- -
- 100%
- +
Пролог
Ветер накатывал порывами, завывая голодным зверем. Остатки пожухлых листьев неслись по мостовой, прилипая к стоявшим на обочине машинам. Город казался каким-то заброшенным. Редкие пешеходы, плотнее запахивая свои пальто и куртки, торопливо пробегали мимо неё, чтобы уже в следующее мгновение нырнуть в арку подворотни или забраться в тёплое нутро своего автомобиля. Оранжеватый свет фонарей отражался празднично в замерзающих по кромкам лужицах и совсем не вписывался своей радостной окраской в мрачное настроение, которое в последнее время всё чаще и чаще овладевало ею. Даже казалось, что это её настроение передавалось съёжившемуся от пронзительных порывов студёного ветра замершему городу. Такое же тоскливое и какое-то безнадёжное.
Год прошёл с того самого времени, когда… Она отмахнулась от этих мыслей. Пора уже было и забыть. Она всё делала для этого. Перестала ездить к сестре в деревню, чтобы избежать своих и её вопросов и объяснений того, что не поддавалось никакому рациональному мышлению. Это выбивало из привычной колеи, и она решила, что просто не будет об этом думать. Иногда, когда она погружалась в кучу цифр и статистических измерений на работе, ей это удавалось. Цифры стали её спасением. Наверное, поэтому отношения с мужем изменились.
Она, поплотнее запахнув на груди пальто и не сдержавшись, фыркнула. Отношения! Какие уж тут отношения! Да и Славик изменился. Из простого, светлого и радостного парня превратился как-то очень незаметно в угрюмого, бурчаливого, всем недовольного мужика с подозрительным прищуром. Горькая улыбка исказила красивую чёткую линию губ. Наверное, в этом есть и её вина. Не уберегла, не досмотрела… Но осознавать это было тягостно. Как тягостно было встречать его непонимающий, хмурый взгляд и не осмелиться всё объяснить, растолковать. А что она могла растолковать? То, чего и сама не понимала до конца?!
Погружённая в свои мысли, она вздрогнула, когда почти прямо над головой раздался звук колокола. Церковь. Ну, конечно. Звонят к вечерней службе. Она притормозила на несколько мгновений. Может, зайти? И тут же чья-то рука вцепилась в край её пальто, и гнусавый дребезжащий голос затянул:
— Подайте убогому копеечку…
Это было так неожиданно, что она шарахнулась в сторону. Но старческая рука оказалась на удивление сильной и цепкой. У самого церковного забора сидел старик. Всклоченная седая бородёнка, торчащая веником, сдвинутая по самые брови какая-то изрядно потрёпанная шапка. На ногах не то старые калоши, не то обрезанные валенки, перетянутые крест-накрест верёвкой.
Чтобы как-то отцепиться от попрошайки, она полезла в сумочку. Достала сотенную купюру и сунула старику в грязную ладонь, которую он протягивал ей. Старик мигом сжал кулак, в котором исчезла сотенная, но пальцев, вцепившихся в край пальто, так и не разжал. Забормотал невнятно, оглядываясь по сторонам:
— Разбудили, разворошили… Теперь прячьтесь, скоро начнётся… Они услышали, они придут… — Он вдруг захихикал и погрозил ей грязным заскорузлым пальцем. — Передай сестре наказ матушки Прасковьи: затаитесь, словно мыши под печкой, и носа не кажите.
Она захлопала на него в изумлении ресницами, совсем позабыв, что нужно высвобождать край пальто из рук наглого попрошайки. И только тогда заметила, как из-под рваненького малахая на неё пристально смотрят совсем не старческие глаза. Пожалуй, это её поразило даже больше, чем слова, сказанные нищим. Она стояла, чуть не открыв рот от изумления, и слишком поздно заметила, как, широко шагая через двор, к ним направляется служка, одетый в чёрную рясу.
Но старик (?) его, кажется, заметил раньше. Он тут же захихикал мерзким голосом, а потом загнусавил:
— Копеечку убогому пожалела… У-у-у… аспидова сила тебе под ноги… А Николенька бы за ту копеечку хлебца бы купил… Дай копеечку… Дай! Дай!
В это время служка подошёл близко к попрошайке и строго прикрикнул:
— Ты почто к прихожанам пристаёшь?! Не было такого договору! А ну, пошёл прочь! Ступай вон, на задний двор, там похлёбку раздают! — И он вырвал полу многострадального пальто из цепких грязных пальцев. А потом обратился совсем другим, мягким голосом к ней: — Что, напужал, матушка? Вы не бойтесь. Так-то он безобидный. Не знаю, что на него нашло…
Она, с трудом совладав со своим лицом, пробормотала торопливо, пряча взгляд:
— Ничего, ничего…
Сделала шаг в сторону, собираясь уйти, а потом вдруг спросила:
— А он кто?
Служка пожал плечами.
— Да никто. Убогий. Прибился недавно. Все Колькой-дурачком кличут. — И, словно спохватившись, спросил: — А вам почто?
Она испуганно замотала головой и невнятно пробормотала:
— Нет… Просто спросила. Жалко.
Торопливо направилась дальше по тротуару и, уже собираясь повернуть за угол, оглянулась. Служка стоял на прежнем месте и пристально смотрел ей вслед. Порывы холодного ветра трепали чёрную рясу, делая похожим его на громадного ворона, собирающегося взлететь.
Глава 1
Директор выполнил своё обещание, и даже больше. Весной в лесничество прибыло «подкрепление» — двое парнишек, только что окончивших техникум. Самый молодой из этой парочки — Павел, или попросту Пашка, как он велел себя называть. На моё замечание, что не пристало «начальство» именовать «просто Пашкой», застенчиво улыбнулся и почему-то покраснел. Судя по его огненно-рыжим волосам и конопатому по-детски носу, краснел он почти мгновенно от самых невинных вещей. Был невысок ростом и щупл, как подросток. Я про себя только вздохнула. Как-то он с моими мужиками поладит? Против них он был словно моська против матёрого волка. Но я своих знала. Они не обидят, будут всячески опекать и беречь парнишку. Хотя в этом-то и крылась опасность. Как известно, кадры «куются», а что за ковка, если тебя всегда будут по головке гладить?
Второй был поладнее, да и постарше. Звали его Александр. Он уже отслужил в армии. Был высок, широк в плечах. Красавцем его было трудно назвать, но чувствовалась в нём какая-то скрытая сила и упрямство. Тёмно-русые волосы, зачёсанные небрежно набок, карие серьёзные глаза смотрели внимательно и изучающе. Вот этого, пожалуй, можно было «запускать в клетку». По крайней мере, попробовать стоило.
Я про себя хмыкнула. Да уж… «Специалисты», блин! За обоими глаз да глаз нужен. За одним смотреть, чтобы не пришибли ненароком, а за вторым — чтобы сам кого не пришиб.
Но выбирать мне не приходилось. Как говорится, что поставили, то и ешьте. Главное — не обляпайтесь.
Роли распределила очень просто: Пашку поставила помощником лесничего. Работа была больше связана с бумажной волокитой, которую я, честно признаться, терпеть не могла. А вот Александра решила определить мастером. На несколько мгновений губы искривила горькая ироничная усмешка, вызванная непрошеными воспоминаниями. Последний мастер… В общем, не особо с ним сложилось. Оказалось, что Максим был предан моим врагам (были и такие) и послан был сюда не без коварного умысла. После прошлогодних событий он пропал, о чём я не особо и жалела.
Ребята были почти из местных. Нет, не из Рыкарёво, конечно, как называлась наша деревня. Из другой, расположенной где-то «по соседству», не больше ста километров, это если напрямки по тайге. Но то, что парни были не городской закваски, обнадёживало: не удерут из нашей глуши в первые полгода.
В общем, на работе всё шло своим чередом. А вот остальное… Впрочем, не было у меня ничего остального. После прошлогодних событий я долго не могла прийти в себя. Конечно… Если бы кому рассказать из непосвящённых о том, что тогда произошло, то меня бы наверняка отправили в психушку. Но это ещё было полбеды. Поспать вдосталь пару недель я бы даже не отказалась. Но дело было в другом. Вся моя жизнь резко изменилась. Путешествие в прошлое за грань нашей реальности — это вам не фунт изюма.
Обнаружилось, что мы с двоюродной сестрицей принадлежали к древнему роду рыкарей, воинов-волков. Правда, их способности не передавались по женской линии, и нам не пришлось узнать все тайны перевоплощения (кстати, я была не вполне уверена, что физически такое перевоплощение вообще было возможно. Скорее, это было скрыто в особенностях разума и крови нашего Рода). Оказалось, что в далёкие времена от Рода рыкарей отделились те, кто хотел этими своими способностями зарабатывать блага здесь и сейчас. И для них все эти разговоры про память предков и сохранение Рода были простой болтовнёй. Что поделать, в семье не без урода. Их называли отступниками. Так вот, наш общий с Зойкой прадед помимо того, что был рыкарём, ещё был и кузнецом. И не просто кузнецом, а, как его называли, Великим Кузнецом, умеющим переносить силу и знания Рода на металл посредством своего искусства.
Короче, эти самые отступники пронюхали, что прадед оставил нам с Зойкой в наследство эти записи, и решили ими завладеть. Вот тут-то всё и началось. Скажу честно, было страшно. Но мы сумели всё это преодолеть. В итоге отступники остались с носом, и не только. Охоту соваться в наши дела мы отбили у них, хотелось бы верить, что надолго. Только вот после тех событий и для нас всё изменилось. И справиться с этим мы были должны уже сами.
Зойка решила уехать и не возвращаться больше в Рыкарёво, в старый дом на краю леса, построенный ещё нашим прадедом. Она надеялась таким способом отгородиться от всех воспоминаний. Объяснять сестре, что от себя уехать невозможно, я не стала. Она должна была это понять сама.
Старая знахарка Прасковья, которая оказалась не только знахаркой, но и хранительницей грани реальности, после тех памятных событий пропала. Спалила свой дом и ушла в неизвестном направлении. Кстати, прадедовский сундук со всеми его «записями» так и остался у неё. Забрала ли она его с собой? Вряд ли. Думаю, она спрятала его в надёжном месте, известном только ей самой. Зачем она это сделала? Вот тут и была та самая загадка, которая время от времени будоражила мои мысли. Но ответа на этот вопрос не было ни у меня, ни у её внука Веньямина, который работал в лесничестве, ни у её сына Ефима, который исчез вслед за матерью. И вот исчезновение последнего вызывало у меня намного больше эмоций, чем исчезновение его загадочной матери.
Не могла сказать, что очень хорошо знала Ефима. На это у меня просто не было времени. Но между нами возникло очень сильное чувство, которое трудно описать словами. Мы понимали друг друга без слов, словно были с ним частями одного целого. Я честно старалась это забыть, пережить, но… Получалось хреново.
После всего этого я стала жить как бы две параллельные жизни. И временами не могла сказать определённо, какая из этих двух настоящая. Днём — обычная работа, какие-то домашние хлопоты, а ночью… Ночью начинались мои путешествия в другую реальность. В прошлое. Я видела странные сны. Странные, если мягко говорить. Но для меня они стали такой же реальностью, как и вся дневная жизнь. Иногда во сне я продолжала слышать протяжный волчий вой и видеть синие пронзительные глаза Ефима, которые будто силились мне что-то сказать. Пробуждение после таких снов было трудным, почти болезненным. Но шло время, и ничего не менялось. Нужно было привыкать к этой новой мятущейся жизни. Я старалась. Честно. Но пока у меня получалось совсем плохо. Это как боль, к которой привыкаешь и живёшь с ней дальше, уже позабыв, что значит жить без неё.
Огромный кот дымчатой масти с дурацкой кличкой Агроном подошёл к моим ногам и тихо мяукнул. Кот мне вместе с домом достался в наследство от бабушки и, наверное, поэтому чувствовал себя здесь большим хозяином, чем я. Я тяжело вздохнула.
— И чего тебе на сей раз от меня надо, чудо ты моё лохматое?
Агроном опять тихо мяукнул и ловко запрыгнул на буфет. Я только головой покачала.
— Ну ты и наглец…
Но к буфету подошла и достала небольшой пакетик с кошачьей едой. К подобному баловству кота я не приучала. Это были происки сестрицы. Когда она была в прошлом году, то решила, что эта новомодная забава приблизит животину к цивилизации, и закупила сразу целый мешок. Приволокла эту гадость из района и подсадила Агронома на этот кошачий «наркотик». И теперь, если я раз в день не давала ему этой, с позволения сказать, пищи, Агроном устраивал такую истерику, что впору было бежать из дома.
Я достала пакетик, вытрясла содержимое в миску и несколько минут наблюдала за тем, как этот шантажист жадно поедает корм. Не иначе у меня были проблемы с головой, потому как вид обедающего кота навёл на меня философскую хандру. Раньше как-то коты обходились без этого. Ели мышей, пили молоко, и все были счастливы. А вот теперь волна цивилизации докатилась и до нашей глуши, и мыши пошли побоку.
Почему-то вид счастливого кота произвёл на меня какое-то тоскливое впечатление. Меня вдруг неудержимо потянуло в лес. Конечно, если по-нормальному, то «тянуть» не нужно было особо далеко. Лес вот он, стоял стеной прямо за огородом. Но меня потянуло не просто в какой-то абстрактный лес за огородом. Мне хотелось опять оказаться на берегу ТОГО озера. Я глянула за окно. Сумерки, густые, осенние, тёмные. Но мне было всё равно. Больше не раздумывая, подхватила карабин, бушлат с гвоздя, натянула ботинки и вышла из дома.
Аргус, моя собака неизвестной, но очень большой и лохматой породы, выбрался из будки и тихонько тявкнул. Это, может, кому другому «просто тявкнул», а для меня это прозвучало примерно так: «Куда это ты, хозяйка, на ночь глядя? Опять приключения на свою пятую точку огребёшь? Только не говори потом, что я не предупреждал». Я усмехнулась и, потрепав верного сторожа по лохматой башке, тихо проговорила:
— Не ворчи… Ничего мне не сделается в лесу. Лучше дом стереги да за Агрономом приглядывай, а то совсем распоясался…
Пёс опять тихонько гавкнул и поплёлся провожать меня до калитки.
Я завела свой уазик и понеслась на всех порах к конюшне, надеясь, что Ставр Фёдорович, наш конюх, всё ещё на своём «боевом» посту. Надо сказать, что Ставр был не только конюхом. Ещё он был одним из потомков рыкарей, в честь которых и была названа наша деревня. А ещё… Ещё он был Хранителем Озера Памяти и сыграл немалую роль в прошлогодних событиях, в борьбе с отступниками. Так что… Не всё было так просто в нашей глуши.
Конюшня была открыта. Тусклая лампочка под ржавым колпаком моталась на ветру, расплёскивая жёлтое пятно света по сторонам. Обычно Ставр встречал меня у самых дверей. Но сейчас я не увидела его могучей бородатой фигуры. Я подошла ко входу в конюшню и прислушалась. Слышались фырканье лошадей, какая-то возня и едва слышное бормотание.
Негромко позвала:
— Эй… Живые, кроме лошадей, есть?
Бормотание стало чуть громче, и из глубины конюшни послышался басовитый голос, срывающийся на петушиный юношеский дискант:
— Тут я, тут… Иду…
И вскоре на свет вынырнул долговязый паренёк лет шестнадцати. Я узнала в нём сына Зинаиды, которая заведовала у нас в пекарне. Звали его Антоном. Он не поступил в этом году в техникум на зоотехника и сейчас работал вместе со Ставром в конюшне на должности помощника. Лошади его любили, и на данный момент это было его главным «дипломом».
Увидев меня, он по неведомой мне причине зарделся маковым цветом, что было заметно даже в неярком свете. Опустил голову и стал переминаться с ноги на ногу. У меня в голове сразу нарисовалась картина: «Холоп перед барыней». Не хватало ещё только картуза, который бы он сдёрнул с головы и мял в руках. Едва удержалась, чтобы не засмеяться. Да ну… Парнишка и так смущается, словно красна девка, а тут я ещё со своим хихиканьем. Скукожив губы куриной гузкой, чтобы не растягивались в улыбке, спросила:
— А где Ставр?
Паренёк поднял на меня голубые, прозрачные, словно родник, глаза и со всей серьёзностью, стараясь говорить солидно и неторопливо, ответил:
— Дак Ставр Фёдорович ещё после обеда ушёл. — И добавил неуверенно, словно оправдываясь за наставника: — Дела у него какие-то срочные. А я что, я со всем моим удовольствием. Мне с лошадками нетрудно управляться. — В его голосе на последней фразе прозвучали какие-то ласкающие нотки, точно он не передо мной отчитывался, а коня по шее гладил.
Я про себя хмыкнула. А что, хорошая смена Ставру будет. Расспрашивать парня, что у Ставра там за дела такие, не стала. Во-первых, он мог и не знать, а во-вторых, даже если бы и знал, то вряд ли сказал. А заставлять парня выкручиваться и чувствовать себя неловко мне не хотелось. Поэтому я просто сказала:
— Запряги мне, пожалуйста, Карьку…
Антон нахмурился и стал на несколько мгновений очень похож на мать. Сомнение прорезалось в его словах, когда он не то спросил, не то просто сказал:
— Куда же это на ночь-то глядя…
Я только посмотрела на него внимательно, чуть приподняв бровь, и парня словно ветром сдуло.
В кармане бушлата у меня завалялось несколько кусочков сахара. Я угостила кобылку. Она захрумкала, косясь на меня. Мне показалось, что в её выразительных глазах был упрёк. Мол, куда ты меня тащишь на ночь глядя? Все лошади как лошади, одна я как... Я достала ещё один кусочек лакомства и тихо прошептала:
— Ну не ворчи, не ворчи... Сначала Аргус дома, теперь — ты.
Карька фыркнула, смахнула тёплыми губами второй кусочек сахара. Я села в седло и тихонько тронула бока лошади пятками. Антон, не удержавшись, прокричал мне вслед:
— Осторожнее там...
Я хмыкнула. И этот туда же, блин! Не оглядываясь, подняла руку, мол, слышу.
Леса я не боялась ни ночного, ни дневного. Для меня это было бы всё равно что бояться ходить ночью по своему дому. Тем более я хорошо знала эти места. К тому же после всех прошлогодних событий у меня обнаружились разные странные способности. Одна из них — я прекрасно стала видеть в темноте. Да и лошадь на дерево в лесу не наткнётся. В общем, направив Карьку на нужную тропу, я смело и без опаски могла предаваться своим мыслям.
На ходу мне всегда думалось лучше. Только была одна проблема: думать особо было не о чем. Вспоминать о том, что прошло? Бесполезное занятие. Из прошлого надо извлекать уроки. А уж из своего прошлого я уже столько «наизвлекалась», что голова не вмещала. Поэтому я просто ехала, вдыхая холодный свежий воздух, пахнувший прелью, наслаждаясь одиночеством.
Лес стоял спокойный, в сонной осенней дрёме. Ветер тихонько шептался о чём-то с деревьями в высоких кронах. Я обратила внимание, что если раньше видела только контуры деревьев в чёрно-сером цвете, то сейчас без особого напряжения видела энергию леса. Слабое тёмно-зелёное свечение с голубоватыми прожилками струилось по стволам снизу, от самых корней, теряясь где-то в густых ветвях над головой. От этого мне казалось, что я еду по какому-то волшебному, заколдованному сонным мороком царству. Время текло неспешно и лениво, и я уже не замечала его движения, погружаясь в синюю до черноты ночную мглу, будто ныряя в глубокий омут.
Очнулась я только тогда, когда мы выехали на небольшой холм, с которого тропа раздваивалась. Карька остановилась на развилке и затрясла головой, чуть слышно бряцая удилами. Правая тропинка вела к тому заветному месту, где большой плоский камень острым языком вдавался в воду озера. Именно там была заветная грань, переступив которую, обратного пути уже не будет никому. Я переступила. И теперь имела то, что имела.
Ох ты, Господи!
Я тряхнула головой, как совсем недавно моя лошадь, стараясь скинуть с себя морок воспоминаний. Сосредоточилась на «здесь и сейчас». Если же поехать налево, то вскоре можно было оказаться возле дома... Ох... Возле того места, где когда-то стоял дом Прасковьи.
Я колебалась не более нескольких секунд. Потянула левый повод, и лошадь послушно стала спускаться с холма вниз.
Не доезжая до места пожарища, я соскочила на землю, привязав Карьку к толстой ветке берёзы. А сама пошла к бывшему дому знахарки. От него не осталось ни одного бревна, только бесформенная груда чёрных углей, через которые уже кое-где пробивались упорные кустики пожухлой травы да стрелки иван-чая с пожелтевшими листочками.
Остановилась у кучи, которая когда-то была домом, и замерла, прислушиваясь к собственным ощущениям.
Зачем я приехала сюда? Для чего? Чтобы пробудить те воспоминания, от которых весь последний год так старательно отгораживалась? Чтобы почувствовать боль, раздирающую сердце?
У меня не было ответа на все эти вопросы.
Я просто стояла молча у пожарища, словно у могилы дорогого человека. Непрошеная слеза обожгла щёку. Я смахнула её ладонью и... разозлилась на себя!
Что я, чёрт возьми, делаю?!
Закрыла глаза и подняла лицо к небу. Длинно выдохнула.
Как соединить несоединимое? Как связать в один жгут две жизни, которые нельзя связать?!
Хорошо было тем, с кем «поработали» отступники тогда. Теперь эти люди просто ничего не помнили. Я бы дорого дала, чтобы тоже ничего не помнить.
Закусила губу и зло рассмеялась.
Звук моего смеха резанул лесную тишину. А мне захотелось закричать, срывая голос, так, чтобы этот мир вздрогнул! Чтобы деревья пробудились и заголосили свистящим воем от порывов могучего ветра, расплёскивая рябь волн по зеркальной глади свинцово-холодного озера.
Позади зафыркала Карька.
Я моментально замерла, напряжённо прислушиваясь к звукам леса.
А вдруг?..
И тут же расслабилась.
Осторожный, едва слышный звук шагов за спиной.
Не оборачиваясь, проговорила, не сумев спрятать горькой усмешки:
— А тебе-то что не спится, Ставр Фёдорович?
Конюх не ответил, сделал шаг, поравнявшись со мной.
Правильно. Чего мне отвечать? Это я ему там, в конюшне, «начальник», да и то... А тут он — Хранитель Озера Памяти, и ему никто не указ. Даже Прасковья, а чего уж про меня говорить!
Несколько мгновений он посмотрел на пепелище и, запустив пятерню в свою седеющую бороду, проворчал себе под нос:
— А избу надо бы поправить. С Веньшей следует потолковать.
У меня вспыхнул огонёк слабой надежды.
Я посмотрела снизу вверх на Ставра и спросила едва слышно, опасаясь, что он почувствует волнение в моём голосе:
— Думаешь, она вернётся?
Он молчал. Я уже думала, что ответа не дождусь, но тут Ставр проговорил так же тихо:
— Не знаю я этого. Да и никто не знает. Сие только самой Прасковье и ведомо.
И тут я поняла по его тону, по лёгкой надрывной нотке, которую сумела разобрать в его словах, что он сам тоскует. Правда, мне думалось, что поводы у нас были несколько разные. И всё-таки...
Я посмотрела внимательнее на стоящего рядом конюха. Спросила, не надеясь на ответ, чувствуя в его молчании и коротких обрывистых фразах какую-то тревожную недосказанность:
— А ты чего сам-то здесь, Ставр Фёдорович? Да ещё в такое время...
Он усмехнулся в бороду, глядя на меня с непонятной грустью. Ответил через несколько секунд:
— Озеро пригляда требует... Да и вообще...
Вот это его «вообще» меня не просто насторожило, а почти напугало. Я слегка напряглась. Развернулась к нему всем телом и задала вопрос чуть жёстче:
— Случилось чего? — И добавила несколько суетливо: — Ты, пожалуйста, от меня не скрывай. — И закончила с лёгким намёком: — Не чужие ведь...
Он продолжал смотреть на сожжённый дом, будто раздумывая, сказать или нет. Потом, будто на что-то решившись, усмехнулся, повторив за мной эхом:
— Не чужие... — И вдруг опять замолчал.
Я потихоньку начала закипать.
Да что же это, в самом-то деле?!
Мне что, слова из него клещами тянуть?!
Всё ещё стараясь сдержаться, произнесла, с трудом не переходя от иронии к язвительности:
— Ставр Фёдорович, ты не в застенках гестапо, а я не эсэсовский палач. Может, скажешь, в чём дело? Опять отступники какую пакость затевают?
Ставр презрительно фыркнул.
— Отступники... Да они после того до сих пор, поди, опомниться не могут. — Потом вдруг резко повернулся ко мне и проговорил, чуть прищурившись: — Ты что же, думаешь, Прасковья жила-жила, а потом взяла свой дом, предками выстроенный, спалила да и сгинула просто так?
Я с недоумением захлопала ресницами. Кажется, моего ответа он и не ждал и совсем не замечал моей растерянности. Заговорил быстро, будто меня тут и не было вовсе:
— Озеро не такое. Изменилось. Сразу-то я и не приметил, вроде ничего. Да и сейчас ещё не шибко заметно. Но нутром чую: что-то изменилось. И продолжает меняться. — Он вдруг раздражённо, сложив пальцы в кулак, ударил себя по колену. — Эх, матушка Прасковья! Почто не сказала-то? Всё молчком да тишком! — Он вдруг так же резко успокоился. Заговорил, будто размышляя вслух: — А может, оно и правильно. У каждого своя ноша. Что будет, начни мы со своих плеч на другие перекладывать? Не гоже так-то... — Вздохнул тяжело и, уже обращаясь ко мне, закончил сурово: — Грядёт что-то. Чую я. Так что ты гляди в оба. И имей в виду: это не отступники. Может, что-то и похуже будет.