преодолевая порывы усиливающегося ветра, он тяжело побежал по просеке вперёд. Разгорячённая кровь стучала кузнечными молотками в висках, отстукивая, будто азбукой Морзе: «Беда, беда, беда…»

Добежав до знакомой ветровальной ели, он опять свернул в лес.

Запах гари он почувствовал раньше, чем увидел низкий хвост тёмно-бурого дыма, ползущий между зарослей молодого сосняка.

Он прибавил шагу и вскоре оказался на берегу небольшого замёрзшего озерка, где с незапамятных времён стояла старая изба.

Жадные языки красновато-жёлтого пламени вырывались диковинными лепестками из-под крыши, с удовольствием поедая сухое дерево. Таявший от жара снег стекал тонкими ручейками вниз.

Он остановился как вкопанный, а потом, почти не раздумывая, рванулся вперёд. Волосы затрещали от близкого жара. Запахло палёным.

На ходу стянув с рук фуфайку, он напялил её на голову и, не раздумывая, ринулся в чёрный проём распахнутого входа.

Глава 1

Плотная осенняя ночь сгустилась липкой патокой за окном. Ветер завывал, словно бездомный голодный пёс, швыряя остатки влажных жёлтых листьев в окно. Сейчас только тонкое стекло было для меня единственной защитой от вязкой промозглой темноты, сгустившейся снаружи.

Но никакой тоски или грусти у меня этот вид из окна не вызывал. Просто какое-то философское безмыслие, с которым я пялилась на улицу сквозь эту хрупкую защиту.

В печи уютно, в диссонанс унылому вою, трещали дрова. На столе горела розовато-жёлтым огнём керосиновая лампа. Электричества опять не было. Вчера прошёл ураганный ветер и очень неудачно повалил несколько деревьев на линию электропередач. Асфальтовых дорог тут отродясь не бывало, поэтому сейчас добраться до нашей деревни ремонтной бригаде не было никакой возможности.

Я хмыкнула, не удержавшись, вслух. Тоже мне, ездоки! Возможности у них, видите ли, не было. А как в наши края на охоту или рыбалку ехать — то у них все возможности есть и наше бездорожье им не помеха!

Впрочем, к периодическим отключениям электричества все здесь уже давно привыкли. Поэтому в каждом доме был запас не одной бочки с керосином. Да и свечи я закупала не по несколько штук.

Так что… всё, что нужно для лиричного настроения. Я даже подумывала, не начать ли мне тут стихи писать? Но мысль эта как-то не прижилась. Да и то сказать — какие, на фиг, стихи, когда работы непочатый край!

Хоть большого хозяйства у меня и не водилось, но в деревне без работы не обойтись. Картошку вырастить с капустой надо? Надо. А летом пучок редиски? Обязательно! А окрошку сделать? А какая окрошка без огурчика свежего да укропа? Вот то-то же!

К тому же какое-никакое, а хозяйство у меня всё-таки было: лохматый пёс неизвестной породы ростом с месячного телёнка с поэтичным именем Аргус, да старый кот дымчатой масти, доставшийся мне в наследство от бабушки, с дурацким прозвищем Агроном.

Сестрица, правда, попыталась внести свой вклад в его судьбу, предложив переименовать животинку в «Ваську», но я так на неё глянула, что она, опустив очи долу, пробормотала:

— Прости, это я погорячилась…

Дело в том, что мои романтичные родители, не придумав ничего оригинального, назвали меня при рождении Василисой. Но все друзья и близкие (надо полагать, для краткости) стали величать меня Васькой.

Романтичненько, ничего не скажешь!

Правда, я это переварила довольно быстро после замечания, опять же, моей сестрицы Зойки. В очередной раз, когда я страдала в своей комнате по этому поводу, она подошла и презрительно брякнула:

— Скажи спасибо, что какой-нибудь Элеонорой не назвали. А Васька… вполне себе тёплое русское имя.

Я, помнится, тогда даже шмыгать носом перестала, представив, что было бы, если бы… В общем, я предпочла остаться Васькой.

Тем более что, когда после института я пошла на работу, все стали величать меня «Василиса Матвеевна» — почти как былинную Василису Микулишну, которая, судя по легенде, женщиной была мудрой и весьма изобретательной.

Фу ты… Опять меня понесло в какие-то дебри!

Так вот… После смерти бабули нам с Зойкой достался этот дом в наследство. Дом был добротный — в четыре просторных комнаты, с высокой каменной подклетью, хорошим подвалом и участком, на котором, помимо огорода, был разбит неплохой для наших суровых мест сад из районированных сортов яблонь и вишен.

Некоторое время дом стоял бесхозным. В смысле, хозяева-то у него были — мы с сестрой, только вот жить сюда перебираться не спешили.

Зойка работала экономистом в городе в какой-то крупной компании, и деревенская жизнь её никак не манила. Правда, она с теплотой вспоминала летние каникулы, которые мы с ней проводили у бабули, но дальше воспоминаний дело не шло. Так что…

А я закончила институт, и меня взяли на работу в городской лесхоз. Всё вроде бы складывалось неплохо, но как-то вяло, что ли. Утром кофе, на работу, с работы — спать, а утром опять кофе. Немного поглазеть с пятого этажа на людской муравейник, кишащий внизу, — и всё.

Работа была всё больше бумажной, с редкими выездами «в поле». Через три года такой жизни я уже начала выть волком. Если совсем честно, то стали меня одолевать философские мысли. Были они горькими.

Я что, пришла в этот мир ради ЭТОГО?

И вот тогда-то я и вспомнила про бабулин дом. А почему бы и нет? Собственно, меня можно было назвать «дитя асфальта», так как я выросла в городе. Но романтика леса тянула меня к себе, призывая хлебнуть её по полной программе.

В итоге я перевелась в местное лесничество, где с успехом и трудилась уже второй год.

Сказать, что было невыносимо трудно после города жить в такой глуши, я не могла. Но «романтики» всё же хлебнуть довелось по самое горлышко. Правда, как ни странно, мне такая жизнь пришлась по душе, и обратно в город я не рвалась.

Зойка, которая была старше меня на четыре года, время от времени ворчала, что «загнусь я в девицах», так как «из перспективных женихов здесь были только волки». Но меня это не пугало. Волки так волки.

Я, помню, тогда глянула на себя в зеркало, и мне понравилось то, что я увидела: стройная фигура, довольно высокая, правильные черты лица, карие, с лёгкой прозеленью вокруг зрачка, глаза. Коротко стриженные светло-русые волосы очень эффектно контрастировали с тёмными прямыми бровями и довольно густыми ресницами.

Не Венера Милосская, конечно, но ребята в городе на меня оглядывались. Так что «загнуться», по словам сестрицы, в девицах я не планировала и упрямо верила в свою судьбу. Правда, определённо сказать, где я надеялась её встретить, не могла.

Но, как известно, надежда умирает последней.

По крайней мере, я чувствовала здесь себя живой, а не заведённой механической куклой, подчиняющейся неведомому хозяину. И, преодолевая очередные трудности, чувствовала, как во мне просыпается что-то… В общем, своей нынешней жизнью я была довольна.

Деревня была старой, с большим историческим прошлым. Название носила немного рычащее: Рыкарёво. Почему именно так? Пока я над этим не задумывалась. Рыкарёво так Рыкарёво.

И люди здесь жили под стать: суровые, основательные, почти неулыбчивые, закрытые, будто застёгнутые на все пуговицы. Привыкала я к этому долго. Каюсь, даже плакала тихонько, забившись в угол в своём доме. И мысли у меня в такие моменты были невесёлые, можно сказать, бесприютные.

Но прошло полгода, и я стала лучше понимать их. Была в них какая-то основательность и строгое отношение к жизни. Грань между жизнью и смертью здесь ощущалась острее и ближе.

Не было здесь никаких полутонов, сереньких или голубеньких. Если небо — так синее, трава — зелёная, озёра — глубокие, а лес, как жизнь: суров, но справедлив. Никаких тебе розовых сюси-пуси с бантиками и рюшами. Только «да» или «нет» — и ничего между.

И мне это нравилось.

Я умела неплохо стрелять, спасибо отцу. Не скажу, что как снайпер, но по скачущей в ветвях белке попадала. Это моё умение и позволило приоткрыть маленькую щёлочку понимания мира, в котором я оказалась.

Впрочем, охоты я не любила и пользовалась своим умением только в крайнем случае. Но сам этот факт вызывал уважение местных мужиков и завистливое фырканье баб.

Правда, иногда, как, например, сегодня, нападала на меня не то тоска, не то будоражещее душу какое-то предчувствие. Знаете, это как перед дальним путешествием. И вещи уже собраны, и билеты куплены, но до самой поездки ещё не очень близко.

Поэтому чувствуется некоторое томление и маета. Вот-вот, уже совсем скоро, но ещё не сейчас. И это самое «не сейчас» немного нервировало и вносило некоторый диссонанс в моё теперешнее существование.

Погода за окном сильно способствовала подобному состоянию души. Но у меня был Агроном, в печи трещали дрова, а в будке возле крыльца охранял мой покой Аргус.

На этой оптимистичной волне я и оторвалась от созерцания тьмы за окном. Быстро убрав со стола, решила лечь спать. Завтра рано вставать.

Дом был большой. Его ещё строил отец моей бабули, то есть мой прадед Евсей.

Надо сказать, что жизнь у бабули была непростая. Это, если мягко говорить. Полное имя её было Евдокия, одно это уже говорило само за себя. Была она статной, волевой и суровой.

Деревенским и в голову не приходило назвать её Дуней. Все звали её Евдоха. И, кажется, немного даже побаивались.

Она рано осиротела и приняла на свои плечи немалое тогда хозяйство. Замуж вышла рано и родила пятерых детей. Мой дед погиб на войне, а первые трое сыновей не дожили и до десяти годков. В живых остались только последние две дочери — наши с Зойкой матери.

Ну да… Забыла сказать, что Зойка была мне двоюродной сестрой. Если немного пофантазировать, то можно было бы сказать, что нашу семью преследовал рок. Мужчины в ней как-то не приживались.

Да и наши матери ушли из жизни рано. Наша бабуля пережила всех своих детей и покинула этот мир в девяносто шесть лет.

Думаю, она бы с лёгкостью могла прожить и ещё годков двадцать, но… Помню, как она иногда говорила, что устала жить. Но что-то её на этом свете, всё-таки, держало. Возможно, это были мы с сестрой? Нас она любила безмерно. И я помню, как удивлялась, когда кто-то из деревенских говорил, мол, строга Евдокия. Но для нас нежнее и ласковее человека в жизни не было.

Однажды она, глядя на нас с Зойкой, с большой печалью сказала:

— Не смогла я… Теперь вам придётся нести груз нашей семьи на плечах…

После её кончины я долго ломала голову над этой её фразой. Но так ничего и не придумала, кроме как то, что была у бабули какая-то тайна, разгадать которую нам теперь уже было не под силу.

Некоторое время я ещё сокрушалась по поводу того, что мало расспрашивала бабулю о её прошлом и прошлом нашей семьи. Но со временем как-то успокоилась. Что толку сожалеть о несбыточном?

В общем, спать я отправилась в довольно лиричном настроении, если не сказать хуже. Разные мысли бродили безо всякого порядка и толка у меня в голове.

Чтобы как-то от них избавиться, улеглась в свою кровать, предварительно раздёрнув шторки на окне, чтобы любоваться непроглядной теменью, царящей на улице. А вдруг ветер раздует тучи и покажется ясное небо, усыпанное звёздами? Так, глядя в окошко, я незаметно для себя уснула.

Не могу сказать, что мне снилось что-то приятное. Впрочем, неприятное мне тоже не снилось.

Проснулась я внезапно от заполошного громкого стука в дверь. Если уж совсем честно, то в дверь не стучались, а долбились, уделяя этому занятию немалые силы.

Соскочив с кровати, я кинулась к выходу. Впотьмах налетела на косяк и взвыла от боли, помянув нехорошим словом долбившегося. Зато это заставило меня проснуться окончательно.

Поэтому, уже совершая более осмысленные действия, я, шлёпая босыми ногами по широким половицам пола, вернулась в комнату, накинула тёплую шалёнку на плечи, на ощупь нашарив её на сундуке, а затем зажгла керосиновую лампу.

Глянула мельком на часы, висящие на стене. Выругалась вслух нехорошим словом и только тогда, донельзя сердитая, отправилась открывать двери.

Спросить «кто?» у меня ума не хватило. Уж больно я была зла на несвоевременно пришедшего.

К тому же где-то краем сознания отметила, что Аргус не лаял, а тихонько поскуливал, как на знакомого. Конечно, если учесть, что в «знакомых» ходила почти вся деревня, то вариантов было множество.

Пребывая в крайней степени раздражения, я отворила дверь, собираясь немедленно высказать пришедшему всё, что я думаю как о нём самом, так и о его воспитании.

Ломиться в двери в четыре часа утра… В общем, моё настроение было вполне понятно и объяснимо.

Подняв «керосинку» повыше, чтобы заглянуть в глаза нежданного гостя, я уже было раскрыла рот, чтобы высказаться, но тут же его закрыла.

На крыльце в весьма жалком состоянии стояла Зойка. Со слипшихся сосульками волос стекали капли воды. Одежда, перемазанная в грязи, тоже была мокрой.

Посиневшие от холода губы и трясущиеся руки, сжимавшие ручки большой дорожной сумки, завершали неприглядную, почти трагическую картину. Голосом, срывающимся на фальцет, она завопила:

— Васька!!! Какого… ты забралась в такую глушь?! До тебя невозможно добраться!!! — и ринулась в дом, чуть не сметая меня на своём пути.

Я едва успела отскочить в сторону, удивлённо тараща на неё глаза. Только что и смогла пропищать ей в спину:

— Зойка? А ты тут откуда?

Сестрица, ворвавшись внутрь, кинула сумку у самого порога и тяжело плюхнулась на лавку возле двери, выдохнув с видимым облегчением. Потом откинулась назад и утомлённо прикрыла глаза. Я стояла над ней, всё ещё с недоумением хлопая ресницами, очевидно ожидая от неё ответа на свой вопрос. Сестрица мой вопрос проигнорировала (а может, и не услышала вовсе, что более вероятно), и мне пришлось его повторить:

— Ты откуда?..

Она приоткрыла глаза, сердито глянула на меня и буркнула:

— Откуда, откуда… От верблюда!

Согласна. Вопрос был довольно глупым. Но нужно было сделать скидку на моё заспанное состояние, в котором я пребывала до сих пор. Думаю, что удар в темноте о косяк двери тоже не оказал благотворного действия на мою умственную деятельность.

Я тяжело вздохнула и опустилась на лавку напротив сестрицы. Молча пялилась на неё, давая ей время прийти в себя, чтобы пояснить её такое, мягко говоря, появление в неурочное время.

Агроном вдруг выполз из-за печи, куда втиснулся с перепугу, когда сестрица долбилась в дверь, и, вздыбив хвост, заорал диким голосом, словно собрался атаковать нежданную гостью.

Зойка сердито глянула на кота, а потом, со стоном мученицы, стала стягивать с ног грязные сапоги. Справившись с этим нелёгким делом (сапоги были фасонные, городские, словно специально «предназначенные» для наших мест), взглянула на меня без особой приязни и буркнула:

— Ну и чего смотришь? Чай горячий есть? Видишь, я до костей продрогла…

Я суетливо подскочила с места и кинулась к плите. Чайник на печке ещё был горячий, но я решила, что если я его ещё подогрею, Зойка возражать не будет. Кинула в печь пару сухих поленьев, предварительно расшевелив кочергой угли, а затем бросилась собирать на стол кое-какую снедь.

Зойка хмуро следила за мной с таким выражением, будто собиралась укусить. Пока я накрывала на стол с видом сенной девки, которую капризная княжна пнула для пущего ускорения, сестрица стянула с себя промокшее пальто и поудобнее обосновалась за столом, крутя головой по сторонам, словно желая убедиться, сюда ли она попала.

Всё было почти по-прежнему, как при жизни бабули. Ходики с кукушкой на стене так же тихонько тикали, будто двигая стрелки назад, пытаясь повернуть время вспять. В простенках между окнами висели несколько старых пожелтевших фотографий, обрамленных простенькими деревянными рамками. В углу — старый резной буфет из вишнёвого дерева с толстыми рифлёными стёклами в дверцах, рядом — потёртый сундук с постельным и столовым бельём, накрытый пёстрым ковриком ручной вязки из старых цветных тряпочек.

Увиденное её несколько успокоило, и она опять выдохнула с облегчением.

Я внимательно наблюдала за сестрой, гадая, что же меня беспокоит. Разумеется, в такой суете мысли никак не хотели ложиться ровно и логично, но… Решив подумать об этом позже, я стала наливать по кружкам чай.

Пока моя нежданная, но дорогая гостья пила горячий ароматный напиток, закусывая его остывшими оладьями, я вопросов ей больше не задавала. Услышать ещё раз её неприветливое «от верблюда» (а может, и чего покрепче) никакого желания не было.

После второй чашки она наконец заговорила. Голос был по-прежнему ворчливым, но уже без особых отрицательных эмоций:

— Машина застряла километрах в пяти от деревни. Пешком пробиралась по вашим буеракам в темноте. Страху натерпелась, не приведи Господи…

Я только тихонько хмыкнула, не выражая никакого особого сочувствия к мытарствам сестры. По моему скромному мнению, бояться в наших краях было особо некого. Волки у нас на людей ни с того ни с сего не бросались, а люди — как добрые, так и недобрые — в такую пору все по домам сидели. Разбойники здесь тоже как-то не прижились. А кого грабить-то?

Так что все страхи, которых «натерпелась» Зойка, были ею самой и придуманы.

Моё хмыканье незаметным не осталось. Сестра нахмурила свои соболиные брови и строго спросила:

— Чего хмыкаешь? Не все такие смелые, как ты! А я — человек городской, и мне в ваших дебрях не по себе…

Я миролюбиво махнула рукой.

— Да ладно… Чего ты? Не заводись. С машиной утром всё решим. Мужики трактор заведут — и вытащим мы твою «ласточку». Лучше скажи, какого лешего тебя в такое время сюда понесло? И летом-то за ягодой было не затянуть, а сейчас?.. — и я вопросительно уставилась на неё.

Зойка быстро зыркнула на меня, а потом вся как-то вдруг сникла под моим взглядом и, шмыгая носом, жалобно проговорила:

— Плечо родное срочно потребовалось…

Это было что-то новенькое. Обычно я всегда прибегала плакаться ей в жилетку, когда мне вдруг позарез нужно было «родное плечо». Но сильная, волевая, как «железный Феликс», Зойка…?! Должно было случиться что-то из ряда вон, чтобы…

Она вдруг зло выпалила:

— Я от Славки ушла!

Сначала я даже не поняла, что она сказала, потому что задала опять дурацкий вопрос:

— В каком смысле «ушла»?

Зойка рассердилась и коротко рявкнула:

— Да безо всякого смысла! Ушла — и всё! — потом опять как-то сморщилась и жалобно проскулила: — Васька… Это он от меня ушёл… На какую-то швабру меня променял… — и горько всхлипнула, поглядывая на меня искоса, словно наблюдая за моей реакцией.

Я несколько раз сморгнула. Поверить в такое было трудно. Славка с Зойкой дружили ещё с самой школы, и любовь у них была такая, про какую только в книгах пишут. По крайней мере, мне так всегда казалось. А тут — на тебе! Швабра какая-то! Представить подобное всей моей фантазии явно было недостаточно.

Видя недоумение на моём лице, грозившее перейти в серьёзные сомнения в её словах, сестрица, резко переходя от жалостливости к суровости, строго проговорила:

— Я у тебя поживу маленько.

А потом, видимо решив, что перегибать с суровостью не стоило, опять промяукала с видом бездомного кота:

— Поди, не выгонишь?

Я несколько оторопело закивала головой:

— Конечно… Живи сколько хочешь. — И, чтобы у неё уже не оставалось никаких сомнений в моём гостеприимстве, добавила поспешно: — Это ведь и твой дом.

Зойка деловито кивнула и, подхватив свою грязную сумку, направилась (на мой взгляд, слишком поспешно) к комнате, которую ещё с далёкого детства привыкла считать своей.

Я посмотрела ей вслед с нескрываемым недоумением. Зойка никогда не умела врать, как «разведчик», чтобы ни один мускул, так сказать, и выражение лица, как у индейца. И, насколько я видела, по сию пору этому не научилась. Что-то явно было не так. Только, вот что?

Глава 2

Нечего было и говорить, что до самого утра я не сомкнула глаз. Лежала и пялилась в тёмное окно, а мысли бродили в голове, словно ранняя брага: до готовности ещё было далеко, а процесс уже пошёл.

Я в сотый раз прокручивала свой разговор с Зойкой, припоминая каждую деталь, каждое выражение лица сестры, каждый настороженный взгляд и нервное подёргивание пальцев, пока не пришла к окончательному выводу, что Зойка мне врала.

Скажу честно, подобный вывод привёл меня в состояние лёгкого шока. Зойка мне врала?! Зачем?! За всю свою жизнь я не могла припомнить ни единого случая, чтобы сестра сказала мне неправду. Если таковые ситуации и возникали, то она просто замолкала, скупо бросая: «Не могу сказать», — и всё!

А теперь? Что могло случиться такого, что заставило сестру мне врать?! Ясно было только одно: повод был настолько серьёзным, что… На этом месте моя фантазия начинала давать сбой, буксуя, словно машина в грязи.

Когда в кухне шесть раз хрипло, будто простуженная, прокуковала кукушка в настенных часах, я вздохнула с облегчением. Тихонько поднялась, оделась и вышла из своей комнаты. Подошла на цыпочках к двери Зойкиной спальни и прислушалась. Показалось или нет, что за дверью было слышно тихое сопение сестры? Прадед дом строил на совесть, и через плотно пригнанные дубовые двери звуки плохо проникали наружу.

Хотела было приоткрыть дверь, чтобы убедиться, что сестрица и вправду спит, но тут за спиной громко мяукнул Агроном, требуя выпустить его на улицу. Я от неожиданности подскочила на месте, хватаясь за сердце. Сердито глянула на ни в чём не повинную животину и тихо выругалась:

— Чтоб тебя…! Чего орёшь, словно тебе хвост отдавили?!

Кот посмотрел на меня с презрительным прищуром, тем самым выражая своё отношение ко мне как к непутёвой хозяйке, и, задрав хвост, гордо прошествовал к входной двери. Уселся на пороге и требовательно царапнул лапой косяк.

Кота, разумеется, я выпустила, борясь с искушением подпнуть лохматое чудище легонечко под зад, чтобы не выделывался в следующий раз. Сдержалась. Нам ещё с ним жить. А то начнёт проявлять свой характер — и тогда неизвестно, кому придётся уступить.

Подбросила дров в печку, поставив на плиту чайник. Но ждать, когда он закипит, уже не было мочи. К тому же мужики из заготовительной бригады приходили в гараж очень рано, и я надеялась застать их там, пока они не выехали на деляну.

Плеснула в кошачью миску немного молока. Конечно, Агроном — ещё тот фрукт, но я помнила, что «мы в ответе за тех, кого приручили». Философствовать попусту на тему, что «приручала» эту вредную скотинку вовсе не я, а бабуля, не стала.