Большое путешествие двух запутанных частиц

1

В маленьких городках жизнь течет размеренно. Все друг друга знают, в школьных классах учатся дети, родители которых тоже одноклассники. Я появился на свет в Ейске в тысяча девятьсот восьмидесятом и еще помню парады с красными флагами, октябрят и пионерию. Папа – потомственный инженер, мама – воспитатель детского сада, они всегда любили меня, моих младших брата и сестру, прививали детям порядочность, ответственность, честность.

Моя школьная пора началась на пике перестройки. Помню, из телека с выпуклым экраном и мутноватой картинкой президент с жаром проповедовал наступление гласности, свободы и новых форм хозяйствования. Конечно, малолеткам его речь казалась сущей абракадаброй и мы терзались лишь одним – почему у столь уважаемого человека грязный лоб и почему бы не вымыть его волшебной водой Кашпировского?

Вслед за гласностью и свободой пришли девяностые. В городке началось расслоение жителей на сверхбогатых нуворишей и не вписавшихся в рынок простолюдинов. Нашу семью прибило к последним. Родители не могли взять в толк: как можно задерживать зарплату и не сидеть в тюрьме, почему соседская тетя Дуся с тремя классами образования теперь не спекулянтка, а честный предприниматель и ее доходы несоизмеримо выше доходов квалифицированных рабочих, инженеров и педагогов. В обиход вошли словечки "кинуть", "бортануть", "новые русские".

Классе в шестом впервые довелось столкнулся с попыткой старшеклассников "отжать" мои карманные деньги в обмен на "крышу". Дети ведь копируют реальность и школа – ее маленькая модель. Мы с Валькой Стрижовым, рослым другом, дали отпор доморощенным "крышевателям". Тот случай вспоминается смешным гротеском, пародией на киношные бандитские разборки. Но и всамделишные взрослые разборки в Ейске носили гротескный характер: люди спешно натягивали на себя образы из модных сериалов, играя вообще-то в халтурной самодеятельности.

Так что, появление Риткиной семьи, пришельцев "извне", стало для городка заметным событием.

Иногда раздумываю: как их сюда занесло аж из Питера? Возможно, дело в Ритиной матери, периодически взывавшей к смене жизненных декораций. Наскучил, положим, Альгиде Элеоноровне шум большого города, захотелось перебраться в тихий уголок, и вот они в Ейске. А может, их привела к нам коммерция – поговаривали, будто бы колымские золотодобытчики, к которым относился отец Ритки, вознамерились построить на азовском взморье базу отдыха и Борис Иванович как раз руководил строительством. Есть также вероятность, что в один из случайных визитов, Риткиных родителей просто пленил летний Ейск. В таком случае, Альгида Элеоноровна и Борис Иванович наверняка трижды пожалели о переезде, ведь Кубань горазда на неприятный трюк – огорошивать разомлевших, влюбленных в южное лето бедолаг мерзкой осенне-зимней порой, ничуть не лучшей чем в Петербурге.

2

Ритку отдали в четвертую школу. Обычная школа, со свежепришпандоренным словечком "лицей". Наверное, мама и папа Ритки, люди с изысканными манерами, клюнули именно на него, не вдаваясь в суть вопроса. Ясно же сразу – прогрессивное "лицей" лучше нафталинового "СШ"! Правда ни учителя, ни тем более ученики, тогда еще не придумали отчего средняя школа вдруг сделалась лицеем и как с гордым пушкинским названием сочетаются обшарпанные стены, вечно пьяные трудовик с физруком и воняющая кислой капустой столовка, за которую директриса в духе времени сдирала родительские взносы.

Наш восьмой "А", в который определили новенькую, был дружным. Классного руководителя, Аллу Владимировну, ученики за глаза запросто называли Аллочкой, пользовались ее мягким характером, гордились Аллочкиными красотой и "модерновостью". Классная отвечала взаимностью и знала чего просят души подростков помимо учебы.

Опишу немного ребят из классного костяка.

Вальку Стрижова уже упоминал – крепыш, троечник, всегда заступался за одноклассников, играл в футбольной команде школы, шутил плоско, но так простодушно и наивно, что слушатели смеялись. Не над шуткой, конечно, над ним. Валька приобщил и меня к спорту.

Надя Четвертак – классная прима, красотка. Все сходились во мнении, что далеко пойдет, станет известной актрисой или телеведущей. Как иначе, если дикция великолепна, а мальчики увиваются днем и ночью? Мы с ней жили в одном дворе, ходили в один детский сад, вместе выгуливали наших младших, когда сами подросли. Я относился к Надюхе почти как к сестре.

Лёнька Моисеев. О таких говорят, родился с серебряной ложкой во рту. Папа директор овощебазы, мама заместитель главы администрации города, а до того председателя горисполкома. Лёньку обхаживали учителя, ведь старшие Моисеевы щедро спонсировали ремонты и "пробивали бюджетную помощь". Мотивации учиться у Леньки не было никакой. При этом он не слишком задирал нос, а это ценно.

Саня Холод – гордость школы! Отличник, поэт, моральный ориентир. Его в числе первых принимали в октябрята и пионеры, а затем, когда звездочки и красные галстуки полетели в урну, в совет учеников. Но он не слишком преуспевал на публичном поприще, всецело отдаваясь русскому и литературе.

Женька Жирнова – хорошистка, "опора и надёжа" Аллочки, по выражению Вальки. Женька готовила стенгазеты, на спортивных мероприятиях торчала рядом с организаторами, выражала официальное мнение школьников в диалогах с учителями. Своя в доску. Умница, в общем.

С этими ребятами я учился с первого класса и поэтому был особенно близок, у нас сложилась компанейская "химия".

Когда Аллочка представляла Ритку, меня словно громом оглушило! У доски стояла светловолосая девочка в изящном миниплатье с тонкими правильными чертами лица, умными живыми глазами, обрамленными густыми кукольными ресницами. От нее исходил аромат духов, отнесенный классными фифами к "заграничным". Не взирая на внешнюю хрупкость, Ритка производила впечатление несгибаемой личности, вокруг которой вращается мир.

Я полюбил ее с первого взгляда.

Новенькая потрясла классные устои. Не водила выгодной дружбы, не подыгрывала, не чуралась касты отверженных, но и не нянчилась с ними. Ритку не интересовало чужое мнение! Она позволяла себя уважать и не нашлось таких, кто бы пренебрег высоким соизволением. Училась легко, даже слишком. Правда, казалось, ни один предмет ее всерьез не увлекал за исключением английского.

За Риткой немедленно приударили рослый Валька, обеспеченный Ленька, а Саня посвящал ей лучшие стихи! Надюху, имевшую виды на Моисеева это попервой злило, однако убедившись, что Ритка игнорирует притязания мальчишек, Прима успокоилась и даже подружилась с соперницей. У Женьки изначально с Риткой никаких проблем не было.

3

Я не лезу напролом, такой человек. Даже когда всё ясно с первой секунды. В конце концов, реакция на ухаживания ребят раскрывала Ритку, ее вкусы, ценности, к ним хотелось присмотреться внимательнее. Меня она до поры не выделяла из окружения, да и с чего? Папа, мама рабоче-крестьянского происхождения, хорошие оценки добывал трудом и потом, из иностранных выбрал не модный немецкий, внешне посредственность. Короче, ни одного козыря.

Какой бы независимой и нейтральной ни была Ритка, она постепенно влилась именно в нашу компанию, а знаки внимания Вальки, Сани и Лёньки принимала благодушно, по-сестрински. Зимой после уроков мы ходили на замерзшие лиманы, гуляли по льду, осенью и весной бродили по улочкам и паркам Ейска, собирались друг у друга на праздники, обсуждали фильмы, музыку, запретные темы, хохотали и сочувствовали друг другу. Мы вместе росли.

В девятом начали дегустировать алкоголь, прячась за бывшим домом культуры "Пролетарий". Алкоголь был разный, мы не разбирались – "пахнет" спиртом, и ладно. А еще курили "Кэмел", подражая потному дядьке из телерекламы, впоследствии умершему от рака. Выпив и покурив, шли в фойе ДК, превращенное в дискотеку, и там, во всполохах ёлочных гирлянд имитировавших светомузыку, топтались под "коко-джамбо".

Ритка пробовала на вкус эту жизнь, но как бы со снисхождением, смеясь. Светловласка демонстрировала, что тут "проездом" и никогда не переступала грань, отделявшую человеческое состояние от животного. Я тоже не переступал.

А большинство переступало. Да что там! Качалось из состояния в состояние с частотой маятника. Особенно я переживал за Лёньку и Надюху. Жажда во всем первенствовать играла злую шутку – они напивались из принципа, чтоб доказать взрослость, стойкость. Женьке хватало понюхать пробку, с сигаретой она пьянела вообще моментально, Санин слабый желудок норовил вернуть проглоченное обратно, Вальку алкоголь превращал в агрессивного зверя, рыщущего в поисках "виноватых".

Коллективно мы как-то уравновешивали эти пороки: признавали "лидерство" Надюхи и Лёньки без доказательств, не наливали по полной "Сатурну"-Женьке, Саню не упрекали за разбавленку, а Вальку заставляли вырабатывать излишки энергии под "коко-джамбо", уверяя, что он "пляшет как Продиджи". Хотя плясал он ужасно нелепо, дрыгая кулаками-дыньками и семеня ногами.

Может, такая дружеская подстраховка и забота уберегли от страшных последствий? Многие школьники из параллелей и постарше били витрины, за что их таскали по милицейским КПЗ, травились "Роялем" насмерть, заигрывались в бандитов, взаправду убивая друг друга… Эх, девяностые – страшное время, кто бы что ни говорил.

4

Тогда я всерьез увлекся астрономией. По школьному курсу ее предстояло изучать аж в одиннадцатом, но книга Мориса Клайна, подаренная отцом, и учебник Воронцова-Виляминова, доставшийся от мамы, сделали свое дело – я научился проникать в космос задолго до обязаловки: трепетал от близости планет разглядываемых в отцовский бинокль, от их чарующей грации, от дыхания Бога во всем этом и от бесконечного счастья понимать замысел Его! Клавдий Птолемей, Николай Коперник, Галилей, Ньютон превратились в друзей, я будто знал их лично. Так бывает, когда в полной мере постигаешь чьи-то рассуждения и выводы, осознаешь, чего стоило человеку прийти к ним. Слова Ньютона: "Я всего лишь мальчик, играющий на побережье с ракушками и камешками, а передо мной бесконечный океан истины" окрыляли, казалось, в будущем я поплыву по этому океану!

Они же стали причиной одиночества, ведь не водилось в радиусе многих километров ни единой живой души пожелавшей заглянуть со мной в восхитительную бездну. Да и искать я особо не рвался, велик был шанс прослыть чудаком, со всеми вытекающими. Я ведь не Ритка, пренебрегать чужим мнением калибр не позволял.

Но однажды всё изменилось.

В выходной апрельский вечер на дискотеке сломался магнитофон – безнадежно зажевало пленку с "коко-джамбо"! Дегустация самогона и сигарет без танцев привела к падежу одноклассников. Растащив их по домам, мы с Риткой остались вдвоем, ночью, под звездным небом.

Помню, никак не мог унять крупную дрожь, а светловласка, наоборот, держалась по-королевски спокойно. Она предложила забраться на крышу школьного сарая. Я возразил что сарай ветхий, на него строго-настрого запрещено забираться дабы не вышло беды. Ритка презрительно фыркнула. Я сдался.

Бугристый от лишайника шифер предательски трещал под ногами. Мы добрались до центра крыши и легли навзничь. Какое-то время молча смотрели в небо.

– Всегда было интересно, что за узор из ярких звезд вон там, в виде английской "Даббл Ю" – прервала молчание Ритка, указав на Кассиопею.

Я ответил. Она повернулсь ко мне и взглянула с уважительным удивлением. Дрожь ушла. Я рассказал о Кассиопее, о расстоянии до звезд и планет, о законах Кеплера, об удивительной симметрии мира.

Ритка не перебивала. Вдруг я подумал, что занудствую и резко осекся.

– Это не дает тебе свихнуться в нашем городишке, – медленно произнесла она в наступившей тишине, – Ты летаешь в космосе. Путешествуешь. А я только мечтаю убраться отсюда: от "Пролетария", от блевотины алкогольной, от "коко-джамбо"… Я ведь Роксет дома слушаю, Энни Леннокс. Мать еще на классику подсадила. Казалось, до конца школы тягомотину ейскую придется жевать, а тут над головой выход! И ты умеешь им пользоваться. Меня возьмешь?

Я согласился. Она улыбнулась и спросила умею ли я целоваться. Признаться что не умею не хватило сил, я растерянно молчал, чувствуя как заливаюсь краской.

Ритка прошептала «научу» и поцеловала меня сама. В тот момент я по-настоящему осознал что такое космос и, возможно, даже на миг потерял сознание. Учила она на совесть.

5

Мы превратились в целое, более совершенное чем каждый по отдельности. У меня атрофировались недостатки: бояться, например, или, там, ревновать. Зачем ревновать, если внутри железная уверенность, что тебя любят? А насчет страха… Вскоре после волшебной апрельской ночи, крыша сарая проломилась под двумя десятиклассниками, девочка сломала позвоночник и больше не смогла ходить, мальчик отделался ушибами. Когда я сообщил об этом Ритке она беззаботно передернула плечами и во мне будто щелкнуло – она знала наперед, с нами все будет хорошо, мы заговоренные. Остальные не интересны.

Если исчез страх такого, то о драках с мальчишками и говорить нечего. Я не боялся никого, ни старшеклассников, ни спортсменов, ни целых компашек. Правда, Ритка оберегала своего рыцаря, соперников не провоцировала и драться приходилось редко. С ней было надежно. На дискотеках я заказывал наш любимый роксетовский "медляк" "It Must Have Been Love", неизменно приводя свою девчонку в восторг.

 Моим родителям Ритка очень понравилась. Мы иногда готовили уроки у нас дома и тогда мама старалась накрыть на стол по-праздничному. Однако, к ее удовольствию, всем праздничным блюдам Ритка предпочитала жаренную тарань с золотистым лучком и хлебом! Может поэтому общение с "невесткой" у папы и мамы быстро перешло от торжественного официоза к теплой доверительности.

Борис Иванович и Альгида Элеоноровна отнеслись к выбору дочери сдержанно. Нет, они не возражали, но считали, что «Маргарет» уготовано большое будущее, я туда не вписываюсь, а наш с ней роман неизбежно рассосется сам собой. Визиты в Риткин дом сопровождались этим подтекстом, но я старался не обращать внимания ни на него, ни на чопорность чаепитий с безвкусным диетическим печеньем и бесконечным разглагольствованием Альгиды Элеоноровны о вреде жаренного и не рафинированного.

Роман не рассасывался. Класса с десятого Риткины родители перестали оставлять нас наедине, но мы вступили во взрослую жизнь, рука об руку. Тут уж я вёл, а Ритка следовала. Наверное, единственный подобный случай!

Всё произошло в июле, на пляже. Мы купались, ели абрикосы, загорали и ждали вечера. В открытом рюкзаке поблескивали линзы отцовского бинокля, готового приблизить Венеру, самую интересную планету Солнечной системы.

Но думалось не о Венере, я глаз не мог оторвать от своей девчонки! Что-то внезапно изменилось, воспринималась она невыносимо остро – манящие движения, первобытный аромат волос, смех как музыка. В море я прижал ее к себе крепко, поцеловал в соленые губы. Почуяв неладное Ритка широко распахнула глаза, порывисто уперлась ладонями в мои плечи, но я не ослабил объятья. В ее взгляде прочитался испуг, перешедший в робкую покорность. Ритка потупилась и обняла меня. Венеру в тот вечер мы не увидели. Как и в последующие, на протяжении нескольких недель.

Альгида Элеоноровна конечно дозналась и не замедлила устроить разнос, но напоровшись на металлический блеск в глазах дочери, быстро снизила градус напряжения и закончила вдохновенной проповедью о контрацептивах и приличиях. Могла не напрягаться, в компании мальчишек я смотрел по "видаку" фильм "Детки" и уж точно не хотел, чтобы нас с Риткой постигла участь его персонажей. Борис Иванович остался в неведении.

6

Ритка и я парили в космосе. Неуязвимые, сильные, с бесконечным запасом времени и уверенностью друг в друге. Утолив первую жажду близости, по-прежнему обожали смотреть в звездное небо, только я все больше молчал, а она, прижавшись ко мне, фантазировала как мы убежим из тупикового Ейска и объездим весь мир. По книжкам описывала Париж, Москву, Нью-Йорк, словно бывала там лично, рассказывала какие блюда готовят в Аргентине и Японии, почему коррида это здорово, а защитники быков идиоты.

– Представь, возьмем машину напрокат и рванем из Филадельфии в Квебек! С юга на север! Ночевки в мотелях, завтраки вафлями с сиропом, а на обед хот-доги, ты ведь не против? – шептала она мне.

Конечно, я был не против, хот-доги это вкусно!

В нашей вселенной бандиты не поджигали ларьки вместе с коммерсантами, население не спивалось и не гибло "не вписавшись в рынок", хорошая учеба гарантировала обеспеченное будущее, человек человеку приходился другом и Америка начиналась сразу за городской околицей.

Правда, я догадывался каких усилий стоило отцу и матери "поднимать" в девяностые троих детей, поэтому, родительский подарок на мой шестнадцатый день рожденья очень тронул – они смогли насобирать денег на всамделишный японский аудиоплеер! Я вдыхал аромат электронной начинки, рассматривал кнопочки, блестящий лентопротяжный механизм. Этот не зажует! Наверное, с плеером и в Филадельфии, и в Квебеке сойдешь за своего, а трудности обязательно канут в прошлое, аккурат к нашей с Ритой поездке в США.

Она, узнав о плеере, торжественно вручила кассету с песнями записанными на домашнем музыкальном центре. Главной была "It Must Have Been Love", ее название, выведенное красным лаком, красовалось на лицевой стороне. Подарок Ритка упаковала в розовую бумагу, перевязала лентой с бантом и, наверняка специально, сбрызнула духами. Ну, все знают эти девчачьи методы.

Кассету мы заслушали до дыр, проводя ночки на пляжах или в парке Поддубного. Однажды я спросил, как переводится наша песня. Ритка задумчиво ответила, что смысл не главное, важно проникнуться мелодией и характером. Что ж, тем лучше, не люблю анализировать чувственное.

7

В одиннадцатом Ритка с отцом съездили в Киев. Она освоила английский в совершенстве, хотела продолжить лингвистическое образование и Борис Иванович готовил дочь к поступлению в один из тамошних институтов, поближе к родне.

Я собирался в Кубанский университет, на математический факультет. Питерский мехмат, по специальности "астрономия", родители не тянули финансово. Ничего не поделать, у каждого свой потолок.

На выпускном Ритка попросила чтоб мы поклялись в вечной любви. Я спросил зачем? Она настояла. Еще мы договорились о телефонных звонках – тот из нас, кто хотел поговорить, присылал другому короткую телеграмму с датой и временем. В урочный час получатель телеграммы приходил на телеграф и ждал соединения.

Через пару дней Борис Иванович увозил дочь в Киев.

Мы расставались буднично, без надрыва. Ритка шутила, вспоминая как встречали рассвет классом, предполагала о судьбах ребят, наставляла меня по вступительным экзаменам.

– Не волнуйся там. С твоими знаниями волнения излишни. Как только обустроюсь в Киеве напишу!

Всё случилось, как она рассчитывала – мы оба не испытали проблем с поступлением, обещанное письмо пришло быстро.

В нем Ритка сообщала, что Киев не впечатлил. Вроде большой город и гонору в жителях полно, но поскреби ногтем любого и сразу проступит «колхоз», только «киевский колхоз с понтами» гораздо хуже обыкновенного "ейского".

8

Отучиться очно я сумел один курс. Учеба на матфаке не показалась сложной, куда сложнее обстояло с выживанием.

В девяносто восьмом где-то на периферии общественного сознания возникло непонятное слово "дефолт". По мере вздорожания продуктов и ускоряющегося народного оскотинивания это слово распухало черной тучей, суля пасмурную эпоху. В общаге только и судачили о долларе и инфляции. Особенно продуктивными и жаркими дискуссии получались под лапшу быстрого приготовления "Анаком" либо вместо нее. Математики, что с нас взять! Правда я, увлеченный небесными цифрами, плохо понимал земные и в отличие от большинства сокурсников страшно не хотел марать науку о денежную грязь.

 Весной хоронили Вальку Стрижова, погиб в Чечне. Я едва поспел к траурной колонне, прямо из автобуса, с вещами. За закрытым гробом брели ребята из класса, еще похожие на себя вчерашних, словно собрались после каникул к очередному учебному году. Только Аллочка постарела в одночасье.

 Ритка не приехала, не пустили обстоятельства. Вечером после похорон мы разговаривали по телефону. Бросив короткое "жаль Вальку", она пустилась в рассказы о киевской жизни, которая ей начинала нравиться.

 –Здесь дух свободы, прям европейский! Люди милые, образованные, даром что сперва колхозниками показались! В Киеве, кстати, смешной эквивалент колхозу есть, рагульством называется. На Украине всё особенное!

Я сидел в обшарпанной кабинке Ейского телеграфа и под смех, доносящийся из недр телефонной трубки, силился переварить ее равнодушие к Валькиной смерти. На этой почве мы первый раз серьезно поругались, мне первый раз стало больно от ее слов. Закончился разговор сухо.

Выйдя на вечернюю пустеющую улицу Свердлова, я набрал полную грудь воздуха и медленно выдохнул. Не помогло. Сел на старую лавочку, неподалеку от магазина спорттоваров "Юность", что в гостином дворе. Густые зеленые каштаны не колыхали и листочком, штиль; солнце разливало мягкий оранжевый свет поверх крыш на четной стороне, обещая скоро утонуть в море за знойной подружкой Ейска – станицей Должанской.

Поговаривали, в 19 веке казаки, ободренные покровительством графа Воронцова, решили из нашего захолустного городка соорудить подобие европейского штадта и выписали из далекой Франции архитекторов. Те спроектировали центр с брусчатыми мостовыми и гостиным двором на целый квартал, да не простым, а в виде сказочного замка – с башенками, арками, большими витражными окнами. Закипела работа. Для мощения улиц мудрые отцы-основатели использовали гениальный прием – обязали суда, идущие на погрузку в Ейский порт, платить пошлину балластным камнем! Моряки возликовали! Избавляться от балласта им приходилось в любом случае, а здесь еще выгода. Однако мощение улиц и строительство зданий продвигались не так скоро как хотелось французам и они запросились домой досрочно. К сожалению, диковатый казачий характер привел просителей к кандалам, так что зарубежным мастерам пришлось выложиться на все сто, чтоб завершить начатое и легально ускорить отъезд на родину.

Город вышел на загляденье! Настоящий пионер Кубани – первый гражданский (остальные, включая столицу, Краснодар, – крепости), первый по генеральному плану (сам граф Воронцов привез линейку-эталон и под страхом казни потребовал, чтоб Ейские улицы были ровными как та линейка), первый портовый (с высочайшего указания Государя Николая I)!

Сидя на лавочке у сказочного гостиного дворя, я подумал впервые, что Ритка не права насчет Ейска. Чем он хуже дорфов и штадтов с нарядными ратушами? Такой же уютный, правильно спланированный, да еще с морем и людьми под стать, вместо самодовольных бюргеров. А самое главное, здесь родилась наша любовь, здесь наша юность и никак эту юность отсюда не вывести. Здесь друзья… Эх, Валька, Валька. Сердце сжалось и из глаз предательски закапали слезы.

   9

Не прошло и недели как свалилась новая беда. Отец получил тяжелую производственную травму на своем Полиграфмаше, ожидалось долгое восстановление, а мне стало ясно, что обременять семью расходами на высшее образование больше нельзя. Я вернулся в Ейск, устроился подсобным рабочим в порт, чтоб с пользой скоротать время до армии.

Ритка писала регулярно, мы конечно помирились. В письмах проскальзывали украинизмы и непонятная агрессия в сторону "совка" и современной России. Узнав об изменениях в моей жизни она предложила путешествовать вместе, но пока виртуально – если она куда-то отправится, то будет присылать фотографии и отчеты, звонить по нашей схеме. Идея показалась мне интересной.

Я соскучился по Ритке до изнеможения. Ждал лета, когда она приедет в Ейск.

Она приехала, но прежде, "заглянула" в Польшу по университетской программе. Оттуда пришел толстый пакет, облепленный марками и проштампованный десятком штемпелей. Письмо оказалось коротеньким, но я не расстроился, в преддверии встречи это не имело значения. Зато каждая из тридцати фотографий содержала пояснения на обороте, выведенные любимым почерком.

В перерывах между погрузочно-разгрузочными работами в порту, одолев нехитрый перекус, я удалялся от товарищей, чтоб в который раз поразглядывать фото Кракова. Отличный город! Люблю европейскую старину, башенки, черепицу, опрятных прохожих, лощенные кафешки. Нарядно, благополучно. Тут мы с Риткой совпадали. Она снимала в Ягеллонском университете и Старом мясте, были солнечные яркие фото, где светловласка с сокурсниками беззаботно валялись на зеленом ковре Краковского луга, я увидел Вавельский замок снаружи и внутри. Пояснения на оборотах пришлись кстати. Про Луг, например, я ничего не слыхал раньше и весьма удивился, узнав что в центре большого города сохранился уголок деревенской природы.