Россия в Средней Азии начала 1870-х годов глазами современника. Записки Шахимардана Ибрагимова

По <словам> стариков, у иных Ходжента основание города относят к одной из дочерей Ноя. Принимая же в основание <вторую?> сторону, название города, мне кажется, основание будет, что по обитателям своим <…> была <…>[89]

(л. 35) Ходжа-город получил название Ходжакент, т. е. Ходжи-деревни, и это название города должно быть отнесено ко времени распространения здесь мусульманства. Предположение мое подтверждается еще следующими историческими и расспросными данными. По письменным <свидетельствам> и по сохранившимся в Ходженте могилам первых проповедников ислама на этой окраине Ходжа – (л. 35 об.)Бакиргана и Ходжа-Сонк, мусульманство укрепилось здесь во второй половине первого столетия гиджры, и их последователи приняли звание ходжей, и <потому> в этом месте от них город и получил свое название. То же самое говорят туземцы. По их словам, ходжентцы – потомки приведенных <мусульман> и до покорения города торкским[90] народом каждый из жи(л. 36)телей носил титул ходжи, с этого же времени те из них, которые заняли придворные должности при дворах тюркских владетелей и с ними породнились, вместо титула ходжей получили другое – ак-суек, т. е. белая кость. За это предположение говорит еще одно обстоятельство. По туземным показаниям, настоящий город новый, построенный (л. 36 об.) близ старого, следы которого подтверждаются еще и наход<кой> при рабатах жженого кирпича. Название этого старого города никто из туземцев не знает, так как в этом отношении <нет> зданий, сохранившихся несколько сот лет, все они совершенно <новые>, замечательна только древность, площадь, занятая под зданием, и связан<ное> с (л. 37) ним имя основателя[91]. Так, в Ходженте считают самою древнею Медреси[92] Шеих Маслехетдин. Время основанию этого высшего училища, а не постройки настоящего здания считают 500 лет назад, и это одно только древнее здание. Кроме этого медресе и места, еще два медресе, но не так старые: <1)> медресе Ак-Бугиэ строят 115 лет, говорят, начало этому <строительству положил> (л. 37 об.) прадед Гафар <…> (владетеля <…>), а окончил Изат Аим. В нем строится 28 комнат для студентов; и 2) медресе Ак-Бугиэ-беги построено поколением перво<поселенцев> города Ходжента, имеет 23 комнаты, 2 профессоров; и 3)<…>[93] Эти три медресе построены из жженого кирпича, но, кроме того, есть еще три медресе из сырца.

(л. 38) Говоря о зданиях Ходжента, замечу, что в городе имеется 6 медресе, до 30 мектебхане (школ) и до 15 бибиатун (гувернанток, или, точнее, учительниц), дающих уроки девочкам у себя на дому.

Между публичными зданиями Ходжента нельзя указать ни одного, которое бы заслуживало внимания в архитектурном отношении. Кроме трех этих зданий (л. 38 об.), <прочие> здесь мало отличаются от сакли туземца, и причина этого та же самая, <и если> есть что интересного в них, то это не время основания, что и для других городов Средней Азии[94].

Крайняя бедность в древних зданиях в городах Средней Азии объясняется тем, что города, переходя весьма часто из рук одного хана к другому, обыкновенно при этих случаях подвер(л. 39)гались самым ужасным бедствиям: часть жителей по обы<кновению истреблялась>, часть уводилась в плен, <здания>, невзирая на их <историческое> значение, превращались в груду развалин[95].

Народонаселение Ходжента исключительно состоит из таджиков, которых мы, русские, окрестили тюркского племени сортами[96]. В Ходженте, благодаря его географическому положению, (л. 39 об.) между гор, таджикское племя, несмотря на великое движение тюркского племени в <местностях по?> Сыр-Дарье и Амур-Дарье[97], до сих пор не только удержало за собой господствующее право как <хозяев> страны, но подчинило своему нравственному влиянию кочевников.

Говоря о таджиках как <хозяевах> страны, необходимо сказать несколько слов о делаемой ошибке всеми корреспон(л. 40)дентами и путешественниками Туркестанского края. По словам помянутых лиц, <основную> массу населения новоприобретенного края составляют таджики и сарты. Деление это показывает полнейшее незнание[98] страны.

Путешественники забывают главную роль в Средней Азии больше смотреть, слушать и меньше расспрашивать. Стано<вясь> (л. 40 об.) на ложную точку, наши <власти?> разделили один и тот же народ, но приведенные народности возражением создали себе два языка: таджикское наречие персидское и сартовское – тюркское.

Странствуя по Туркестану и проводя почти все время между туземцами, народо<на>селение края мне представляется в следующем порядке. Первобытные обитатели страны, (л. 41) т. е. <аборигены?>, были таджики или таты[99].

Племя это одного происхождения с персами (состоящие из <…>). Крайним пределом их распространения было к северу <…>[100]

<…> скрылись в городе, часть же безусловно подчинилась новым завоевателям, осталась в городах. Въезжая в Тур(л. 41 об.)кестанский край, таджики встречаются в Туркестане затем в последующих породах, они уже составляют главную массу населений <…> сартов <…>[101] Что таджики – <аборигены> страны, кроме целого ряда ученых исследований, наглядно доказывают то же самое и названия городов, и этнографические свойства страны. Дикое кочевое племя тюркское, не видевшее, кроме кибитки, (л. 42) ничего <иного>, отнеслось сперва враждебно к горожанину-туземцу, имеющему сравнительно больше удобств для жизни <…> само стало вместе с сим на его старом пепелище и как бы в удовлетворение уступки <…> По словам узбеков, кочующих по ту сторону Дарьи, слово «сарт» <…> на их языке <означает> ростовщик и лихоимец. Я говорю о существую(л. 42 об.)щем толковании по ту сторону Дарьи, по эту же <…> преимущественно тюркскими племенами. Название «сарт» было господствующее только по левому берегу Дарьи, по другую же сторону Дарьи оно перешло вместе с нами. Могу указать не на единицы, а сотни обитателей правого берега Дарьи из таджиков, говоривших, <что> про слово «сарт» они впервые услыхали в разговорах с русскими, но не первые назвали их (л. 43) этим именем. Самый язык таджиков, как сказано, есть наречие персидского, хотя ни один туземец не скажет, что он говорит по-персидски, а всегда ответит, что говорит по-таджикски. При этом мне кажется также ошибочным мнение путешественников, что между Сыр-Дарьей и Аму-Дарьей большинство населения тюркского племени, – наоборот (л. 43 об.), масса таджикского племени, не говоря о живущих в городах, где они составляют, видимо, господствующее население, составляет не более то[102] верховной пропорции с тюркским племенем[103].

Составя себе приблизительное понятие о Ходженте, я отправился в окрестные горы, в тот заколдованный мир далекого прошедшего, которое мне описывали туземцы (л. 44) в виде подземных железных ворот на самых высоких скалах Могуль-тау[104]. Одним словом, население <…> чудными рассказами о прошедшем Ходжента и <…> мест в надежде найти следы древней Александрии я горел нетерпением видеть слышанное. Благодаря любезному сочувствию или, точнее, горячему участию <…> Кушакевича, моему же(л. 44 об.)ланию недолго пришлось ждать: на другой день был снаряжен небольшой верховой караван, в котором и он сам принял участие. Около 8 часов утра партер наш в составе топографа <…>, двух вожаков и нескольких казаков конных <подошел> к переправе. Полуденное солнце умеренно грело тихий бестолковый воздух. (л. 45) Дарья противу обыкновения спокойно несла свою мутную воду. Цель нашей поездки составлял горный кряж Могуль-тау, по вершине которых, по рассказам туземцев из окрестных кишлаков, есть надписи. Не находя возможным по весьма сбивчивым рассказам туземцев ориентироваться в указываемой местности, мы взяли с собой вожака. Собравшись по ту сторону Дарьи, караван наш <…> во главе двинулся к <…> Могуль-тау. Проезжав[105] <…> версты (л. 45 об.) три-четыре по берегу реки, дорога против самой цитадели повела нас верст 10 вверх на север <в> предгорье, мы повернули к востоку и в этом направлении подымались все выше и выше. Достигнув одной из самых высоких вершин кряжа, около 30 000 футов над поверхностью моря, озаряясь[106] кругом, мы очутились <возле> Мурза-Рабата, стоявшего у подошвы гор. В досаде, что вместо возможности проехать более удобным и ближайшим пу(л. 46)тем мы должны были сделать несколько горных перевалов, первый вопрос наш был к вожаку, указывая на станцию:

– Это что?

– Мурза-Рабат.

– Отчего же ты не провел нас другой дорогой, когда есть гораздо короче?

– Я этой дороги не знаю. Меня провели пройденным путем.

– Да понимаешь ли ты, что через Рабат ближе?

– Не знаю, говорят, что дальше.

Солнце быстро шло (л. 46 об.) к закату, и во избежание, чтобы засветло выбраться из скалистых трущоб, мы на рысях поспешили к цели, которая ясно рисовалась нам в близкой преспективе[107]. В виду Рабата мы повернули по направлению к юго-востоку. Около 5 часов мы были на месте. <…> к высокому скалистому обрыву указал мне на царапаную на <утесе>, покрытом мхом, арабскую надпись.

Отдав ло(л. 47)шадь, я немедленно полез на вершину, для того чтобы снять копию надписи, так как снизу не было возможности что-либо разобрать. После небольших гимнастических упражнений мне удалось достигнуть цели: стать в уровень на самом близком расстоянии к надписи. Лучше бы не было этого момента. Все мои надежды были безжалостно разбиты вдребезги. (л. 47 об.) Я очутился лицом к безграмотной каллиграфии, какого<– то> современного <…> фанатика-узбека. Расстроенное воображение дикого козла этих мест нацарапало на гладкой стороне утеса самым простым почерком: «Нет Бога кроме Бога, Магомета посланника Божьего. Работа Мир Масхуде во время Сафарэ (месяц) 814 года»[108]. Кругом этой пресловутой надписи и на близлежащих <утесах> были нацарапаны (л. 48) тамги узбекские, то в виде козла, барана, то в виде верблюда или человека. Все это сделано в самом грубом виде, не только догадка в состоянии определить смысл черточек праведных для тамги. Сажень дальше камни с надписями на другом месте в одной высоте. С первого есть надпись «1275 г.» (1858 г.). За неимением ничего лучшего, списав приведенную надпись и бесполезно побродив около (л. 48 об.) в надежде отыскать что-либо более интересное, мы пустились в обратный путь другой дорогой: прямо перевалом через горы против самого Ходжента. Казавшийся нам близким путь застали <…>[109] Ночь застала нас еще на самых вершинах гор, <стремясь> выбраться отсюда до восхода луны, мы поехали прямо без дороги. Пройдя самый высокий (л. 49) горный перевал в страхе каждую минуту ринуться вниз через голову коня на душе <…>[110] Когда с высоты едва ли не 2000 футов сквозь ночную темноту вдали мы заметили сверкавшие местами огоньки в Ходженте. Казалось, вот-вот сейчас – и дома, но, увы, этой <мечте> пришлось осуществиться <спустя> 5 часов самой отвратительной езды, пришлось спускаться на долину. Кругом в ущельях темно, (л. 49 об.) гранитные глыбы камней, там и сям торча над нами зубчатыми формами, отбрасывали какую-то <…> мрачную тень, казалось, все дивы азиатской демонологии вышли из своих нор и трущоб, чтобы мешать нашему возвращению. Порой местами тени сплетались между собой, заставляли нас принимать их за ворота создателя природы[111] (?) между (л. 50) отрогами. Желая скорее <выбраться> из этого лабиринта, мы подходили к ним и, к горькому огорчению, встречали гранитный завал, образовавший <…>, должны были возвратиться опять на <…> Проблудив описанным путем, пока не взошла луна, мы, наконец, <…> заметили довольно широкую тропу, извивавшуюся к долине. Став на этот путь, мы весьма скоро (л. 50 об.) выбрались к перевозу. В ожидании парома мы подъехали к дереву, у которого находится мазарка и родник. Громадное дерево в обхват сажени четыре, однако, по словам туземцев, более ста лет растет у подошвы голого Могул-тау. Народная фантазия, говоря, что это дерево было посажено зятем пророка[112], связала вместе с ним довольно интересную (л. 51) легенду о самых горах Могул-тау, приписываемых к гранитной формации. Говорят, что давно, несколько лет назад, пожалуй и 1000-летий, эти горы были покрыты самой тучной травой; скот, побывавший здесь дня три, возвращался до безобразия потолстевшим; говорят, что у пророка Алия, жившего в Ходженте, была замечатель(л. 51 об.)нейшая лошадь. На ночь <он> привязывал ее у этого этого дерева. Некоторое время <спустя> Алия[113] стал замечать, что его лошадь постоянно ночью, срываясь от коновязи, убегала в ближайшие горы пастись. Али, разгневанный тем, что нет ни на кого возложить <обязанность> удержать лошадь, стал молить Бога о наставлении его, как поступить в данном случае. <…> Аллах (л. 52) внял молитве Али и приказал горам перевернуться каменистой стороной к дереву и вообще Ходженту. Хотя легенда эта несообразна с историею, так как Али никогда не был в этих местах, но <мы> все-таки привели ее по двум обстоятельствам. Первое, она ясно доказывает, что в <…> народе еще свежа и не забыта эпоха сильных земных переворотов, (л. 52 об.) и второе, – мусульманства, которое <имело и имеет влияние>[114] на все народности, им поглощаемые. Эта черта мусульманской религии везде и всюду <…> все, чем один народ отличается от другого, еще ярче представилась мне в Сайраме[115] и др<угих> среднеазиатских городах, считаемых <…>[116] Помню, как теперь, в Сайраме, следуя за вожаком-мусульманином, мне (л. 53) пришлось вспомнить имена всех святых, взошедших[117] в Коран из Ветхого и Нового Завета. Уверенность моего вожака и непреложности его рассказов была показательна. Мой путеводитель в Сайраме показал мне могилу Иисуса Христа, место проповеднической жизни Матери Божией и других святых. Все мои доводы в нелепости рассказываемых басен были бесполезны. (л. 53 об.) Мысль <…> меня <…> ему всю нелепость прошу вести рассказчика.

Далеко за полночь мы после долгих ожиданий <…> наконец доплыли до дому. В городе было темно, все спало глубоким сном, ни малейшего шуму и шороху не было слышно, даже собак; эти точные[118] музыканты среднеазиатских городов и те, как будто вторя окружающему миру, (л. 54) притихли. Мы проехали совершенно незамеченными по опустелым улицам.

Не успели отдохнуть еще измученные мои бока от суточной езды верхом по описанным трущобам, как первыми словами любезного хозяина уезда на другой день при встрече были: «Поедемте опять в горы, только не по ту сторону Дарьи, а по этой, к границам Кокана. (л. 54 об.) Сейчас мне сообщили, что близ Гуфоры, в горах находятся те приречные железные вороты[119], о которых Вам говорили».

Наученный <…> неудачной поездкой как по Дарье, так и проведенной в Могул-тау, я, несмотря на все свое желание уловить искомую вещь, попросил сперва дать мне возможность собрать более подробные сведения о заколдованном месте. Просьбе моей (л. 55)

Notes