Сердца из разных миров. Экзамен

Узкие смуглые ладони легли ему на плечи, темнокудрая голова прижалась к спине.

— Ляжем, любый мой? Хоть час, да наш.

— Не спится, обдумать всё надо и дело сделать. Ты схорон проверяла?

— Проверяла. Всё, как и в прошлый раз: и камушки на месте, и следов ничьих нет.

— Вот и ладно.

Предводитель разбойников повернулся к женщине, которая вот уже второй год следует за ним тенью и служит ему верой и правдой. Кетун была похожа на цыганку не только внешне. Её низкий бархатный голос, поющий странные песни на чужом языке, на привалах будоражил и привораживал его ватагу, а умение колдовать держало лихих ребят в подчинении. При этом ведьма никогда не лезла в разговоры, не высказывала прилюдного своего мнения, не командовала, не пререкалась ни с кем. Существовала параллельно и самостоятельно, чем добавляла себе исключительности в глазах окружающих. Ведьма умело пользовалась своей красотой, завлекая зажиточных купцов, обводя их вокруг пальца с истинно кошачьей грацией, но убивать обобранных жертв оставляла разбойникам.

Богатство ватаги росло с каждой удачной вылазкой. Золото, драгоценные камни, редкое оружие и меха ждали своего часа в небольшой пещере, но Рогволду было уже мало, он рвался выше. Ему всегда нравилась власть, возможность решать чьи-то судьбы, карать и миловать, отнимать и дарить. Кетун посмеивалась над его мечтами поначалу, но как-то увидела в бараньей лопатке нечто, что изменило её мнение. С того дня она стала атаману настоящей поддержкой, а не просто любовницей. Там, где Рогволд выстраивал сложный план, ведьма продумывала детали, и этот тандем был страшен и непредсказуем.

— Пусть люди спят. Коли спросят, где я, скажешь, что не их дело! — крепкий поцелуй не дал Кетун задать вопрос. — После всё расскажу.

Когда он в первый раз обратился, то испытал какой-то детский восторг. Должно быть бедолага Икар в начале своего полёта чувствовал нечто похожее. Сейчас превращение в птицу или собаку уже воспринимались проще. Знали бы его преподаватели, что вещали ему об этике с кафедр и парящих лектоэкранов, чего добился их курсант, которого чуть не исключили за аферу с ДНК Клеопатры. Они вытравливали в молодом человеке его флибустьерскую сущность, а ведь именно она помогала виртуозно справляться с испытаниями и экзаменами. Рогволд тряхнул головой: зачем сейчас он вспомнил о прошлом? Атаман глубоко вздохнул, настроился и в мгновение ока взмыл вверх бурым беркутом. Было уже достаточно светло, чтобы хищная птица смогла разыскать мужчину и женщину, спящих у большого валуна. Беркут действовал терпеливо, ждал, затем пролетел для верности над деревней, удостоверился, что отныне в ней нет жизни, а потом сопроводил девушку до места назначения. Наблюдал и снова ждал.

Вот она упала на спину, раскинув руки в стороны. Рогволд склонился над ней, провёл пальцами по нежной щеке, скрутил в колечко тёмно-русый локон. Вздохнул, подхватил руку, не сдержав порыва, поцеловал пальцы и вытащил тот самый кинжал, которым девчонка его ранила.

***

— Хорош малец! — Любава широко улыбнулась. — Хоро-о-ош! В грудях так истинно добрый молодец. Глаза меня подводить стали, м-да. Девку с парнем попутала!

Женщина убрала с девичьего лица потемневшие влажные пряди и с лёгкой завистью отметила и ровную кожу, и красиво очерченные брови, и даже потрескавшиеся и посеревшие губы, которые, тем не менее, были весьма соблазнительной формы. Остальные прелести Любава окинула лишь мимолётным взглядом.

— Ну, девонька, давай-ка вызволять тебя из смертной беды! — приподняв голову девушки, ведунья попыталась напоить её из бурдюка, но мешали плотно стиснутые зубы. — Давай, красавица, пей! Пей, голубка, чистая вода, чистейшая.

Спустя четверть минуты Катя всё же разжала челюсти и закашлялась, захлебнувшись первым глотком. Дальше дело пошло легче. Через некоторое время она даже смогла сесть, но тут же, почувствовав позыв к рвоте, попыталась отползти от своей спасительницы.

— Да не стыдись, отрава — она такая. Выгоняй её из нутра, выгоняй! А я и не такое видывала, девонька, не стыдись! — Любава встала, отряхнула юбки и отвернулась от вздрагивающей в спазмах девушки. Сделала пару шагов от колодца, осмотрелась. — Это кто же такое сделать посмел. Нелюди! О-хо-хо...

Ведунья достала из сумы холщовый мешочек, вынула из него горстку сухой травы, растёрла ее пальцами в труху и понюхала. Затем плеснула в ладонь воды из бурдюка и мизинцем замешала кашицу. Подсела к Кате:

— Глотай!

Та послушно с руки своей спасительницы слизнула неизвестное науке снадобье и, обессиленная, уткнулась Любаве в плечо. Мозг сам решил: если помощь пришла, нужно её принимать, а тело просто подчинялось, выбора-то не было.

— Хорошо. Жуй медленно и глотай. Опосля тебе воды дам.

Катя следовала указаниям, жевала, запивала, снова жевала, и так раза три, пока ведунья удовлетворённо не хлопнула ладонью о ладонь.

— Мутит ещё?

— Нет, тётенька, не мутит. Голову кружит.

— Ну, это ничего! Покружит, да и кончится. Пей больше! Пей, пока в горло вода литься не перестанет!

Они посидели молча еще минут пятнадцать. Катя то и дело прикладывалась к бурдюку и чувствовала, как возвращается в нормальное состояние. Противоядие или трава тому были причиной, ей не хотелось думать. Она словно чудом спаслась из болота, и сердце до сих пор заходилось от ужаса смерти, который пришлось испытать.

— Ну, горемычная, полезай в кибитку, поедем в Пеленицу. Там будем Фёдора дожидаться. Коли он рядом с тобой не полёг, стало быть, жив?

Катя вскинула голову:

— Жив! Но я не могу с вами, мне нельзя! Мне здесь ждать нужно, меня заберут! — и осеклась под внимательным взглядом Любавы. — Друзья заберут.

— Друзья-я-а-а, — протянула ведунья, – друзья-други — каждому по подруге. Стало быть, оставить тебя тут? Одну?

Катя кивнула и широко улыбнулась. Нет, определённо театр потерял в её лице талантливую исполнительницу.

— Благодарствую, тётенька! Коли не ваша помощь, не видать мне света белого. Напужалась я сильно, ой как напужалась, тётенька! А сейчас хоть пой – так хорошо стало!

— Странно ты разговариваешь, голубка моя. Не наших краёв речь. Ты откуда будешь?

— Отовсюду буду. Нет у меня родного края. Мы дорожные люди, скоморошье племя. Где свадьба, где пир княжий, так и колесим по лесам и долам. Не помню, где родилась, кто отец с матерью. Подкидыш я, сирота, — зачастила Катя, нутром чувствуя, что женщина ей не верит.

— Как вас величают, тётенька? Имя буду ваше помнить, за добро добрым словом поминать!

— Ведунья я. Любава.

— Любава. Красиво! — Катя машинально накрыла ладонью маяк и вдруг с ужасом почувствовала, а затем и увидела на коже надрез с подсохшей кровью.

— Это… Это вы? – сипло спросила она.

— Что? Рана? А ну, дай гляну!

Любава закатала Кате рукав, быстрыми движениям набрала воды, омыла ранку, достала из сумы узкую полосу полотна и наложила повязку как заправская медсестра.

— Заживёт, не глубокая. Оцарапалась, поди, когда падала, — женщина огляделась и в который уже раз за последние полчаса задумчиво взглянула на девушку: поблизости не наблюдалось ничего, что способно оставить тонкий чистый надрез, а уж получить такую рану в падении было и вовсе невозможно.

Катя же лихорадочно соображала, как поступить. То, что маяк вытащили намеренно, не было сомнений. Но кто так не хочет возвращения девушки домой? Если напавшие на них с Фёдором разбойники, то им гораздо проще было бы убить её. Ведь предводитель, который прекрасно понимал, кто есть Катя на самом деле, скорее всего, чёрный искатель, ему уж точно свидетели не нужны. Или он её и убил? Думал, что убил. Воду же отравили. Голова снова начала болеть и кружиться, и с губ девушки сорвался громкий стон.

— Не оставлю я тебя, голубка. Нечисто тут, недоброе вокруг вьётся, уж поверь. Поехали в Пеленицу, поживёшь у меня, а друзья твои… — тут Любава вновь с подозрением взглянула на девушку. — Друзья тебя найдут. Вставай-ка!

Катя с трудом дошла до кибитки, перевалилась через борт и мешком рухнула на разосланную свежую солому.

— Вот и ладно, вот и ладно, – ведунья быстро развязала очередной мешочек, – поспи, голубка, поспи дорогою! — и силком втолкнула снадобье в рот девушки.

Через пару минут Катя провалилась в глубокий вязкий сон и проснулась только когда солнце клонилось к закату. Судя по всему, уехали они от злополучной деревни очень далеко. Катя пыталась припомнить подробности карты местности, но каждое усилие мысли вызывало приступ головной боли. Как там говорил господин Санджай, читавший лекции о восточных практиках? Лечь и предоставить телу возможность жить своей жизнью. Когда Любава обернулась в очередной раз проверить девицу, та лежала, вытянув руки вдоль туловища, обмякшая и бледная, но лицо было спокойным и словно светящимся.

«Эка разморило», — подумала ведунья и, взмахнув кнутом скорее для устрашения, чем для удара, прикрикнула на гнедую лошадь с белой звездой во лбу. Та задвигалась проворнее, и вскоре женщины уже подъезжали к сложенной из плит известняка высокой стене, в которой зияло чёрное отверстие городских ворот. Стражники заступили дорогу:

— Любава, ты ли?! Вестей от дружины везёшь?

— Везу, везу, да не на твоём возу. Дорогу дайте, недосуг мне сейчас болтать!

Деревянные колёса загромыхали по выложенной камнями главной дороге. Она вела прямо от ворот к княжескому терему. Других признаков транспортной цивилизации в стольном граде не наблюдалось. Хорошо утрамбованная пыль да почерневшие от грязи и времени доски – вот и всё дорожное покрытие. Кибитку нещадно трясло, выбивая из Кати остатки сна. Они ехали по городу совсем недолго, вскоре Любава добралась до своего дома. Небольшой двор с сараем, несколько кур, невысокая, но крепкая хижина с прочной дверью из морёного дуба. Внутри печь, стол, лавка, да закут, размер которого Катя определила как крошечный, хотя и был он завешен куском ткани с вышивкой.

Пока Любава распрягала лошадь, отталкивала кибитку в сторону (крытая повозка занимала два ли не весь двор) и растапливала печь, девушка сидела на лавке, не в состоянии активно двигаться, бессильно свесив руки.

Женщина кашеварила, когда со двора раздался мужской окрик, не сулящий доброй встречи:

— Любава!

Было заметно, как напряглась спина ведуньи, но Катя отметила, что та быстро взяла себя в руки, выпрямилась, аккуратно поставила ухват к печи, вытерла ладони о передник и решительным шагом направилась к двери. Однако гость уже влетел в горницу, перекрывая тусклый вечерний свет мощной фигурой.

— Здрасьте! – весело, но вяло произнесла зачем-то Катя и добавила уже с хорошей порцией сарказма. — Дяденька.

Княжий воевода глянул на неё исподлобья — приветствие это было не в ходу у здешнего народа — но ответом не удостоил, обратившись к Любаве:

— Не врут люди, стало быть! – Фёдор стоял перед ними, грозно сверкая очами, написали бы в былинах. Мужчина и вправду выглядел крайне злым, но как он будет объяснять своё состояние ведунье, которая ведь не в курсе предыстории? С Кати слетела вся сонливость, и чувство злорадного удовлетворения придало ей ещё большей смелости.

— Как поживаете?

Фёдор даже не повернулся к девушке, продолжая прожигать взглядом Любаву. Та усмехнулась и с вызовом сложила руки на груди:

— Ты, добрый молодец, чего налетаешь как орёл на цыплят, а? Я тебе дорогу перешла, аль в прошлый раз рану тебе криво залатала? Может, обидела тебя чем?

Говорила женщина негромко, но тональность речи явно намекала на крайнее возмущение.

— А ну! Сядь, и не громыхай мне тут, запечный богатырь!

Фёдор, к удивлению Кати, смиренно уселся рядом с ней на лавку, сложив руки на столе. Вздохнул, покрутил головой как жеребец в стойле, спокойно, но твёрдо произнёс:

— Прости, Любава! Вина моя, здоровья не пожелал, не гневайся. Я непутёвую эту отправил домой, а она с тобой в стольном граде обретается. Сказывайте, что с вами приключилось?

— А и нечего мне тебе сказывать, дел много! Пойду к соседям, квашню попрошу али закваску, мне девку на ноги ставить, хлебы печь. А вы тут сами разбирайтесь, кто из вас непутёвый. Приду, и мне всё расскажете. Всё, Фёдор, от первого до последнего словечка, ясно ли?

Воевода кивнул. Катя молчала, в уме подбирала слова, не зная, с чего начать. Любава накинула платок и вышла, оставив гостей выяснять отношения. Когда за ней захлопнулась дверь, Фёдор резко развернул Катю к себе и больно приподнимая её веки пальцем, стал всматриваться в белки глаз. Потом оттянул нижнюю губу. Удовлетворённо хмыкнул и резко встал.

— Ты никого не заметила? Как вырезали маяк не почувствовала?

Считал, значит, воевода её мысли. Удобная система коммуникации.

— Нет. Я как в яму провалилась. Ничего не чувствовала. Совсем.

— Кто воду отравил догадаться можно, а маяк он вынул, чтобы ты его не выдала, м-да… Отключил и себе забрал. Зачем? Или это ты решила поиграть в опытного искателя? Прикидываешься невинной жертвой, а сама…

Резко вскочив, возмущенная Катя пошатнулась – голова закружилась с такой силой, что колени ослабли, тело обмякло, и девушка начала падать. Фёдор подхватил её рукой, практикантка приникла к мужской груди. И, как в плохом водевиле, дверь в горницу распахнулась. Придерживая отороченные соболем длинные полы кафтана, порог перешагивал Пеленицкий князь собственной персоной.

— Вон оно как! – присвистнул правитель и невесело улыбнулся. – Фёдор, ты опять девицу от беды бережешь?

Воевода невозмутимо подхватил потерявшую сознание Катю на руки и буквально закинул на печь.

— Да что поделать, княже, они сами мне в руки падают как яблоки спелые. Спасу от них никакого!

— Сказывай, – князь сел на лавку, привалился к стене и устало вытянул ноги в красных сафьяновых сапогах, – я ко всему готов.

— Еще одна деревня. Девчонку оттуда Любава вызволила. Отравленный колодец.

Князь прикрыл ладонью глаза.

— Мочи нет, Федя, ни единой силушки уже не осталось. Ночи не сплю. Если бы не княгиня, совсем разум потерял бы. Да хоть мёртвую дочь найти бы! Коли честь поругана, коли прибили её, так похоронить по обычаям человеческим, не то сгинет в полях как дохлый заяц.

— Чего развылся, светлый княже? Чай не баба! – вернувшаяся от соседей Любава со стуком поставила горшок на стол, развязала платок и спустила его на плечи. – Всемила твоя честь для мужа бережёт и костьми ляжет, а в поганые руки не дастся! Ты мне лучше скажи, чего вы улицу перегородили войском своим, али боитесь, что у меня тут степняков сотня спрятана в подполе? Или нынче так в гости наезжают – с дружиной да с гончими собаками? А болезная моя где?

— На печке лежит твоя девка, в себя приходит, – Фёдор сел рядом с князем и положил ему руку на плечо. Вольность неслыханная, но князь даже не шелохнулся. – Мы найдём её, княже, слово даю! Или не бывать мне больше воеводой, да и не жить мне без Всемилы. Сам ведаешь, поди.

— Ведаю, – шёпотом произнёс князь. – ведаю, друг мой верный. Если кто и найдёт Всемилушку, так только ты. Сердце приведёт.

На печке Катя внимательно вслушивалась в каждое слово. Почему Любава позволяет себе так грубо говорить с правителем города? Какая она, Всемила, что её так крепко любит Фёдор? Почему князь, который никогда не отдаст дочь за воеводу, столь лоялен к чувствам молодого своего подданного? Сухое тепло обволакивало каждую клеточку, снова наваливался сон, и девушка не заметила, как крепко уснула.

***

Всемила смотрела на себя в отполированную до зеркального блеска серебряную пластину. Она пошла в отца статью и лицом, а вот от матушки унаследовала цвет глаз и роскошные волосы, правда темно-каштановые, а не огненно-рыжие. Мать она совсем не помнила – та умерла, когда девочке было три года. Однако нянька, до того, как новая княгиня не отослала её на дальний хутор, рассказывала, что первая жена князя была белолицей, рыжеволосой и веснушчатой. Более всего людей поражали её глаза, опушенные светлыми, загнутыми кверху ресницами, —в гневе цвета болотной тины, а в счастии — ярко зелёные. Поговаривали, что именно этими глазами колдовскими и приворожила девушка князя, которому о ту пору прочили в жёны аж трёх невест из хороших домов и богатых родов. Да и то сказать, был Могута хорош собой, силён, весел и щедр. Справедливостью своею снискал уважение у простого народа. А уж когда женился во второй раз, то и княжество будто расцвело: много лет ни засух, ни обложных дождей, ни мора, ни войн. Довольный люд и думать забыл о своих подозрениях, жили и не тужили.

Медленно водила девушка щёткой по густым волосам, достающим до самых колен лёгкими завитками. Её нельзя было назвать высокой, но стройность и царская осанка добавляли роста. Миловидное лицо, длинная красивая шея, высокая грудь и особенная способность выглядеть хорошо даже в растрёпанном виде, придавали девушке особую манкость. Княжна засиделась в девках, но женихи у дверей её светлицы не толпились: слишком своевольной и свободной слыла дочь Могуты у искателей покорности и услужливости. Девушка коснулась пальцем родинки на шее, что у самой ключицы, вспомнила, как однажды поймала взгляд Фёдора, устремлённый на эту отметину. Улыбнулась. Обернулась на звук: на подоконнике, вонзив острые когти в тёмное дерево, сидел бурый орёл. Всемила подошла к нему вплотную, протянула руку и дотронулась до нежного пуха у основания клюва. Хищная птица, коих до того в княжестве Всемила не видывала, прилетала к княжне уже не в первый раз.

— Привет, дружочек. Где летал, что видывал? Сказал бы хоть словечко! – рука бессильно поникла, слёзы набежали и стали скатываться одна за другой по щекам. Крупные, солёные. – Вот взять бы и улететь с тобой к батюшке, на волю.

Княжна прижалась спиной к стене, сползла на пол и зарыдала в голос. Ей так остро стало жалко себя, такую молодую и полную сил, но не способную вершить свою судьбу. Она не увидела, как беркут сорвался с места и, набирая высоту, громко захлопал крыльями. Мощная птица поймала восходящий поток и, отдавшись силе ветра, громко заклекотала. Как его бесят эти бабские слёзы! Чёрная кошка, до того момента мирно дремавшая на кровати, потянулась, спрыгнула на пол и потёрлась о ноги плачущей красавицы. Еще не время, ещё не время...

ГЛАВА 4. Планы

Вода была ледяной – конец мая, только-только из глубоких оврагов стаял снег, но Меньша купал коня. Оглаживал широкие бока, промывал гриву и хвост, перебирал жёсткие пряди руками. Его жеребец одним из первых вернулся к хозяину после той позорной ночи на постоялом дворе. Меньшу передернуло, но он тут же начал напевать непристойную песенку, что была в ходу этой весной: про бабу, что скирдовала сено.

На берегу толпились прачки, раздавались взрывы игривого смеха. Девушки завлекали молодца, но он глаз не отводил от своего вороного. Обнажённое по пояс мощное мужское тело заставляло женские сердца трепетать: ни жиринки лишней, все складно да ладно. И девиц, забросивших стирку, мог бы понять даже мужчина: таким пригожим добрым молодцем отчего же не полюбоваться.

Меньша гордился тем, как липнут к нему бабы. Кудрявый русоволосый богатырь с ясными синими глазами разбил немало сердец, но больше одной-двух ночей не задерживался ни с кем. В дружине он был первым ходоком по бабам, и его товарищи нередко подшучивали над любвеобильным другом. Но насмешки над Меньшей имели свои границы. Он никогда не позволял себе ни словом намекнуть, чьи уста целовал. Ни имён, ни сословий. И за эту деликатность, хотя слова такого дружинники и не знали, парня уважали.

Мокрые штаны облепили сильные ноги, Меньша вскочил на коня и, поднимая стены холодных брызг, выехал на берег. Девушки примолкли и долго еще приходили в себя, пока молодой воин князя не скрылся из виду.

— Ох, не бейся сердечко-о-о! – затянула одна из прачек высоким красивым голосом.

— Ох, не бейся ретивое-е-е! – подхватили её товарки, и песня о девичьих страданиях понеслась над водой.

Чуть поодаль от них, выше по берегу, за густыми кустами ракиты, жадно пил чёрный пёс. Он оббегал весь город и нашёл, что искал. Ту, что искал. Волчья на вид морда поднялась от воды и замерла – пели прачки и вправду очень красиво. Рогволд завыл во всю мощь собачьих связок и лёгких, и пение замолкло, а вскоре раздались и испуганные вскрики. Пёс осклабился, что означало злорадную улыбку, и побежал по берегу до того места, где старые сосны с подмытыми паводком корнями образовывали что-то вроде зелёной арки. Нужно было поохотиться.

***

Раскрасневшийся Ватута оторвался от ковша с ледяным квасом, утер густые усы рукавом и продолжал:

— Так вот я и думаю, братцы, а не тот ли это терем, где воры и прячут княжну нашу?

Фёдор уже в который раз отмерил ровно двадцать шагов из угла в угол. Ему уже начало казаться, что он не найдет Всемилу никогда. Но Ватута был опытным следопытом и слов на ветер не бросал, значит, приметы верные.

— Собираемся! – скомандовал воевода, и его воины без лишних разговоров принялись оправляться, проверять оружие, заворачивать в тряпицы снедь и Любавины снадобья. Кто знает, чем обернётся очередной скорый поход.

Меньша успел вовремя. Заскочил в горницу, по традиции стукнувшись лбом о притолоку, и оказался лицом к лицу с Фёдором. Они были одного роста, одного физического типа. Только Меньше ещё предстояло заматереть, а Фёдор уже являл собой истинный расцвет мужественности.

— Едем?

— Едем, Меньша. Ватута разведал одно местечко. По всему сходится, что Всемилу там держат.

Метнувшись к одной из лавок, Меньша выхватил из кучи своих вещей тонкую кольчугу, перевязь с мечом и ту самую страшную булаву, которой Фёдор отбивался на постоялом дворе. Мужчины вышли вместе, торопясь к конюшне. Предстояло несколько часов провести в дороге, и времени терять не стоило.

Княгиня Мэрит, стоявшая на крыльце, проводила двух богатырей взглядом. На её родине такие воины заплетали бороды в косы и скрепляли их железными кольцами. На её родине девочку могли бросить в море во славу богов, а мальчика — никогда. Поэтому мать с детства говорила ей: «Мэрит, будь сильной, будь не хуже мужчин, будь умнее их. Слабость – это смерть!»

Когда вдовый князь Могута увидел её на ярмарке в Новгороде, куда северяне привезли меха, моржовые клыки и вяленую рыбу, Мэрит решила во что бы то ни стало остаться с ним. Рослая, ладная, с косами цвета выгоревшей на солнце льняной пряжи, она очаровывала каждым движением и горделивой осанкой. Конунг, имевший двенадцать детей, среди которых было лишь четверо сыновей, долго не раздумывал. Свадьба была скорой, обмен подарками щедрым, а брачная ночь Мэрит — бесконечно изматывающей. С тех пор минуло более десятка лет. Они не смогли сохранить троих нерождённых детей, а после и вовсе потеряли надежду.

Княгиню скоро будут звать старухой – тридцать лет прожила под солнцем и луной, но она все пробовала и пробовала снадобья да заговоры. Могуте нужен наследник, иначе княжеству не устоять. Её бабка отсчитала семьдесят зим, пережила четверых своих детей; боги не оставят дочь Севера и её дитя, если оно появится на свет. Старая знахарка присоветовала возлечь с другим мужчиной, раз семя князя не даёт всходов. Мэрит горячо любила мужа, но начала приглядываться к боярам да воинам, за что ночами ругала себя и плакала, закусив уголок подушки с гагачьим пухом.

Однажды Фёдор поймал этот её взгляд и с тех пор стал обходить стороной, как волк охотничью петлю. Мэрит посмеивалась над воеводой, но время шло, и нужда бездетной княгини становилась всё сильнее. Росла и хорошела, но уже начала засиживаться в невестах Всемила, которая могла принести отцу не только союз с сильным княжеством, но и наследника-внука. Эта девочка всё больше раздражала Мэрит, выступая живым укором женской несостоятельности княгини. Раз первая жена понесла и родила нормальное дитя, стало быть, вина за отсутствие наследника на второй супруге Могуты.

Князь обедал, кидая говяжьи мослы гончим псам. Он был хмелён и раздражителен, что случалось всё чаще. Мэрит присела на подлокотник, уткнулась губами в поседевшую макушку. Могута откинулся на спинку и жирными руками притянул жену на колени.

— Что, ладушка, жалко тебе меня, да? Жалко! Жалкий аки смерд бесприютный. Старый смерд. Каково тебе с таким жить, а? Противно? Вот пойдем по миру и будем как эти собаки помои слизывать. Останешься тогда ты со мной, будешь верна обетам свадебным? — Могута с силой оттолкнул от себя блюдо с мясом, на грохот приоткрылась и тут же захлопнулась дверь – слуги знали своё место.