- -
- 100%
- +
© Наталья Юлина, 2022
ISBN 978-5-0053-2777-2
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Лена Артемьева
Я пришла к ней в больницу на улицу Адель-Саляма в субботу, а в понедельник она умерла. Я застала ее озабоченной тем, как передать анализ мочи в лабораторию. Горела от температуры и, может быть поэтому, казалась активной, собранной, готовой к борьбе. Я взяла баночку, было уже поздно, и мы решили, что возвращаться из лаборатории я не буду. Прощаясь со мной, сказала:
– Я конечно выздоровею. Но для чего? (пауза) не понимаю.
Кроме потери сил, она, возможно, чувствовала крушение нашего мира. Хорошо, что время шакалов она не застала. Помню, однажды домой к ней пришла как раз, когда в телевизоре говорил Горбачев. Лена радостно сообщила мне: «Теперь первичен дух, а материя тащится сзади».
После университета мы долго не перезванивались, и я начала приходить к ней, когда уже около полусотни ее аспирантов благополучно стали кандидатами в большую жизнь. Во всяком случае, число опубликованных работ перевалило за сотню. Мальчики на моей памяти, по большей части, оказывались москвичами. Они оставались на кафедре и быстро становились доцентами, некоторые потом быстро защищали докторские.
Вероятно, именно знакомство со статьями и результатами ее учеников и подвигло нашего Володю Лефевра у себя в американских журналах назвать Лену основателем Советской математической психологии. Это повысило ее статус на кафедре, но не повлияло на зарплату.
В те времена Лена много ездила на конференции в ГДР, в Венгрию и каждый год на факультетскую зимнюю школу в Подмосковье.
То, что она рассказывала, трудно было принять за чистую правду. В Венгрии, как она говорила, понимала всё сказанное на этом языке. Весело предполагала, что по-китайски тоже всё поймет. Хотя верно, что, если понимаешь термины, то остальные слова не очень нужны.
В Германии, по ее словам, немецкий психолог печалился, что во времена нацистов утеряна очень сильная школа немецкой гештальт психологии.
Первые ее аспиранты мало отличались по возрасту от нас. Одна 48-го года рожденья, другая 50-го. Первая, моя подруга Л., нарисовала кляксами, пятнами и линиями серию рисунков и получила впечатляющие результаты на большой выборке испытуемых. То есть, на одну картинку назывались или одинаковые или близкие по значению слова. Конечно, не слово клякса, а что-то по ассоциации из личного багажа. Образовалась новая наука субъективная семантика – ну, я как поняла, так и объяснила.
Не знаю, в какую сторону она сейчас двинулась, но как бы там ни было, Лена и ее ученики работали много и весело.
После первой ампутации, я, войдя в палату, услышала ее голос, даже с оттенком веселья: « Наташка, а мне ногу оттяпали».
Рядом с ней сидел ее ранний ученик, ставший в то время проректором Ярославского университета. Он приехал, не зная о случившемся, искать у Е.Ю. поддержки, (все люди на кафедре и около неё всегда называли её Еленой Юрьевной). Рассказал, что у них произошло, и она подробно объясняла, что надо делать. Скорее всего, это не про науку, Лена у себя на факультете была председателем парткома и в чиновничьих делах, как и в научных, слыла незаменимым профи.
Эти дела меня не касались, регулярно я приезжала на Юго-Западную, чтобы принести батон и молоко. Это обычное приношение всех, кто к ней приходил.
К тому времени, когда начались первые признаки гангрены, всё неслось по рельсам налаженного быта. Лена жила в дальней комнате, а ближнюю занимала какая-нибудь ее аспирантка. После защиты она уезжала в свой город или устраивалась в Москве, а комнату занимала следующая аспирантка.
О работоспособности Е.Ю. можно судить по тому, как она после второй ампутации за два летних месяца написала докторскую диссертацию и осенью ее защитила. Пока были целы ноги, и даже одна нога, Лена не прекращала работы с аспирантами, доцентами, с большим числом факультетского народа, и статьи не прекращали идти из-под ее пера. На диссертацию никогда не хватало времени. В ноябре она защитилась, а в декабре её не стало.
Про наших мехматских коллег с кафедры вероятности говорила, что они делают две недели работу, на которую ей нужен день.
В квартире у Лены всегда бурлил науко-говорящий народ.
Науко-говорящим я назвала их не случайно. На мой взгляд они антиматематики. Любую проблему, возникшую с психологом или его близким, он начинает «объяснять». Речь льется настолько наукообразная и тоскливая, что кажется, конца ей не будет никогда. Из всей капеллы, поющей в её квартире, только Е.Ю. этим не страдала. Всегда она смеялась и рассказывала что-то фантастическое, а серьёзной, или даже патетичной, становилась только в статьях.
Даже то, что она выкинула портфель подруги с 13-го этажа, говорит о страстях, пылающих в её душе. Она тяжело переживала из-за того, что была так не похожа на обычных людей, и физически, и психически. «Оскорбить тебя на улице может любой не очень вменяемый», – как-то сказала она и добавила, что особенно боится не парней, а, девушек – они легче распускают руки.
И душа ее требовала веселья. Праздники устраивались по поводам и без поводов. Собирались не меньше двадцати человек, вся часть кафедры, влекущаяся к Артемьевой: шум, гам, смех и топот. Сытно поесть в хорошей компании, кто откажется?
Праздничный стол раскладывался в большой комнате. Лена любила кормить, но среди гостей встречались кулинары узких специальностей. Например. доцент П., как только народ усаживался вокруг стола, отправлялся на кухню готовить на всех драники. У хозяйки имелись свои рецепты многих блюд и обязательно на столе стояли кувшины с морсами ее изготовления. На стене висела грамота за первое место в конкурсе: «что приготовить из сухого хлеба». Лена рассказала, что во время работы с заглавиями в газетах (мастерили какую-то важную статью) наткнулась на объявление об этом конкурсе и решила придумать десяточек способов. Мы спросили ее, пробовала ли она сделать что-нибудь по одному хотя бы из этих рецептов. Лена засмеялась, «могу поискать, попробуйте».
Помню на этих сборищах молодую женщину, высокую, королевского сложения, но она вела себя за столом как маленькая невоспитанная девочка, выхватывала еду из-под носа соседа, громким хохотом глушила всю компанию и время от времени вещала доморощенные «мудрости». Никто серьезно не обращал на нее внимания: дикие люди среди культурных – это же сад всех цветов.
Другой доцент с полным отсутствием дикости, рассказывал Елене Юрьевне: «Две прекрасные женщины захотели жить вместе». Так он объяснил, что купив квартиру для жены и дочки, обнаружил в ней тещу.
Все прекрасно знали друг друга, и только меня не знал никто, кроме хозяйки, но Ленка создавала такую обстановку, что я не чувствовала себя чужой.
В простые дни народ не исчезал, ключ от квартиры лежал под ковриком. И еда никогда не кончалась, зато часто кончались деньги, хотя на наряды деньги не шли. Помню ее зимнее пальто, сильно напоминающее ту одежду, что показывали в наших довоенных фильмах. Начиная с первой ампутации ничего кроме сарафана, время от времени нового, на ней не бывало.
Лена отказалась от инвалидности, потому что боялась ограничить свою роль на кафедре. Все, кто мог, включая меня, помогали ей деньгами.
Вот я прихожу на встречу Нового года. Почетным гостем оказался юноша из Колумбии. Безответно он влюбился в Таню, крымскую аспирантку Е. Ю. Таня выгружает посылку из дома: банки консервированных персиков, и прочее, и прочее, а колумбиец взялся за гитару. Всю ночь он, изливая душу, пел народные песни, к тому же в них мы слышали мотивы из «Юноны и авось» Рыбникова, а испанские слова добавляли силы. Это был незабываемый Новый год.
Кроме песен было традиционное гадание с шапкой, в которую ты опускаешь руку, и на вынутой записке твоя жизнь в новом году зашифрована, как в книге перемен, а после 12-ти в бокал шампанского надо было опустить кусок шоколада – он или всплывал или болтался на дне. И то и другое было признаком, но чего – убей Бог.
Этот новый год не был последним в жизни Ленки, но оставалось ей совсем немного. Когда у нас с ней заходил разговор о смерти, оказывалось, что мы, неверующие, думаем одинаково. Естественно, эту точку зрения мы не изобрели. Е.Ю. говорила: «… я часть человечества, пока оно существует, я не исчезаю. Если оно будет еще тысячу лет, значит, и я буду тысячу лет».
Это хорошо, если оно останется. Ну, хотя бы виртуально, как хвост воспоминаний.
Алма-Ата
Семья академика
Однажды я, ничего не сказав наверху астрономам, уехала на несколько дней в Хиву, чтобы увидеть настоящую Азию. – Вру, конечно. Просто всё надоело, и потянуло вдаль. Вернувшись, обнаружила, что там наверху меня никто не ищет… Но здесь всё по другому.
Семья академика тут меня привечает. Квартира с верандой, большой застекленной, в доме старинном на самом центральном проспекте: чай, не московская клетка – потолок метров пять.
Анна, супруга, здесь всем заправляет. Командует? – Нет. Царит, – вот точнее.
Я нажимаю кнопку звонка. За дверью высокий голос:
– Анна Ивановна, не открывайте, это ко мне.
В прихожей полумрак. Анна Борисовна скорбно произносит:
– Если б не ваша телеграмма, я бы подняла Хивинскую милицию. Телефон уже узнала. Уехать, и никаких вестей, мало ли что может случиться!
Царица, как всегда, элегантна в той, высшей степени, когда одежду не замечаешь.
Скромное платье надето на жесткий корсет – королеве так надо. Очень прямая спина и осанка царицы пронзительным взглядам, расставленных косо, один далеко от другого, глаз небольших, сообщают величье. Ну, не величье, но чувствуешь всё-таки «над», несмотря на маленький рост и, совсем уж, отсутствие тела.
Ее лицо никогда не было самим собой, то это была величественная скорбь, то непосредственность забияки-ребенка, и только, когда она впадала в гнев, оно приобретало естественность и отчетливо говорило: «да, я злая, злая, но я хочу быть злой и буду, имею, в конце концов, право».
Я не знаю, как оправдаться, ведь я послала телеграмму через два дня после отъезда, а всего отсутствовала четыре дня.
– Простите, Анна Борисовна, я не думала, что это принесет вам столько огорчений.
– Не думала. Хм. А кто же за вас должен думать? Вы уезжаете из моего дома, и не дай Бог, я виновата. Слава Богу, что всё обошлось. Анна Ивановна! Можно подавать обед.
Поворачиваясь ко мне:
– Вы, наверно, страшно проголодались.
– Анна Борисовна, извините, пожалуйста, можно я приму ванну?
– Ах, ну пожалуйста. Анна Ивановна, обед через четверть часа.
Непредвиденный слышен звонок. Я дверь открываю, поскольку отойти далеко не успела. Анна хозяйка, царственным жестом руки мне представляя: «Это Таня, знакомьтесь. Таня школу окончила в этом году, мечтает филологом стать». Потом Тане меня: «Наталья Хивинская – физик московский».
Книгу протянет царице Танюша и тут же уйдет, обещая завтра придти на подольше. Живет она тут по соседству. После с ней будем друзьями, за жизнь говорить, на прогулки ходить. Девочка Таня, если со мною сравнить, совсем городская, очень хочет ученою стать, хоть и трудно, и деньги нужны, и к мальчикам тянет.
Потом мне призналась, что сильно шокировал вид мой тогда. Думала, физик, Москва: что-то чахлое, смолоду в дух воплотившись, кривое. А тут с красным крестьянским лицом здоровая тетка. Увы.
Но что у царицы?
Через четверть часа я, спросив разрешенья, звоню на Кисловодскую, к нашим астрономам. Сижу у аппарата в гостиной, Анна-прислуга на опухших ногах, вперевалку уж супницу грузную тащит.
Мне всегда неудобно сидеть в то время, когда эта старая, с трудом двигающаяся женщина прислуживает за столом. Но встать и помочь ей, у меня даже в мыслях этого нет. Это было бы бунтом, проявлением неуважения к дому.
Анна Борисовна входит в комнату, я кончаю разговор и тоже сажусь на своё место за обеденным столом.
– Борис Иванович сейчас выйдет, – говорит она и, понизив тон, – Опять спал перед обедом. Говорит, что идет работать, а сам ложится и засыпает. Или часами перебирает гербарий. Я очень за него переживаю. Он опускается, лучшее его занятие – это чтение. Читает недолго, и каждый раз одно и то же: «Евгений Онегин». Иногда начинает всхлипывать, как ребенок.
Слышится скрип дальних дверей, и в гостиную медленно входит Борис Иванович. Увидев меня, он меняет свой путь и, как прежде, почти не отрывая ног от пола, подходит ко мне, протягивает руку, и на его лице мелькает тень оживления:
– Наташа, здравствуйте, А мы, знаете, уже волнуемся. Вот, Анна Борисовна, – он показывает на нее глазами и тут же их опускает. Голос его, хотя и академический, но совсем не такой, как у современных академиков, к тому же, академичность относится только к манере строить фразу более эксцентрично, чем прямая фраза Анны Борисовны. Что касается интонации и тембра, то здесь сквозь старческую немощь отчетливо слышится нежность. Не верится, что эта нежность произошла от старости.
Забыв обо мне, он идет к своему стулу.
И вот все за столом. Белоснежная скатерть, безупречные, ярко сияют тарелки, у каждого по две, одна на другой. Вилки, ложки, ножи по-другому блестят, вроде льдистой реки нашей горной. Но то, от чего трудно взгляд отвести жителю местности скудной, имя зверское носит – бычье сердце. Малиновые помидоры, размера невиданного, в центре стола соблазняют. Я, конечно, не схвачу ни одного помидора, пока Анна Борисовна не похвалит сорт и не предложит взять. Тогда я беру рукой – будь что будет, может, вилкой еще хуже – кладу себе на маленькую тарелочку, режу пополам. И от одной половинки отрезаю слезящийся плотный кусок, чуть надкусываю. Повесть о сладости тонкой намека, о твердой, как полдневная тень, остроте, о бережном чувстве друг к другу, твоем с помидором. Просто Пруст, первый том.
Царица из супницы пищу не ест. Ей по заказу: овсянка, кисель и настойка врачующих трав. В сталинских ссылках здоровье утратив, закалила то, что природа в избытке дала: силу духа, волю к победе, одинокую гордость души.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.