Добрый убийца

Часть первая

Театральный контракт

Аэропорт Пятигорска в девять часов вечера опустел. Последний рейс на Батуми давно объявили, и народ, прихватив сумки, баулы и пакеты, ринулся в узкий проход, где ручную кладь выборочно осмотрели сотрудники безопасности. Проход вел в отстойник. В сетчатом металлическом загоне пассажиров встретила стюардесса с худым долгоносым лицом и сросшимися бровями.

В зале остался один старик-нищий. Бродяга пребывал в одежде на все времена года. Зимнюю шапку он держал в руке, распахнутая куртка на синтепоне показывала давно не мытую грудь, на которой поблескивала цепочка с золотым крестом, а ноги, обутые в летние сандалии, продолжали топтаться возле входа. Ждать милостыню было не от кого, но нищий не уходил. Видно, попрошайка имел чутье и ждал не зря.

В двери аэровокзала вошел молодой мужчина с волнистыми рыжеватыми волосами, одетый в длинное коричневое пальто. В левой руке вошедший держал кейс. Сделав несколько шагов, он остановился и запустил свободную правую руку в карман. Нищий мгновенно превратил лицо в просящую маску и согнулся с протянутой грязной ушанкой. Но прохожий извлек из кармана брюк не подаяние, а билет на батумский рейс. Нищий не отходил.

– Я хочу есть, – сердито заявил бродяга, сделав шаг к опоздавшему пассажиру.

Тот посмотрел на него сумрачным взглядом, снова полез в карман и вынул сторублевую бумажку.

– Ты веришь в Бога, старик? – спросил мужчина, придерживая купюру возле носа нищего.

– Видишь, я не пропил золотой крест, – ответил попрошайка и потрогал золотую цепочку с крестом на своей груди.

– Тогда возьми деньги, покушай и помолись за меня.

– Спасибо, сынок. Я обязательно попрошу, чтобы Господь воздал тебе за доброту, но за кого мне молиться? – вопрошал нищий. – Назови себя.

– Для Господа имя не важно. Он каждого из нас знает. Ты помолись, и Он поймет, – ответил благодетель и быстро зашагал к секции регистрации пассажиров.

Регистрация закончилась, и стойка опустела.

Рыжеватый отыскал дежурного, убежденно и долго с ним о чем-то говорил. Сообразив, что слова не помогут, достал бумажник. Жест подействовал. Взятка исчезла в глубинах синего кителя.

– Проходи. Но если самолет улетел, претензий мне не высказывай, – открывая служебную дверь, предупредил дежурный., Долгоносая стюардесса давно увела своих пассажиров, и опоздавшему пришлось одному через все летное поле бежать к самолету.

Он только успел подняться на трап, как взревели двигатели.

Пристегивая ремень, едва не отставший путешественник подумал, что не зря подал старику. Господь уже явил ему свою милость и задержал вылет.

Половина кресел пустовала. Летать самолетами стало слишком дорого, и народ старался обходиться наземным транспортом. Рыжеватый уткнулся в круглое окошко. Навстречу медленно поползли огоньки аэродрома. Подрагивая корпусом, металлическая махина двинулась, не спеша развернулась, приостановилась, постояла, словно набирая в легкие воздуха, потом вздрогнула, взревела всей своей мощью и понеслась вперед.

Через минуту огоньки летного поля остались внизу. Под брюхом лайнера пунктиром промелькнули обозначенные фонарями линии городских улиц, и все исчезло. Самолет врезался в слой облаков и утонул во мраке. Лишь маленький серебристый кружок металла на крыле высвечивала мигающая зеленая лампочка. Пассажир перестал глядеть в иллюминатор и откинул кресло. Он прикрыл глаза, устроил голову на подголовник и, придерживая на коленях плоский кожаный кейс, замер.

Так и просидел он все время полета, пока стюардесса не объявила, что они идут на посадку и пора пристегиваться. Беременная женщина, сидевшая в кресле через проход от рыжеватого пассажира, не хотела стеснять свой округлый живот ремнями и виновато улыбнулась.

Стюардесса повторила просьбу. Мужчину это не касалось – он не отстегивал ремней и теперь мог не шевелиться. Из-за сильного тумана с первого раза пилоты посадить машину не смогли и делали повторную попытку. Наш пассажир вспомнил старого нищего в дверях аэровокзала, его золотой крест на темной, поросшей седыми волосами немытой груди, и подумал, что бродяга, наверное, уже пропил его стольник.

«Помолится старик за меня или забыл?» – засомневался воздушный путешественник.

Страшный удар и грохот прервали его размышления. Последнее, что он увидел, были глаза беременной женщины, с удивлением и ужасом застывшие в огненной вспышке.

На скале, недалеко от батумского аэродрома, спасатели несколько дней собирали останки пассажиров и экипажа. Рыжеватому оторвало голову, и поэтому опознать обезглавленный труп с зажатым в левой руке маленьким кейсом так и не удалось. Кейс оказался запертым. Когда его открыли, то удивились содержимому. Ни документов, ни вещей, ни денег в кейсе не нашли.

В пустом чемоданчике зловеще покоился нож с длинным и тонким лезвием, наточенным с обеих сторон до остроты бритвы. На золоченой рукоятке ножа, сильно походившего на миниатюрный меч, было по-грузински начертано только одно слово. Дежурный в Пятигорске пожалел опоздавшего и пропустил его без регистрации, поэтому и в списках погибших тот не значился.

Специальная комиссия составила опись всех найденных вещей. Но через два дня из хранилища батумской таможни нож странным образом исчез. Еще необъяснимее оказалась история с обезглавленным трупом. Его опознала старушка Като. Она утверждала, что обезглавленное тело принадлежит ее сыну. Като уже несколько лет жила в доме престарелых, и все знали, что она бездетная. Но никто другой неизвестным пассажиром не заинтересовался, поэтому через месяц тело ей отдали. Старушка похоронила обезглавленного сына на батумском кладбище и поставила на его могиле дорогой памятник из черного гранита. Ни имени, ни фамилии мастер на памятнике не выбил. На полированном темном камне прохожий мог прочесть лишь одно слово «ШЕДОБИТ». Посетителей кладбища, говорящих по-грузински, это не удивляло.

О катастрофе несколько дней рассказывали все средства массовой информации. Затем новые события вытеснили со страниц газет и из телевизионных сводок репортажи об авиационной катастрофе под Батуми. И о случившемся все забыли.

К мужу Надю опять не пустили. Она присела на холодный стул, покрытый несвежим белым чехлом, и не отрываясь стала смотреть на дверь палаты. По коридору прошла группа практикантов. Молодые люди что-то записывали в тетради и много смеялись.

Надя провела в больнице десять дней. Она ездила в гостиницу только спать. Три дня Петра Григорьевича держали в реанимации. Там его курировал молодой врач, только что закончивший обучение. Тот подозревал, что у Петра поврежден позвоночник. Надя уже начала привыкать к страшной мысли, что ее супруг сможет передвигаться лишь в инвалидном кресле. Но, к счастью, диагноз не подтвердился. Ерожина перевели в шестиместную палату. Он был слаб, но Надю узнал, и они немного поговорили.

Два дня назад ее к мужу не пустили. Вчера повторилась та же история. Женщина сидела целый день в больнице, но ничего не смогла выяснить. Сегодня Надя сумела с утра пробиться в отделение и занять пост у дверей палаты. Время тянулось к обеду, а к ней опять никто не выходил. Надя несколько раз пыталась проникнуть внутрь; но пожилая медсестра прокуренным голосом отправляла ее назад в коридор:

– Подожди, дочка. Врач к тебе выйдет.

Прошел еще час. Из грузового лифта два санитара вытолкали мрачный лежак на колесах, обтянутый черным кожзаменителем. Возле Нади они приостановились, раскрыли дверь и, лихо крутанув лежанку, вкатили ее в палату.

Минут через пять молодые люди вернулись.

На лежанке под белой простыней просматривались очертания человека. Надя вскочила и, не понимая, что делает, отбросила край простыни. Желтое лицо покойника с застывшим оскалом заставило ее отшатнуться.

– Ты чего, барышня? – возвращая простыню на место, грозно спросил один из санитаров. – С ними шутить не надо…

Надя не ответила. Она вернулась на свой стул, закрыла лицо руками и поняла, что ей страшно.

«Напрасно я отпустила дядю Ваню», – подумала Надя. На утро после того, как Петр протаранил машину Кадкова, Иван Григорьевич приехал в Питер. Но он прибыл в город на Неве не один. Люба путешествовала тем же поездом, но встретились они уже на перроне. К вечеру того же дня из Новгорода на своей «трешке» прикатил Суворов в компании с Таней.

Общий сбор произошел в больнице.

Глеб рассказал, как Петр задержал убийцу. Молодой человек до сих пор не мог понять мотиваций шефа. Суворов с Таней тоже остались в недоумении. Один генерал вовсе не удивился, что его друг так странно действовал.

Наде даже показалось, что Грыжин знал что-то такое, о чем не подозревали другие, и про себя одобрял поступок подполковника.

Бывший замминистра вернулся в Москву лишь после того, как Петра из реанимации перевели в травматологию. Криминалист уехал раньше. Суворов не мог оставить работу больше чем на один день. В Питере задержались Глеб, Люба и Таня. Михеев сутками возился с машиной, восстанавливая разбитый Петром Григорьевичем «Сааб».

– Вы Надежда Ивановна Ерожина? – услышала Надя над собой хрипловатый мужской бас. Она отняла от лица руки и увидела полного мужчину в белом халате. Если бы не голос, его вполне можно было принять за женщину. Гладкие, без намека на щетину щеки, узкие щелочки заплывших глаз и маленький курносый носик больше подходили облику дамы.

– Да, я Надежда Ерожина, – подтвердила Надя и встала.

– Ничего веселого вам сказать не могу-с, – сообщил женоподобный доктор, вертя в пухлых ручках маленький блокнот.

– Веселого я и не жду. Я хочу знать, в каком состоянии находится мой муж?

– Вот-с, вот-с. В каком состоянии? – повторил за ней доктор и заглянул в блокнот. – Сильная боль по всей ноге, особенно в пальцах.

Очень скверный симптом-с.

– При чем тут нога? Удар ведь пришелся в грудь, – возразила Надя.

– Три ребра-с у него сломаны. Но ребра срастутся, – врач снова просмотрел свои записи. – Так-с. Имеется еще небольшое сотрясение мозга, но и это не смертельно-с. Недельку-с постельного режима, и мог бы гулять.

А вот нога-с…

– Что нога? – Надя пыталась добиться внятного ответа.

– Повторяю, очень-с неприятные симптомы. Высокая температурка с ознобом-с, раз.

Боль в ноге, особенно в пальцах, два-с. Сероватый оттенок тканей вокруг раны и отечность, три-с. Эти признаки указывают на возможность сепсиса. Я полагаю, для спасения жизни больного ногу-с придется ампутировать. Для операции необходимо ваше согласие.

Вот-с.

– Вы спятили? Он же сыщик! – закричала Надя.

– Не кричите на меня, Надежда Ивановна. Здесь больница-с, а не детский сад-с. Я излагаю правдивую картину болезни, а решать вам-с, – поморщился доктор.

– Его рану смотрели разные врачи, делали перевязки и не сулили ничего ужасного.

А вы говорите об ампутации?

– Возможно-с. Но вы представляете, что значит стать участником ДТП? И это после прежних-с травм. Сегодня картинка другая-с, – невозмутимо сообщил женоподобный толстяк.

– О чем же вы думали десять дней?! – Надя снова перешла на крик.

– Больной лежал в другом отделении-с.

В реанимации коллеги в первую очередь обратили внимание на позвоночник-с. Вот-с, – спокойно пояснил врач.

– Я должна дать согласие? – спросила Надя дрожащим голосом. Нервы у нее были на пределе, и манера доктора пристраивать к словам уменьшительный суффикс ее бесила. Она еле сдерживалась.

– Да, раз вы супруга, то должны дать согласие в письменной форме-с.

– Хорошо, я подумаю. – Надя взяла себя в руки, и голос ее перестал дрожать.

– На размышленьице-с у вас не больше суток, – предупредил женоподобный доктор и утицей уплыл по коридору.

Безразличие медицинского персонала поначалу Надю обескураживало. Глубоко в сознании у нее крепилась мысль, что больница – храм здоровья, а врачи – жрецы этого храма.

Но в обыкновенной городской клинике она столкнулась с совершенно другой реальностью и стала понемногу к ней привыкать.

В отделении, где лежал Петр, еще соблюдался некоторый порядок, хотя и здесь лекарства приходилось выискивать по аптекам родственникам больных и привозить докторам.

Медсестре Надя сразу сунула приличную сумму, но на следующий день пришла другая смена и ситуация повторилась. Сестры постоянно менялись, и Ерожина не всегда была уверена, что они помнят, у кого и за что брали деньги.

От символического больничного питания Надя сразу отказалась. Готовить самой в гостинице возможности не было. Ерожину требовалась особая диета, поэтому еду для него приносила из дома Таня.

Свое мнение о Назаровой Надя вынуждена была изменить. При первой встрече на даче банкира Татьяна Назарова жене подполковника резко не понравилась. Одно то, что милиционерша готова была поверить мерзкой клевете на Петра, Надю взбесило. Потом она стала подозревать, что младший лейтенант на Ерожина по-женски обижена. Но когда случилось несчастье, Назарова проявила себя настоящим другом. Она взяла отпуск за свой счет, готовила для больного протертые супы, организовала с помощью своего отца гараж для ремонта разбитой машины, поселила в родительской квартире Глеба и Любу. Все деньги уходили на ремонт иномарки, и жить в гостинице Михеевы позволить себе не могли.

– Дочка, ты чего сидишь, доктор ведь с тобой поговорил, – перебила Надины мысли медицинская сестра.

– Я бы хотела повидать мужа. Мне нужно посоветоваться с ним об операции, – сказала Надя и полезла в сумку за кошельком.

– Денег не давай. Все равно не пущу. Больной от температуры в беспамятстве. Ты о себе подумай. Бледная как смерть. Сидишь тут сутками не жрамши.

Надя медленно побрела по коридору. Люба, как и эта пожилая женщина, ее тоже ругала.

Надя вспомнила, что сестра предлагала сменить ее и подежурить в больнице. Но Надя не согласилась.

– Лучше помоги своему Михееву с ремонтом. Он один в гараже загнется, – сказала она Любе.

Люба помогала – кормила мужика, носилась по магазинам запчастей, выискивая реле, проводки, термостаты и другие мало понятные для женского разумения детали. Глеб – механик и моторист, быстро разобрался с иноземной техникой, и ремонт вступил в завершающую стадию.

Надя не заметила, как спустилась по лестнице. Она вышла из больницы и остановилась.

Дальше идти не было сил. Мысль о том, что Петру могут ампутировать ногу, подкашивала ее собственные ноги. Надя присела на мокрую лавку при больничном скверике и достала мобильный телефон:

– Глеб, Петру собираются делать ампутацию.

– Перезвони через две минуты, у меня гаечный ключ в зубах, а сам я в «яме», – попросил Михеев.

Надя подумала и набрала московский телефон генерала. Грыжина дома не оказалось.

Галина Игнатьевна сообщила, что муж в новом офисе Петра Григорьевича. Надя не знала туда номера, телефон поставили только вчера. Бригада эстонских строителей лишь два дня назад закончила ремонт офиса и теперь восстанавливала их квартиру в Чертаново.

Генеральша долго копалась в бумагах и наконец продиктовала нужные цифры.

– Сыскное бюро Петра Ерожина, – услышала Надя знакомый бас генерала.

– Дядя Ваня, что делать?! Петру хотят отрезать ногу, – сказала она и заплакала.

– Погоди, он же оклемался! – удивился Грыжин и, услышав, что Надя расплакалась, добавил:

– Ты без этого… без паники. Когда назначили операцию?

– Они мне сутки на размышления дают.

Без моего согласия резать не будут, – ответила Надя.

– Сейчас тыкву напрягу. Дай мне полчаса времени. Старый стал – быстро не соображаю, – пожаловался Грыжин.

Надя поблагодарила его и позвонила Вере.

– Господи! Что за напасть на наших мужиков! – запричитала сестра. – Моего сегодня, слава Богу, выписывают. Теперь с твоим беда. Погоди, я с Севой посоветуюсь и перезвоню. Ты по мобильному говоришь?

Надя встала со скамейки и побрела по больничному скверу к выходу с территории клиники.

На проспекте ветер сдувал с ног. В кожаном пальто становилось холодно, но Надя не чувствовала погоды. Она не знала, куда ей идти, что делать. Ехать в гостиницу, когда Петр лежит в своей палате и ему грозит ужасная операция, Надя не могла. Тут она рядом с ним.

Ей казалось, что от ее присутствия мужу легче. Первым отзвонил Глеб:

– Ты чего затихла? Я вылез из «ямы» и жду твоего звонка. Рассказывай по порядку.

Надя подробно пересказала разговор с доктором.

– Мы сейчас к тебе приедем. Жди. Будем минут через пятнадцать, – пообещал Глеб.

– На чем приедете? – не поняла Надя. От набережной Фонтанки, где находился гараж, до больницы в Купчино добираться городским транспортом нужно было не меньше часа.

– Машина на ходу, – бодро сообщил Михеев.

Надя вернулась в сквер лечебницы и спряталась от ветра за одноэтажный домик котельной. Взглянув на унылое здание больницы, она заметила справа от главного входа, у железных ворот, странное скопление людей. Надя подошла поближе. Человек двенадцать стояли молча, явно чего-то ожидая. Надя внимательнее оглядела створки ворот и заметила мрачную табличку с надписью «морг». Пока она гадала, чего ждут эти люди, подкатил автобус с черной полосой. Ворота раскрылись, два мужика в синих халатах и клеенчатых фартуках выкатили на тележке гроб и поставили в автобус.

«Как же обыденно заканчивается жизнь! – промелькнуло в голове Ерожиной. Только на секунду она представила, что вот так вынесут и ее Петра, и поняла, что согласна на операцию. – Пускай без ноги, но живой. Только бы не стоять у этих ворот! Пусть будет все, что угодно, только не это».

Надя подняла воротник и направилась к главному входу. Она приняла решение и готова была дать письменное согласие на операцию.

– Надя, ты куда? – Глеб стоял возле машины и с удивлением смотрел, как жена его шефа идет мимо, не обращая на него никакого внимания.

– Ой, Глеб, как ты быстро! – удивилась Надя. – Я же сказал, что мы будем через пятнадцать минут. Вот и приехали.

Дверцы «Сааба» раскрылись, и из них вышли Люба с Таней. – Подождите меня, я сейчас, – попросила Надя. – Только напишу согласие на операцию.

Реакция Глеба, как всегда, оказалась мгновенной. Он сделал два огромных шага, взял Надю на руки и, не обращая внимания на ее протесты, усадил в машину. Таня и Люба с удовольствием вернулись в салон «Сааба».

– А его мнение тебя не волнует? – поинтересовался Михеев, продолжая держать свою огромную лапу на Надином плече.

– Петр бредит. У него высокая температура, и меня к нему не пускают. Без операции Петя может умереть, – сказала Ерожина, пытаясь освободиться от руки Глеба.

– Такой вопрос надо решать без эмоций, – поддержала Назарова.

– И посоветоваться с другими врачами, – добавила Люба.

У Нади зазвонил мобильный телефон.

– Убери свою лапу, я должна достать мобильник, – потребовала супруга Ерожина.

Глеб нехотя повиновался. Звонил Сева Кроткин.

– Надька, давай Петра Григорьевича заберем в Москву! Ермаков его вылечит и ногу сохранит. Ермаков – кудесник. Меня уже выписали, – кричал в трубку Сева. Кроткий, который во время болезни говорил слабым и сиплым голосом, вновь обрел знакомый бархатный баритон.

– Карлсон, ты в своем уме? У него температура под сорок! Петр не выдержит девяти часов дороги, – от возмущения наивностью родственника Надя вспомнила его шутливое прозвище.

– Выдержит. Он мужик крепкий. И… потом… почему девять? Три часа… и он в Москве – настаивал Кроткин.

– Это как, на ковре-самолете? – не поняла Надя.

– Сейчас тебе позвонит Грыжин. Мы с генералом уже все обсудили, – сообщил Сева.

– О чем вы спорите? – поинтересовалась Люба, когда сестра закончила разговор с Москвой.

Надя озвучила предложения Севы. Друзья не успели отреагировать, как позвонил Грыжин.

– Где Михеев? – без предисловий спросил генерал.

– Рядом со мной в машине.

– Ты сейчас дашь трубку парню, я с ним обо всем договорюсь. Ваше дело исполнять приказы Михеева. На время болезни Петра я как заместитель Ерожина назначаю его начальником.

Надя без слов передала Михееву трубку.

О чем говорил Иван Григорьевич с молодым человеком, друзья не слышали. Глеб же отвечал одной фразой: «Понял, товарищ генерал».

Закончив разговор с Грыжиным, Глеб рассеянно вернул трубку Наде и задумался. На вопросы женщин он не реагировал, а лишь внимательно смотрел на часы.

– Во сколько основной персонал заканчивает работу в больнице? – наконец заговорил Михеев.

Надя, изучившая режим лечебницы досконально, уверенно сообщила, что жизнь в клинике начинается рано – с восьми часов, а после обеда обычно остаются лишь дежурные врачи и санитары.

– Таня, сейчас мы едем к тебе домой, ты берешь простыни, находишь спальный мешок и всех нас кормишь. Если, конечно, что-нибудь найдешь. У нас всего час свободного времени.

Назарова кивнула. Надя и Люба обменялись недоуменными взглядами, но вопросов задавать не стали. Глеб завел машину и рванул с места.

– Набрось ремешок. У меня нет доверенности на машину, и встречи с инспектором нам не нужны, – сказал он Наде.

Ровно через час они вернулись к больнице.

– Вы, сестрички, оставайтесь в салоне и ждите, – приказал Михеев Наде и Любе. Затем он взял свернутый спальный мешок и вместе с Таней вышел на улицу. Сестры пронаблюдали в окно, как Глеб с девушкой решительно зашагали к главному входу.

– Это же безумие, – прошептала Надя.

– Если доктор сказал, что ты имеешь сутки на раздумье, лучше эти сутки использовать на дело, а не на ожидание, – успокоила сестру Люба.

Надя вздохнула и замолчала. Прошло двадцать пять минут. В машине время тянулось дольше. Надя смотрела на часы и переживала. Ей казалось, что стрелки замерли. Прошло еще десять минут.

Огромная фигура Глеба возникла неожиданно. Михеев плюхнулся на водительское место, завел «Сааб» и, дав задний ход, заехал в ворота клиники. Затем по двору обогнул здание и остановился возле входа без всяких табличек или надписей.

– Когда я появлюсь, сразу вылезай и помогайте его устроить, – выходя из машины, бросил Глеб и исчез за таинственной дверью.

Минут через десять он появился снова. На этот раз с Таней. Они вместе вынесли спальный мешок с Ерожиным. С помощью Назаровой и сестер Михееву довольно быстро удалось пристроить Петра Григорьевича на заднее сиденье. Иномарка при всей своей вместительности не была приспособлена для транспортировки лежачих больных. Для Тани места не осталось, и она, пожелав друзьям удачи, направилась к метро.

Михеев вырулил из больничного двора и помчал по проспекту.

– Надя, звони Грыжину в офис! Он ждет, – потребовал он, сосредоточенно объезжая ухабы.

Надя обтирала мужу лицо платком и не сразу поняла, что от нее хотят.

– Ты что, уснула?! – раздраженно крикнул Михеев. Окрик подействовал. Надя достала телефон, потом начала искать номер, который она записала со слов генеральши.

– Что говорить дяде Ване? – спросила она, нажимая на кнопки мобильного аппарата.

– Скажи, что Петр Григорьевич уже в машине и мы выбираемся на московскую трассу, – приказал водитель.

Надя доложила генералу обстановку. Тот понял все с полуслова:

– Жмите до поста, что на выезде из Питера. Инспектора предупреждены. Как он?

– Весь в жару. Но, по-моему, в сознании, – ответила Надя.

– Хорошо, что район Купчино рядом с Московским шоссе. Через город, по питерским ухабам, мы бы его добили, – проворчал Глеб, объезжая очередную выбоину.

На посту их действительно ждали. Два сотрудника ГИБДД выбежали навстречу и указали место, где поставить машину.

– Иди, помогай, – сказал Михееву молодой капитан, когда водитель припарковал «Сааб» на самом краю асфальтированной площадки. Михеев вышел и проследовал за капитаном. На площадке у поста стояла антикварная двадцать первая «Волга», и два инспектора вместе с Михеевым откатили ее на грунт.

– Порядок. Полоса к приему лайнера готова, – сообщил капитан, вытирая руки. – Ждите, сейчас будут.

Михеев вернулся к машине. От стука дверей Ерожин вздрогнул и открыл глаза.

– Все будет хорошо, милый. Все хорошо, – зашептала жена.

Петр кивнул, слабо улыбнулся и опять прикрыл глаза.

– Готовьте больного. Они здесь, – крикнул капитан, подбегая к машине.

И сразу где-то сверху послышался гул мотора. Он нарастал и с каждой секундой становился громче. Вертолет с надписью «МЧС» на борту приземлился прямо на площадку. Из него вышли двое в комбинезонах с носилками.

Глеб осторожно вытянул спальный мешок с Ерожиным и понес им навстречу. Надя, придерживая мужа, шагала рядом.

– Можем взять на борт только жену, – предупредил один из вертолетчиков.

Константин Филиппович Ермаков приехал домой в половине шестого. Профессор провел трудную операцию и на вопрос супруги: «Почему не обедаешь?» – ответил просто: