Переходящая Пустыня

Предисловие

Слушай.

Я не знаю, зачем ты открыл эту книгу. Может, искал приключения. Может, хотел сбежать от реальности. Или просто случайно наткнулся.

Но раз ты здесь — будь готов.

Здесь нет героев в сияющих доспехах. Нет лёгких побед и счастливых случайностей. Только пустыня, в которой каждый шаг отдаёт болью. Только песок, который въедается в кожу. Только ложь, которая становится единственным способом выжить.

Я писала эту историю, потому что хотела понять: что значит потерять себя? Что остаётся, когда от тебя отнимают имя, память, прошлое? Я до сих пор не знаю ответа. Но, кажется, стала чуть ближе.

Осторожно. Здесь больно. Здесь жестоко. Здесь иногда хочется закрыть книгу и не открывать её больше. Но если ты останешься — я обещаю, что мы пройдём этот путь до конца.

P. S. 18+. Нецензурная лексика. Кровь. Психологическое насилие. Я предупредила.

Глава 1. Осколок сновидения

Сон не отпускал меня, навязывая желание полежать «ещё немного». Но острая ломота в теле, бьющая дрожью, решала всё за меня. Я не понимала, откуда в комнате этот звенящий холод. Еле продрала глаза. Тело скованное, будто пролежала сто лет. Это не мой дом…

Паника. Она искрит в каждом уголке моего тела. Движения становятся резкими и дёрганными. Горло спирает колючей проволокой. Голова пульсирует тупой болью, не давая мыслям собраться воедино. Холод половиц уже пробрался под кожу и въелся в кости. Зрение, едва привыкшее к мраку, начало различать силуэты. Они словно двигались.

Я вскочила.

— Что…

Скрипучий голос сорвался. Боль раздирала глотку. Что происходит? Где я? Мысли пронеслись, не успев стать словами. Попыталась сглотнуть — не получилось. Воздух тут был спёртым, удушающим, вязким. И мрак, окутавший всё, поглощал каждый звук. Не слышно было даже дыхания.

Первое, что я увидела, — полукруглое окно с невесомой ажурной занавеской. Она колыхалась без ветра.

Надо посмотреть, где я.

Ноги сами понесли меня ближе. За стеклом находилось нечто расплывчатое. Там сливались цвета и тени. Взгляду не удавалось поймать ни одной детали.

Я отшатнулась и глухо ударилась бедром о что-то твёрдое.

Комод. Старый и резной, как у моей бабушки. А на нём, с самого края…

Горшок. С розой. Бабушка выращивала такие же под нашими окнами в деревне. Воспоминания о тихих, уютных вечерах на веранде и сладкой клубнике с сахаром и молоком. Они были очень важны для меня и вызывали тёплую ностальгию с лёгким оттенком грусти о моментах, что так быстро и незаметно пролетают.

Багровая, поникшая. С ярко-красным акцентом по краям увядших лепестков когда-то пышного бутона.

Кольнуло сердце — острой иглой тоски и печали. Я отвела взгляд. Он споткнулся о мольберт в углу.

На холсте — сумеречное небо, поле и деревушка. Картина дарила согревающее чувство, отзывавшееся в груди незнакомым, но до боли светлым воспоминанием. Я никогда не видела этого пейзажа, этих домов, дорог, но всё это отзывалось во мне так, словно я там жила. Чужие воспоминания разрастались в моей груди, вытесняя мои собственные.

Сделав несколько робких шагов к нему, я застыла.

Краски.

Они словно ожили. Медленно, неукротимо ползли вверх по холсту. Насмехаясь над законами физики. В голове прояснилось: я во сне. Значит, тут не опасно. Со сном я смогу справиться.

С облегчением выдохнула. Но не уловила ни звука, только сдавленный, сухой хрип где-то внутри горла.

Нужно проснуться. Мысль пронзила голову. Хватит. Хватит этого абсурда.

Из осколка памяти — хрупкого, того, что ещё пахло настоящим миром, — проявилось детское правило: от щипка просыпаешься.

Я зажмурилась. Впилась ногтями в предплечье — и рванула. Боль, резкая, словно ножом, прошлась по нервам. В углу глаза затекли слёзы.

Раз… Два… Три.

Я распахнула глаза. Всё так же: комната, окно, пронизывающий холод половиц. Ничего не изменилось. Даже боль. Она звучала по-другому. Не как сигнал к пробуждению, а как доказательство обратного. Способ не сработал. Ничего не сработало.

— Придётся играть по твоим правилам, — выдохнула я признание в вязкий воздух. Надежда умерла. Если боль не смогла меня пробудить — значит, я не в своём сне. Это не мой мир. Не мои правила.

Воздух поглотил слова, не оставив даже эха.

Ладно.

Значит, ищем дверь.

Шкаф — такой же ветхий, как комод. Копия. Взгляд прошёл дальше и зацепился за единственное светлое пятно.

Белая дверца.

Вот и выход, — мелькнуло в голове. Она была единственным светлым пятном в окружающем меня мраке. Белый цвет обещал спасение, нормальность, спокойствие.

Рядом — кровать. Побитая, с трухлявым ложем. Постельное бельё тускло-зелёного цвета, пропитанное затхлостью. Я прошипела, губы исказились в оскал.

— Сложно было положить меня сюда? — Отводя взгляд, я обнаружила иное.

Дверь.

Не белая. Тёмное дерево, рассечённое железными прожилками. Она была врезана в голую плоть комнаты. Как уродливый шрам.

В белую, — отрезала я мысленно.

Шаг. Второй.

Мир рухнул.

Я падаю, споткнувшись обо что-то мешковатое. Удар грудной клетки о пол выбил из меня весь воздух.

«Что… Там же ничего не было…» — промелькнула мысль. Приподнявшись на локтях, я обернулась, всматриваясь в тьму.

Зрачки резко расширились, придавая ненужную чёткость чудовищной картине. Сердце замерло. Пропустив удар, забилось в бешеном такте, отдавая пульсом в ушах. По спине от макушки поднялась волна мурашек, словно под кожу засыпали мелкие иглы. Я оцепенела. Всё тело сковало судорогой, превратив меня в неподвижную статую. В горле встал ком. Крик вырвался наружу тихим мышиным хрипом. Животный, бездонный ужас заполнил собой всё. Без остатка.

У моих ног лежала… я.

Нет. Тело. Нет. Труп-копия, потерявшая все краски, изощрённая пугающими деталями. Волосы — чёрные как смоль — находились в полном хаосе, будто взбунтовавшись против своей участи. Одетая в то же тряпьё, что и я. В неестественной, изогнутой позе она смотрела на меня. Лицо… От него ничего не осталось. Щёки впали внутрь, очерчивая кости черепа. Глазницы — мутное стекло, сливавшееся с её мертвенно-туманной кожей, отражали мои, залитые страхом глаза.

И она улыбалась. ЧЕРТ ВОЗЬМИ, УЛЫБАЛАСЬ МНЕ. Беззубым, сухим, нечеловечески широким оскалом. Стоп. Если здесь лежит моё тело… То кто сейчас смотрит на него? Что со мной? И эта улыбка явилась ответом.

Она знала… И молчала.

Адреналин забурлил под кожей, приказывая действовать. Тело ринулось само. Я вскочила на ноги. Взгляд заметался, ища знакомый светлый контур. Белая дверь… Где?

Стена. Голая. Гладкая. Глухая.

НЕТ. НЕТ. НЕТ. НЕТ…

Её не было… Никогда не было. Но она была здесь. Я видела. Это всё иллюзия? Насмешка над моим и так шатким разумом? Кто-то дал мне надежду, чтобы посмотреть, как я к ней побегу и разобьюсь о реальность. Он дал мне её и отобрал, потому что мог. Это всё кошмар. От них просыпаются.

ПОЧЕМУ Я НЕ ПРОСЫПАЮСЬ?

Взгляд, мечущийся как у загнанного зверя, вцепился в единственный вариант. Дверь-шрам.

Выход? Ловушка? — мысли пронеслись мельком, не требуя ответа. Другого выхода не было. Эта дверь смиренно дожидалась меня с самого начала. Чужеродная. Неправильная. Но выбора у меня не было никогда.

Бежать. Сейчас.

Я ринулась к ней, влетев плечом в тёмное дерево, — и вывалилась в спиральную ловушку из бесконечного коридора, уводящего вглубь. Холод камня ударил по коже, резкий, как собственный пот. Мысли пропали. Осталось только действие.

БЕГИ.

Глава 2. Бремя чужого имени

Ноги сами несли меня вниз. Жгло пятки. Дыхание спёрло. Остановилась. Из стены миражом явилась дверь. Всё такая же — тёмная, чуждая. «Обратно или в другое место?» — мелькнуло в голове. Я узнала её. Такая же, как и в той комнате, — дверь-шрам. Все двери в этом месте одинаковые. И каждая из них ведёт в свой личный ад.

Отдышавшись, инстинктивно подалась ближе. На стене голубовато-синим свечением светилась выцарапанная на камнях надпись. Она гласила: БЕРЁШЬ ЧУЖОЕ — ОТДАВАЙ СВОЁ. Текст произнёсся сам, нечеловеческим голосом, вжившись под корку мозга. Правило или угроза — я не знала, но понимала только одно: тот, кто это оставил, не собирался меня предупреждать. Он просто наблюдает и играет со мной. Ему нравится издеваться, и это пугает меня больше всего.

— Что… Я ничего ни у кого не брала, — нахмурившись, вырвались из меня слова едким шёпотом.

Бред.

Рука сама нашла дверную ручку. Заглянула. Не успев понять, что происходит, меня втянуло. Тёмная бездна. Оглушающий хлопок. Кости перемалывались — словно проходя через мясорубку. Внутренности скрутило в тугой узел и выплюнуло наружу. Оголённые нервы кричали нестерпимой болью. Сознание покинуло меня. Это была плата. Плата за переход. И я не знаю, сколько раз мне ещё предстоит через это пройти, чтобы окончательно не чувствовать, как меня всю выворачивает изнутри.

Проснувшись от пульсирующей, обжигающей боли, я лежала на песке. Он въелся в лицо. Судорожно выкашляв его остатки из лёгких, я протёрла глаза. Окружала меня бескрайняя пустыня, практически испепеляющая мою плоть. Воздух был раскалённым металлом. Дюны, окружившие меня, были песчано-бледными, что ослепляло ещё больше, чем солнце. Рядом промчалось пронзительно-синее перекати-поле.

«Почему я не могу очнуться хоть раз на чём-то приятном?» — мысленно простонала я.

Опершись ладонями о жгучий песок, встала. Отряхнулась от колких песчинок. Решилась — надо идти. Лежа под палящим солнцем, точно не выживу. От перегрева я потеряла счёт времени. Во рту чувствовался привкус пыли и грязи. Кожа вся словно пылала. На горизонте зашевелились фигуры.

Мираж? Хуже.

Пустынники.

Замедлив шаг, я оступилась. Насторожилась, напряжённо наблюдая. Это были первые живые люди в этом странном месте. Мышцы инстинктивно напряглись, сухость во рту сковала горло.

Окинув меня взглядом, они отвернулись. Со стороны я выглядела нелепо для обитателей пустыни: бледная, покрытая ожогами кожа, грязное, кусками висящее тряпьё, открывавшее вид на мою болезненную худобу. Мёртвый груз.

Рот заполонила волна слюны при виде их провизии. Аппетитные свёртки из теста, бурдюки с водой. Живот предательски громко и болезненно заурчал. В голову зарылась мысль — спроси дорогу или стащи припасы. Но воровать у закалённых песками охотников — безумие. Сильные, уверенные, прошедшие кучу опасностей, и я — еле живая и полностью дезориентированная. Самоубийство.

Их было пятеро. Уловив нить разговора и стараясь их рассмотреть, я прислушалась.

— Рейм, гляди, кого-то в пустыне умирать бросили. Оставим тут? — проговорил один из двух парней, что сидели у поводьев.

— Заткнись, Аскр. — оборвал того огромный мускулистый мужчина с саблями. Голос как хлыст рассекал воздух. Глава.

Девушка с красными отметинами лениво облокотилась на повозку и молчала. Но её взгляд…

Повозку тащил ящер. Кожаный капюшон. Раздвоенный хвост для манёвренности. Вся кожа путников была будто наждачный камень, потрескавшаяся и грубая, веки по углам срослись, что больше выделяло их прищур. Шрамы больше походили на отметины жгутов.

Лучше подойду. Это мой призрачный шанс выбраться живой. Ноги сами повели меня в их сторону. Они могут убить меня. Могут бросить. Но не попробовать — так же равносильно смерти. В этом месте одной не выжить.

Ребята не обратили на меня внимания, их сухой, трескучий смех резал слух. Девушка смотрела презрительно, ледяным оценивающим взглядом, что продрал меня до костей.

— Откуда явилась? — прошипела она в мою сторону. — Выкинули тебя за ненадобностью или сбежала?

— Я не из этих мест, — протараторила я. — Хотела только путь спросить.

— Нет нам проку тебя выводить, проблем не оберёшься, — выплюнула она слова, словно яд мне в лицо. — Только алые бегуны могут «пустыню душ» преодолеть. Тебе живой не выйти.

— Скажите, где укрытие. Дойду.

— С тебя нам взять нечего. За просто так не помогаем. А сказать, куда идти, — всё равно сгинешь. По дюнам ориентироваться быстро не научить.

— Оставь её, Бина, — отрезал голос мужчины. — Не время. Песок бунтует. Буря идёт.

Буря. Это конец. Сил на борьбу с этим местом не осталось. Только нечеловеческая усталость и смирение. Я приняла это.

Пока бандиты с невероятной точностью и скоростью сворачивали лагерь, старец шикнул скрипучим голосом. Жестом руки призывая подойти ближе.

— Твоё лицо… Знаю, знаю… Ты дочь Айнорда! — Его глаза прозрели на миг из дымки тумана. — Того самого… что… город… столица… Я служил! Стой… — Его голос сорвался. — Вас же… всех… перерубили… а город… Как?! Как ты уцелела?

Я не понимала ни единого слова. Но выбора не было. Соглашусь — смогу прожить подольше. Нужно врать. Это шанс. Я не знала, кто такая Асирис. Но если я скажу правду, точно не выживу. В пустыне те, у кого нет имени, долго не живут. Лучше быть чужой дочерью, чем мёртвой незнакомкой.

— Да… Это я… — переминаясь с ноги на ногу, призналась я. Во рту читался привкус глины — привкус лжи. — Ничего не помню… Жара, жажда… И эта бескрайняя пустошь. — Это была правда. Я действительно не помнила, как оказалась здесь и как выжила. Потому что меня тут никогда и не было, но им не стоит этого знать.

Старик глухо окрикнул главу.

— Берем девицу с собой. Я оплачу. Старый долг… Её отец…

Рейм хмуро окинул меня взглядом. Едва заметно кивнув, отвернулся.

— Поедешь с Биной сзади. Хиндо — со мной. В путь, — раздался приказ из-за спины.

Я не знала, кто этот старик. Но потому, как их лидер стиснул зубы и кивнул, я поняла: ему должны. И этот долг больше чем просто деньги.

Так и началось.

Первый час: спина ящера то появлялась, то исчезала в песке, словно дельфин, плывущий по дюнам, маневрируя хвостом, иногда выныривая наружу — захватить кислород. Бина отвернулась, облокотившись спиной о повозку, лениво поглядывая на горизонт. Я впилась пальцами в деревянный борт, боясь вывалиться и увязнуть в сыпучих песках.

Первая ночь: холод, сменивший жару, не уступал ей в безжалостности. Песок быстро остыл и отдавал гибельным холодом в ступни. Я не могла находиться на нём и осталась наблюдать с повозки. Ребята, Аскр и Дунай, выступали патрульными. Они двигались вокруг лагеря резкими и чёткими движениями, передавая друг другу сигналы жестами. Мне удавалось уловить лишь обрывки: щелчок пальцев — смена, ладонь к земле — тихо, два пальца к глазам — смотри. Язык тел, экономящий каждую каплю влаги. Я молчала, впитывая этот немой танец выживания.

И лишь на рассвете второго дня старец Хиндо, сидя у тлевших углей как тюк, кряхтя, протянул мне плоскую лепёшку.

— Это костяной хлеб. Он из молотых костей и хрящей перекатных волколисов. Смешан с их кровью и горстью муки из верблюжьей колючки. Не вкусно, но питательно, — сообщил он.

Я взяла из его рук тонкую черно-серую лепёшку. Она ощущалась куском истлевшей древесины. Укусила… Сухие крошки, осыпавшись, попали на язык и, смешавшись с выступившей слюной, превратились в горький привкус ржавчины и пыли. Желудок тут же заработал, впервые за долгое время подав признаки жизни тянущей, приятной болью.

— Ешь, дочь Айнорда. А я пока… Вспомню… Город-памятник… Честь основателя… Твой предок… Слугой был… До того… Всех перерубили… Крепость сожгли… — Его слова оживляли царившую долгое время тишину. Я не понимала. Но привкус пепла от лепёшки и тоска в его голосе были понятны и без перевода.

Рейм свистнул коротко, отрывисто. Весь лагерь замер. Немой приказ, перебивший вой ветра.

Взгляды обратились на него. Жестом разглаживания одежды он что-то сообщил путникам. Все встали и по очереди взяли пустые мешки из кожи. Начали набирать песок.

— Держи, — кинув в меня один из них, сказала Бина. — Идём.

Пройдя в сооружённый из палок и шкур навес, она начала снимать с себя вещи. Я задеревенела.

— Что?! — раздражённо фыркнула она. — Никогда не мылась?

— Песком? — спросила я и сразу же ответила: — Нет, не приходилось.

— Бери остывший из мешка и втирай в кожу. Нужно снять с тебя грязь.

Зачем мне это и как это работает, было не ясно. Но я подчинилась. Разделась. Высыпала на ладонь горсть. Принялась за дело.

Песчинки — острые и скрипучие — царапали кожу, снимая старый, грязный, уставший слой. Ожоги запекло с новой силой. Чувства обострились, я словно сменила кожу. Она чувствовала всё: каждый порыв ветра, каждую песчинку, скатывавшуюся по её покрову. Я обрела что-то иное — обострённое взамен старого и привычного.

Потянувшись за своим тряпьём, мою руку обдало жгучей, хлёсткой болью. Бина щёлкнула меня ладонью по руке.

— Нет. Босс велел тебя переодеть. Выделяешься. Возьмёшь моё, старое, — отчитала она, кивнув в сторону чёрной кучи ткани.

Я подошла ближе, подбирая грубую, тяжёлую, шероховатую ткань. Она была странным куском, в который нужно было обернуться с головой. С ней шла куча завязок и непонятных ремней, вызывая у меня ступор.

— Ты что, маленький ребёнок?! Всему тебя учить придётся, — прошипела Бина, уже собравшись и смотря на меня с немым упрёком.

Подойдя ко мне ближе, она начала объяснять, какую часть тела куда закутывать, где подвязать, а где затянуть.

Провозившись минут пятнадцать с ремнями, я наконец-то была укрыта и готова к путешествию. Грубая ткань скреблась о кожу, вызывая дискомфорт в теле. Из-за массивности и цвета я не понимала, как она может спасать от жары. Но ощущая, как спёртый горячий воздух, скопившись вокруг моего тела, выходит через верх одежды, а холодный, приятный поднимается снизу, обдавая кожу морозными мурашками, я прояснила для себя: «Вот как…»

— Пошли, попьём, — отрезала она, выходя из палатки.

«Вода! Наконец-то!» — мысли пронеслись табором у меня в голове. Придав сил, я поторопилась успеть за размашистым шагом девушки.

Подойдя к Рейму, она провела большим пальцем от подбородка вниз по горлу. Окинув меня взглядом, он кивнул и вручил ей горсть гальки. Подозвав меня махом руки, отсыпал и мне тоже.

— Я думала, мы сейчас будем пить… — произнесла я с тихой грустью.

— Мы и собираемся. Бери камни и клади в рот. Скоро соберётся слюна, и ты сможешь утолить жажду. Не думала же ты, что мы будем тратить такой ценный ресурс, как вода? — усмехнувшись, сообщила мне девушка и закинула свою горсть с явным желанием.

Боясь представить, где до этого — или в ком — был этот гравий, я быстро повторила за Биной. Нужно было побороть брезгливость до того, как она меня погубит. Перекатывая с одной щеки на другую шероховатую, солоноватую на вкус, с явным оттенком меди гальку, я почувствовала, как начала понемногу проступать слюна, сглаживая сухие участки и темень в горле. На смену отвращению явилась благодарность. За шанс выжить. За эти крупицы знаний. За то, что не бросили.

После небольшой передышки мы выдвинулись дальше. Только к ночи, снова разбив лагерь, группа разбрелась по разным делам. Я осталась одна. У костра.

Со всеми мыслями и эмоциями, которые так долго избегала. Весь день я только и думала о том, как выжить. Не было времени на вопросы. Но теперь — тишина. Она как плаха, медленно возвращала осознание, что рубило меня больнее, чем любое ранение. Я не помнила, как меня зовут.

Как я сюда попала? Что это за комнаты? Почему я стала дочерью Айнорда? Как её звали? Стойте… КАК МЕНЯ ЗОВУТ? Что происходит… Почему… ПОЧЕМУ?! Почему я не помню собственного имени… Меня начала бить мелкая дрожь, тело инстинктивно скрутилось в клубок. Воспоминания, преследовавшие меня в кошмарах, всплыли в памяти с новой силой. Копия-труп. Выцарапанные слова перед дверью. Вот что они означали… Я взяла чужое имя, отдав своё. Теперь у меня нет имени… Теперь у меня чужая роль… Роль, сути которой я не знаю… В мире, который не понять… Это ловушка… Я сделала этот шаг… В пасть зверя… Не ведая того… И теперь придётся идти до конца.

«Молодец, дитя…» — пронёсся громом в голове чуждый голос. — «Ты сама нашла второе правило… Находчивая… Переняв чужую судьбу, играй ей до конца…» — И загадочный голос стих так же быстро, как и явился.

До чьего конца? Моей жизни? Её судьбы? Вопрос повис в воздухе. Ответа не последовало. Разбираться придётся самой. Не заметив накатившей волны усталости от потока мыслей и прошедших физических испытаний, я канула в сладкую дрёму.

Кто-то разбудил меня, дёргая до треска ткани и раскачивая. Это были Аскр и Дунай.

— Эй, псс, выжившая, — шёпотом обратился один из них. — Пошли. — Ещё не до конца придя в сознание, я поднялась и пошла за ребятами следом.

Рейм стоял с саблями в руках, Бина держала лук, повесив колчан на пояс. Глава продемонстрировал: три пальца, направление на север кивком головы, мах рукой в их сторону. Я непонимающе уставилась на ребят. Поняв, что мне придётся объяснять, они разжевали его жесты. Он услышал трёх перекатных волколисов. Выходим на охоту в направлении севера.

Ты должна наблюдать.

И мы отправились в дорогу, оставив парней сторожить лагерь. Они двигались бесшумно, сливаясь с тенями. Мне же приходилось сосредоточиться на том, чтобы не мешать и ступать по пятам. Следы тут жили секунды.

Животные не заметили идущую за ними смерть. Бина подняла горсть песка и распылила по ветру, находя его направление и силу. Достала стрелу. Натянула тетиву. Вдох. Щелчок. Рассекающий свист пронзил воздух. Стрела настигла цель мгновенно. Наконечник вошёл в глазное яблоко, проходя дальше в основание черепа. По морде стекла вязкая алая струя. Всё его тело вздрогнуло на мгновение и, накренившись, рухнуло на песок. Жизнь покинула его быстро. Даже мышцы не успели дать ему согнуться в падении.

Остальные две особи среагировали молниеносно — бросившись врассыпную. Охотники не отставали. Рейм рванул на звук вслед за самцом. Бина понеслась за самкой, на бегу готовя второй выстрел. Снова — режущий слух свист. Бедро твари взорвалось алыми брызгами. Самка успела зарыться в дюну, спасаясь от погони, оставив только кровавый след. Глава настиг волколиса в считаные секунды. Взмах. Крик животного, переходящий в скулящий вой. После — только кусок его ноги. Туша укрылась в песчаных коридорах дюн. Забрав свои трофеи, мы вернулись в лагерь.

Сидя у костра, перед глазами мелькали обрывки прошедшей охоты. Жмурясь, мотая головой, я пыталась их прогнать. Но бездыханное тело животного, которое около меня свежевал Рейм, возвращало меня обратно в кошмар. По дороге в лагерь я успела рассмотреть его лучше. Чудовище при жизни было стройным, с пластинчатой бронёй, редкими проблесками шерсти, мощными челюстями и массивными лапами.

Бина, чистя странные корнеплоды, бросила колючую фразу:

— Научилась чему? Груз.

Слова больно впились в спину. Но заполнившая рот слюна, появившаяся от мыслей о вкусном, сочном, жареном мясе, заставила быстро забыть острое замечание.

— Мы будем это есть? — вырвался вопрос сам собой.

— Не сейчас, — отрезал Рейм, отсекая шкуру от мяса точными движениями. — Мясо капризное. Сейчас заготовлю. Утром можно будет пробовать. А сегодня… — Мгновенно метнув нож в стену руины, он продолжил. Тишину резко сменил стрекочущий писк. — Голуборогие ящерицы. Ловите сами. Эта — старику. — Закончив, он вернулся к делу.

И наша маленькая компания из четырёх человек зашевелилась.

Тихой поступью приближаясь к развалинам.

— Эй, выжившая, — поманил меня жестом руки Аскр, подмигивая Дунаю. — Хочешь есть — лови! — Указав кивком на расщелину, из которой доносился голубой отблеск света.

Дунай, ловко перебрасывая с руки на руку небольшой пращ, приложил палец к губам, приказав молчать.

— Они чувствуют вибрации. Подкрадывайся со стороны ветра. Бей точно и быстро — зароются так глубоко, не раскопаешь.

Я кивнула, чувствуя, как задеревеневшие мышцы просыпаются. Сосредоточилась. Взяла заострённую палку — тяжёлую, обугленную на конце. Охотились мы бесшумным каскадом.

Аскр и Дунай растворились в тени стены, перекрывая отход. Бина, забыв на минуту о высокомерии, жестом указала на трещину, откуда шёл самый яркий свет. Её взгляд говорил: «Твоя цель. Не облажайся». Затаив дыхание, я присела. Вспомнила детский двор, игру в прятки, затаившееся дыхание. Во мраке здания мелькнул голубой рог. Он пульсировал, раскатываясь по укрытию существа небесно-голубым светом.

Вложив в удар не силу, а скорость и точность, палка вонзилась в мягкий грунт рядом с ящеркой, пригвоздив её гибкий хвост к известняку. В тот же миг Дунай метнул камень из пращи, оглушая вторую ящерку, вылезшую на шум. Аскр поймал её на лету.