Переходящая Пустыня

Предисловие

Слушай.

Я не знаю, зачем ты открыл эту книгу. Может, искал приключения. Может, хотел сбежать от реальности. Или просто случайно наткнулся.

Но раз ты здесь — будь готов.

Здесь нет героев в сияющих доспехах. Нет лёгких побед и счастливых случайностей. Только пустыня, в которой каждый шаг отдаёт болью. Только песок, который въедается в кожу. Только ложь, которая становится единственным способом выжить.

Я писала эту историю, потому что хотела понять: что значит потерять себя? Что остаётся, когда от тебя отнимают имя, память, прошлое? Я до сих пор не знаю ответа. Но, кажется, стала чуть ближе.

Осторожно. Здесь больно. Здесь жестоко. Здесь иногда хочется закрыть книгу и не открывать её больше. Но если ты останешься — я обещаю, что мы пройдём этот путь до конца.

P.S. 18+. Нецензурная лексика. Кровь. Психологическое насилие. Я предупредила.

Глава 1

Осколок сновидения

Сон не отпускал меня, навязывая желание полежать «ещё немного». Но острая ломота в теле, бьющая дрожью, решала всё за меня. Я не понимала, откуда в комнате этот звенящий холод. Еле продрала глаза. Тело скованное, будто пролежала сто лет. Это не мой дом…

Паника. Она искрит в каждом уголке моего тела. Движения становятся резкими и дёрганными. Горло спирает колючей проволокой. Голова пульсирует тупой болью, не давая мыслям собраться воедино. Холод половиц уже пробрался под кожу и въелся в кости. Зрение, едва привыкшее к мраку, начало различать силуэты. Они словно двигались.

Я вскочила.

— Что…

Скрипучий голос сорвался. Боль раздирала глотку. Что происходит? Где я? Мысли пронеслись, не успев стать словами. Попыталась сглотнуть — не получилось. Воздух тут был спёртым, удушающим, вязким. И мрак, окутавший всё, поглощал каждый звук. Не слышно было даже дыхания.

Первое, что я увидела, — полукруглое окно с невесомой ажурной занавеской. Она колыхалась без ветра.

Надо посмотреть, где я.

Ноги сами понесли меня ближе. За стеклом находилось нечто расплывчатое. Там сливались цвета и тени. Взгляду не удавалось поймать ни одной детали.

Я отшатнулась и глухо ударилась бедром о что-то твёрдое.

Комод. Старый и резной, как у моей бабушки. А на нём, с самого края…

Горшок. С розой. Бабушка выращивала такие же под нашими окнами в деревне. Воспоминания о тихих, уютных вечерах на веранде и сладкой клубнике с сахаром и молоком. Они были очень важны для меня и вызывали тёплую ностальгию с лёгким оттенком грусти о моментах, что так быстро и незаметно пролетают.

Багровая, поникшая. С ярко-красным акцентом по краям увядших лепестков когда-то пышного бутона.

Кольнуло сердце — острой иглой тоски и печали. Я отвела взгляд. Он споткнулся о мольберт в углу.

На холсте — сумеречное небо, поле и деревушка. Картина дарила согревающее чувство, отзывавшееся в груди незнакомым, но до боли светлым воспоминанием. Я никогда не видела этого пейзажа, этих домов, дорог, но всё это отзывалось во мне так, словно я там жила. Чужие воспоминания разрастались в моей груди, вытесняя мои собственные.

Сделав несколько робких шагов к нему, я застыла.

Краски.

Они словно ожили. Медленно, неукротимо ползли вверх по холсту. Насмехаясь над законами физики. В голове прояснилось: я во сне. Значит, тут не опасно. Со сном я смогу справиться.

С облегчением выдохнула. Но не уловила ни звука, только сдавленный, сухой хрип где-то внутри горла.

Нужно проснуться. Мысль пронзила голову. Хватит. Хватит этого абсурда.

Из осколка памяти — хрупкого, того, что ещё пахло настоящим миром, — проявилось детское правило: от щипка просыпаешься.

Я зажмурилась. Впилась ногтями в предплечье — и рванула. Боль, резкая, словно ножом, прошлась по нервам. В углу глаза затекли слёзы.

Раз… Два… Три.

Я распахнула глаза. Всё так же: комната, окно, пронизывающий холод половиц. Ничего не изменилось. Даже боль. Она звучала по-другому. Не как сигнал к пробуждению, а как доказательство обратного. Способ не сработал. Ничего не сработало.

— Придётся играть по твоим правилам, — выдохнула я признание в вязкий воздух. Надежда умерла. Если боль не смогла меня пробудить — значит, я не в своём сне. Это не мой мир. Не мои правила.

Воздух поглотил слова, не оставив даже эха.

Ладно.

Значит, ищем дверь.

Шкаф — такой же ветхий, как комод. Копия. Взгляд прошёл дальше и зацепился за единственное светлое пятно.

Белая дверца.

Вот и выход, — мелькнуло в голове. Она была единственным светлым пятном в окружающем меня мраке. Белый цвет обещал спасение, нормальность, спокойствие.

Рядом — кровать. Побитая, с трухлявым ложем. Постельное бельё тускло-зелёного цвета, пропитанное затхлостью. Я прошипела, губы исказились в оскал.

— Сложно было положить меня сюда? — Отводя взгляд, я обнаружила иное.

Дверь.

Не белая. Тёмное дерево, рассечённое железными прожилками. Она была врезана в голую плоть комнаты. Как уродливый шрам.

В белую, — отрезала я мысленно.

Шаг. Второй.

Мир рухнул.

Я падаю, споткнувшись обо что-то мешковатое. Удар грудной клетки о пол выбил из меня весь воздух.

«Что… Там же ничего не было…» — промелькнула мысль. Приподнявшись на локтях, я обернулась, всматриваясь в тьму.

Зрачки резко расширились, придавая ненужную чёткость чудовищной картине. Сердце замерло. Пропустив удар, забилось в бешеном такте, отдавая пульсом в ушах. По спине от макушки поднялась волна мурашек, словно под кожу засыпали мелкие иглы. Я оцепенела. Всё тело сковало судорогой, превратив меня в неподвижную статую. В горле встал ком. Крик вырвался наружу тихим мышиным хрипом. Животный, бездонный ужас заполнил собой всё. Без остатка.

У моих ног лежала… я.

Нет. Тело. Нет. Труп-копия, потерявшая все краски, изощрённая пугающими деталями. Волосы — чёрные как смоль — находились в полном хаосе, будто взбунтовавшись против своей участи. Одетая в то же тряпьё, что и я. В неестественной, изогнутой позе она смотрела на меня. Лицо… От него ничего не осталось. Щёки впали внутрь, очерчивая кости черепа. Глазницы — мутное стекло, сливавшееся с её мертвенно-туманной кожей, отражали мои, залитые страхом глаза.

И она улыбалась. ЧЕРТ ВОЗЬМИ, УЛЫБАЛАСЬ МНЕ. Беззубым, сухим, нечеловечески широким оскалом. Стоп. Если здесь лежит моё тело… То кто сейчас смотрит на него? Что со мной? И эта улыбка явилась ответом.

Она знала… И молчала.

Адреналин забурлил под кожей, приказывая действовать. Тело ринулось само. Я вскочила на ноги. Взгляд заметался, ища знакомый светлый контур. Белая дверь… Где?

Стена. Голая. Гладкая. Глухая.

НЕТ. НЕТ. НЕТ. НЕТ…

Её не было… Никогда не было. Но она была здесь. Я видела. Это всё иллюзия? Насмешка над моим и так шатким разумом? Кто-то дал мне надежду, чтобы посмотреть, как я к ней побегу и разобьюсь о реальность. Он дал мне её и отобрал, потому что мог. Это всё кошмар. От них просыпаются.

ПОЧЕМУ Я НЕ ПРОСЫПАЮСЬ?

Взгляд, мечущийся как у загнанного зверя, вцепился в единственный вариант. Дверь-шрам.

Выход? Ловушка? — мысли пронеслись мельком, не требуя ответа. Другого выхода не было. Эта дверь смиренно дожидалась меня с самого начала. Чужеродная. Неправильная. Но выбора у меня не было никогда.

Бежать. Сейчас.

Я ринулась к ней, влетев плечом в тёмное дерево, — и вывалилась в спиральную ловушку из бесконечного коридора, уводящего вглубь. Холод камня ударил по коже, резкий, как собственный пот. Мысли пропали. Осталось только действие.

БЕГИ.

Глава 2

Бремя чужого имени

Ноги сами несли меня вниз. Жгло пятки. Дыхание спёрло. Остановилась. Из стены миражом явилась дверь. Всё такая же — тёмная, чуждая. «Обратно или в другое место?» — мелькнуло в голове. Я узнала её. Такая же, как и в той комнате, — дверь-шрам. Все двери в этом месте одинаковые. И каждая из них ведёт в свой личный ад.

Отдышавшись, инстинктивно подалась ближе. На стене голубовато-синим свечением светилась выцарапанная на камнях надпись. Она гласила: БЕРЁШЬ ЧУЖОЕ — ОТДАВАЙ СВОЁ. Текст произнёсся сам, нечеловеческим голосом, вжившись под корку мозга. Правило или угроза — я не знала, но понимала только одно: тот, кто это оставил, не собирался меня предупреждать. Он просто наблюдает и играет со мной. Ему нравится издеваться, и это пугает меня больше всего.

— Что… Я ничего ни у кого не брала, — нахмурившись, вырвались из меня слова едким шёпотом.

Бред.

Рука сама нашла дверную ручку. Заглянула. Не успев понять, что происходит, меня втянуло. Тёмная бездна. Оглушающий хлопок. Кости перемалывались — словно проходя через мясорубку. Внутренности скрутило в тугой узел и выплюнуло наружу. Оголённые нервы кричали нестерпимой болью. Сознание покинуло меня. Это была плата. Плата за переход. И я не знаю, сколько раз мне ещё предстоит через это пройти, чтобы окончательно не чувствовать, как меня всю выворачивает изнутри.

Проснувшись от пульсирующей, обжигающей боли, я лежала на песке. Он въелся в лицо. Судорожно выкашляв его остатки из лёгких, я протёрла глаза. Окружала меня бескрайняя пустыня, практически испепеляющая мою плоть. Воздух был раскалённым металлом. Дюны, окружившие меня, были песчано-бледными, что ослепляло ещё больше, чем солнце. Рядом промчалось пронзительно-синее перекати-поле.

«Почему я не могу очнуться хоть раз на чём-то приятном?» — мысленно простонала я.

Опершись ладонями о жгучий песок, встала. Отряхнулась от колких песчинок. Решилась — надо идти. Лежа под палящим солнцем, точно не выживу. От перегрева я потеряла счёт времени. Во рту чувствовался привкус пыли и грязи. Кожа вся словно пылала. На горизонте зашевелились фигуры.

Мираж? Хуже.

Пустынники.

Замедлив шаг, я оступилась. Насторожилась, напряжённо наблюдая. Это были первые живые люди в этом странном месте. Мышцы инстинктивно напряглись, сухость во рту сковала горло.

Окинув меня взглядом, они отвернулись. Со стороны я выглядела нелепо для обитателей пустыни: бледная, покрытая ожогами кожа, грязное, кусками висящее тряпьё, открывавшее вид на мою болезненную худобу. Мёртвый груз.

Рот заполонила волна слюны при виде их провизии. Аппетитные свёртки из теста, бурдюки с водой. Живот предательски громко и болезненно заурчал. В голову зарылась мысль — спроси дорогу или стащи припасы. Но воровать у закалённых песками охотников — безумие. Сильные, уверенные, прошедшие кучу опасностей, и я — еле живая и полностью дезориентированная. Самоубийство.

Их было пятеро. Уловив нить разговора и стараясь их рассмотреть, я прислушалась.

— Рейм, гляди, кого-то в пустыне умирать бросили. Оставим тут? — проговорил один из двух парней, что сидели у поводьев.

— Заткнись, Аскр. — оборвал того огромный мускулистый мужчина с саблями. Голос как хлыст рассекал воздух. Глава.

Девушка с красными отметинами лениво облокотилась на повозку и молчала. Но её взгляд…

Повозку тащил ящер. Кожаный капюшон. Раздвоенный хвост для манёвренности. Вся кожа путников была будто наждачный камень, потрескавшаяся и грубая, веки по углам срослись, что больше выделяло их прищур. Шрамы больше походили на отметины жгутов.

Лучше подойду. Это мой призрачный шанс выбраться живой. Ноги сами повели меня в их сторону. Они могут убить меня. Могут бросить. Но не попробовать — так же равносильно смерти. В этом месте одной не выжить.

Ребята не обратили на меня внимания, их сухой, трескучий смех резал слух. Девушка смотрела презрительно, ледяным оценивающим взглядом, что продрал меня до костей.

— Откуда явилась? — прошипела она в мою сторону. — Выкинули тебя за ненадобностью или сбежала?

— Я не из этих мест, — протараторила я. — Хотела только путь спросить.

— Нет нам проку тебя выводить, проблем не оберёшься, — выплюнула она слова, словно яд мне в лицо. — Только алые бегуны могут «пустыню душ» преодолеть. Тебе живой не выйти.

— Скажите, где укрытие. Дойду.

— С тебя нам взять нечего. За просто так не помогаем. А сказать, куда идти, — всё равно сгинешь. По дюнам ориентироваться быстро не научить.

— Оставь её, Бина, — отрезал голос мужчины. — Не время. Песок бунтует. Буря идёт.

Буря. Это конец. Сил на борьбу с этим местом не осталось. Только нечеловеческая усталость и смирение. Я приняла это.

Пока бандиты с невероятной точностью и скоростью сворачивали лагерь, старец шикнул скрипучим голосом. Жестом руки призывая подойти ближе.

— Твоё лицо… Знаю, знаю… Ты дочь Айнорда! — Его глаза прозрели на миг из дымки тумана. — Того самого… что… город… столица… Я служил! Стой… — Его голос сорвался. — Вас же… всех… перерубили… а город… Как?! Как ты уцелела?

Я не понимала ни единого слова. Но выбора не было. Соглашусь — смогу прожить подольше. Нужно врать. Это шанс. Я не знала, кто такая Асирис. Но если я скажу правду, точно не выживу. В пустыне те, у кого нет имени, долго не живут. Лучше быть чужой дочерью, чем мёртвой незнакомкой.

— Да… Это я… — переминаясь с ноги на ногу, призналась я. Во рту читался привкус глины — привкус лжи. — Ничего не помню… Жара, жажда… И эта бескрайняя пустошь. — Это была правда. Я действительно не помнила, как оказалась здесь и как выжила. Потому что меня тут никогда и не было, но им не стоит этого знать.

Старик глухо окрикнул главу.

— Берем девицу с собой. Я оплачу. Старый долг… Её отец…

Рейм хмуро окинул меня взглядом. Едва заметно кивнув, отвернулся.

— Поедешь с Биной сзади. Хиндо — со мной. В путь, — раздался приказ из-за спины.

Я не знала, кто этот старик. Но потому, как их лидер стиснул зубы и кивнул, я поняла: ему должны. И этот долг больше чем просто деньги.

Так и началось.

Первый час: спина ящера то появлялась, то исчезала в песке, словно дельфин, плывущий по дюнам, маневрируя хвостом, иногда выныривая наружу — захватить кислород. Бина отвернулась, облокотившись спиной о повозку, лениво поглядывая на горизонт. Я впилась пальцами в деревянный борт, боясь вывалиться и увязнуть в сыпучих песках.

Первая ночь: холод, сменивший жару, не уступал ей в безжалостности. Песок быстро остыл и отдавал гибельным холодом в ступни. Я не могла находиться на нём и осталась наблюдать с повозки. Ребята, Аскр и Дунай, выступали патрульными. Они двигались вокруг лагеря резкими и чёткими движениями, передавая друг другу сигналы жестами. Мне удавалось уловить лишь обрывки: щелчок пальцев — смена, ладонь к земле — тихо, два пальца к глазам — смотри. Язык тел, экономящий каждую каплю влаги. Я молчала, впитывая этот немой танец выживания.

И лишь на рассвете второго дня старец Хиндо, сидя у тлевших углей как тюк, кряхтя, протянул мне плоскую лепёшку.

— Это костяной хлеб. Он из молотых костей и хрящей перекатных волколисов. Смешан с их кровью и горстью муки из верблюжьей колючки. Не вкусно, но питательно, — сообщил он.

Я взяла из его рук тонкую черно-серую лепёшку. Она ощущалась куском истлевшей древесины. Укусила… Сухие крошки, осыпавшись, попали на язык и, смешавшись с выступившей слюной, превратились в горький привкус ржавчины и пыли. Желудок тут же заработал, впервые за долгое время подав признаки жизни тянущей, приятной болью.

— Ешь, дочь Айнорда. А я пока… Вспомню… Город-памятник… Честь основателя… Твой предок… Слугой был… До того… Всех перерубили… Крепость сожгли… — Его слова оживляли царившую долгое время тишину.Я не понимала. Но привкус пепла от лепёшки и тоска в его голосе были понятны и без перевода.

Рейм свистнул коротко, отрывисто. Весь лагерь замер. Немой приказ, перебивший вой ветра.

Взгляды обратились на него. Жестом разглаживания одежды он что-то сообщил путникам. Все встали и по очереди взяли пустые мешки из кожи. Начали набирать песок.

— Держи, — кинув в меня один из них, сказала Бина. — Идём.

Пройдя в сооружённый из палок и шкур навес, она начала снимать с себя вещи. Я задеревенела.

— Что?! — раздражённо фыркнула она. — Никогда не мылась?

— Песком? — спросила я и сразу же ответила: — Нет, не приходилось.

— Бери остывший из мешка и втирай в кожу. Нужно снять с тебя грязь.

Зачем мне это и как это работает, было не ясно. Но я подчинилась. Разделась. Высыпала на ладонь горсть. Принялась за дело.

Песчинки — острые и скрипучие — царапали кожу, снимая старый, грязный, уставший слой. Ожоги запекло с новой силой. Чувства обострились, я словно сменила кожу. Она чувствовала всё: каждый порыв ветра, каждую песчинку, скатывавшуюся по её покрову. Я обрела что-то иное — обострённое взамен старого и привычного.

Потянувшись за своим тряпьём, мою руку обдало жгучей, хлёсткой болью. Бина щёлкнула меня ладонью по руке.

— Нет. Босс велел тебя переодеть. Выделяешься. Возьмёшь моё, старое, — отчитала она, кивнув в сторону чёрной кучи ткани.

Я подошла ближе, подбирая грубую, тяжёлую, шероховатую ткань. Она была странным куском, в который нужно было обернуться с головой. С ней шла куча завязок и непонятных ремней, вызывая у меня ступор.

— Ты что, маленький ребёнок?! Всему тебя учить придётся, — прошипела Бина, уже собравшись и смотря на меня с немым упрёком.

Подойдя ко мне ближе, она начала объяснять, какую часть тела куда закутывать, где подвязать, а где затянуть.

Провозившись минут пятнадцать с ремнями, я наконец-то была укрыта и готова к путешествию. Грубая ткань скреблась о кожу, вызывая дискомфорт в теле. Из-за массивности и цвета я не понимала, как она может спасать от жары. Но ощущая, как спёртый горячий воздух, скопившись вокруг моего тела, выходит через верх одежды, а холодный, приятный поднимается снизу, обдавая кожу морозными мурашками, я прояснила для себя: «Вот как…»

— Пошли, попьём, — отрезала она, выходя из палатки.

«Вода! Наконец-то!» — мысли пронеслись табором у меня в голове. Придав сил, я поторопилась успеть за размашистым шагом девушки.

Подойдя к Рейму, она провела большим пальцем от подбородка вниз по горлу. Окинув меня взглядом, он кивнул и вручил ей горсть гальки. Подозвав меня махом руки, отсыпал и мне тоже.

— Я думала, мы сейчас будем пить… — произнесла я с тихой грустью.

— Мы и собираемся. Бери камни и клади в рот. Скоро соберётся слюна, и ты сможешь утолить жажду. Не думала же ты, что мы будем тратить такой ценный ресурс, как вода? — усмехнувшись, сообщила мне девушка и закинула свою горсть с явным желанием.

Боясь представить, где до этого — или в ком — был этот гравий, я быстро повторила за Биной. Нужно было побороть брезгливость до того, как она меня погубит. Перекатывая с одной щеки на другую шероховатую, солоноватую на вкус, с явным оттенком меди гальку, я почувствовала, как начала понемногу проступать слюна, сглаживая сухие участки и темень в горле. На смену отвращению явилась благодарность. За шанс выжить. За эти крупицы знаний. За то, что не бросили.

После небольшой передышки мы выдвинулись дальше. Только к ночи, снова разбив лагерь, группа разбрелась по разным делам. Я осталась одна. У костра.

Со всеми мыслями и эмоциями, которые так долго избегала. Весь день я только и думала о том, как выжить. Не было времени на вопросы. Но теперь — тишина. Она как плаха, медленно возвращала осознание, что рубило меня больнее, чем любое ранение. Я не помнила, как меня зовут.

Как я сюда попала? Что это за комнаты? Почему я стала дочерью Айнорда? Как её звали? Стойте… КАК МЕНЯ ЗОВУТ? Что происходит… Почему… ПОЧЕМУ?! Почему я не помню собственного имени… Меня начала бить мелкая дрожь, тело инстинктивно скрутилось в клубок. Воспоминания, преследовавшие меня в кошмарах, всплыли в памяти с новой силой. Копия-труп. Выцарапанные слова перед дверью. Вот что они означали… Я взяла чужое имя, отдав своё. Теперь у меня нет имени… Теперь у меня чужая роль… Роль, сути которой я не знаю… В мире, который не понять… Это ловушка… Я сделала этот шаг… В пасть зверя… Не ведая того… И теперь придётся идти до конца.

«Молодец, дитя…» — пронёсся громом в голове чуждый голос. — «Ты сама нашла второе правило… Находчивая… Переняв чужую судьбу, играй ей до конца…» — И загадочный голос стих так же быстро, как и явился.

До чьего конца? Моей жизни? Её судьбы? Вопрос повис в воздухе. Ответа не последовало. Разбираться придётся самой. Не заметив накатившей волны усталости от потока мыслей и прошедших физических испытаний, я канула в сладкую дрёму.

Кто-то разбудил меня, дёргая до треска ткани и раскачивая. Это были Аскр и Дунай.

— Эй, псс, выжившая, — шёпотом обратился один из них. — Пошли. — Ещё не до конца придя в сознание, я поднялась и пошла за ребятами следом.

Рейм стоял с саблями в руках, Бина держала лук, повесив колчан на пояс. Глава продемонстрировал: три пальца, направление на север кивком головы, мах рукой в их сторону. Я непонимающе уставилась на ребят. Поняв, что мне придётся объяснять, они разжевали его жесты. Он услышал трёх перекатных волколисов. Выходим на охоту в направлении севера.

Ты должна наблюдать.

И мы отправились в дорогу, оставив парней сторожить лагерь. Они двигались бесшумно, сливаясь с тенями. Мне же приходилось сосредоточиться на том, чтобы не мешать и ступать по пятам. Следы тут жили секунды.

Животные не заметили идущую за ними смерть. Бина подняла горсть песка и распылила по ветру, находя его направление и силу. Достала стрелу. Натянула тетиву. Вдох. Щелчок. Рассекающий свист пронзил воздух. Стрела настигла цель мгновенно. Наконечник вошёл в глазное яблоко, проходя дальше в основание черепа. По морде стекла вязкая алая струя. Всё его тело вздрогнуло на мгновение и, накренившись, рухнуло на песок. Жизнь покинула его быстро. Даже мышцы не успели дать ему согнуться в падении.

Остальные две особи среагировали молниеносно — бросившись врассыпную. Охотники не отставали. Рейм рванул на звук вслед за самцом. Бина понеслась за самкой, на бегу готовя второй выстрел. Снова — режущий слух свист. Бедро твари взорвалось алыми брызгами. Самка успела зарыться в дюну, спасаясь от погони, оставив только кровавый след. Глава настиг волколиса в считаные секунды. Взмах. Крик животного, переходящий в скулящий вой. После — только кусок его ноги. Туша укрылась в песчаных коридорах дюн. Забрав свои трофеи, мы вернулись в лагерь.

Сидя у костра, перед глазами мелькали обрывки прошедшей охоты. Жмурясь, мотая головой, я пыталась их прогнать. Но бездыханное тело животного, которое около меня свежевал Рейм, возвращало меня обратно в кошмар. По дороге в лагерь я успела рассмотреть его лучше. Чудовище при жизни было стройным, с пластинчатой бронёй, редкими проблесками шерсти, мощными челюстями и массивными лапами.

Бина, чистя странные корнеплоды, бросила колючую фразу:

— Научилась чему? Груз.

Слова больно впились в спину. Но заполнившая рот слюна, появившаяся от мыслей о вкусном, сочном, жареном мясе, заставила быстро забыть острое замечание.

— Мы будем это есть? — вырвался вопрос сам собой.

— Не сейчас, — отрезал Рейм, отсекая шкуру от мяса точными движениями. — Мясо капризное. Сейчас заготовлю. Утром можно будет пробовать. А сегодня… — Мгновенно метнув нож в стену руины, он продолжил. Тишину резко сменил стрекочущий писк. — Голуборогие ящерицы. Ловите сами. Эта — старику. — Закончив, он вернулся к делу.

И наша маленькая компания из четырёх человек зашевелилась.

Тихой поступью приближаясь к развалинам.

— Эй, выжившая, — поманил меня жестом руки Аскр, подмигивая Дунаю. — Хочешь есть — лови! — Указав кивком на расщелину, из которой доносился голубой отблеск света.

Дунай, ловко перебрасывая с руки на руку небольшой пращ, приложил палец к губам, приказав молчать.

— Они чувствуют вибрации. Подкрадывайся со стороны ветра. Бей точно и быстро — зароются так глубоко, не раскопаешь.

Я кивнула, чувствуя, как задеревеневшие мышцы просыпаются. Сосредоточилась. Взяла заострённую палку — тяжёлую, обугленную на конце. Охотились мы бесшумным каскадом.

Аскр и Дунай растворились в тени стены, перекрывая отход. Бина, забыв на минуту о высокомерии, жестом указала на трещину, откуда шёл самый яркий свет. Её взгляд говорил: «Твоя цель. Не облажайся». Затаив дыхание, я присела. Вспомнила детский двор, игру в прятки, затаившееся дыхание. Во мраке здания мелькнул голубой рог. Он пульсировал, раскатываясь по укрытию существа небесно-голубым светом.

Вложив в удар не силу, а скорость и точность, палка вонзилась в мягкий грунт рядом с ящеркой, пригвоздив её гибкий хвост к известняку. В тот же миг Дунай метнул камень из пращи, оглушая вторую ящерку, вылезшую на шум. Аскр поймал её на лету.

— Неплохо для скелета, — неожиданно похвалила Бина, уже держа в руках свою добычу, пойманную голыми руками. В её голосе впервые не было издёвки, а лишь лёгкое удивление. — Рог не повредила, это главное. Он сладкий.