Тревоги и надежды старшего лейтенанта Берзалова

– Почему?

В темноте лицо Бура белело, как алебастровая маска.

– Не успел… – произнёс Бур таким тоном, словно во всём был виноват Берзалов и Архипов в придачу.

– Архипов! Иван! – начал заводиться Берзалов, – почему не следишь за бойцом?!

– Виноват, – бодро ответил Архипов, и глаза его недобро блеснули.

Архипов был славен тем, что из ста очей выбивал девяносто девять, а автомат был естественным продолжением его руки. Командиром он был хорошим, понимал, что к чему, и держал подчиненных в ежовых рукавицах, особенно таких, как Бур.

– Бур, ещё одна подобная выходка, будешь за подразделением рюкзаки таскать! – разозлился Берзалов.

– Слушаюсь… – промямлил Бур.

– Слушаться надо было маму, – съязвил Берзалов в своей обычной манере сквозь зубы. – А здесь война, здесь надо думать головой! На черта мне боец без оружия?! Какая от тебя польза? Мишень ходячая!

Бур едва не провалился от стыда под землю. Даже в темноте было видно, что уши у него стали пунцовыми, а губы дёргались, как у паралитика, но ничего не произносили. Да и какие оправдания можно было привести в данной ситуации? Никаких. Так что получалось, Бур был кругом виноват, от ушей до пяток. И даже дыхание его было виновато.

– Товарищ старший лейтенант, – сжалился Архипов, – я ему пистолет дам?

– Ну дай, – согласился Берзалов. – Смотри, чтобы нас не подстрелил. А откуда у тебя пистолет?

– Трофейный…

– И глаз, и глаз за ним, а то куда-нибудь убежит!

– Слышал, боец?! – раздалось за спиной, и, кажется, Бур заработал оплеуху, но Берзалову было всё равно, как Архипов будет муштровать Бура, лишь бы был результат.

Не оборачиваясь, Берзалов проскользнул между домами. Только теперь он обратил внимание на дождь и к нему словно вернулся слух – дождь шелестел тихо, неназойливо, почти как в Санкт-Петербурге, когда они встречались с Варей. Некоторое время он думал о ней, вспоминал кусочек их короткой семейной жизни, в которой всё-всё было просто великолепно – даже их мимолётные ссоры, из-за которых он страдал и которые теперь казались милыми-милыми. Затем вдруг невдалеке раздался собачий лай. Обычно так собаки лают не когда обнаружен посторонний человек, а от скуки, от тоски, что, собственно, соответствовало моменту и обстановке – атомному веку и мрачному городу. Совсем близко промелькнула тень, и Берзалов тихо поцокал. Полез в боковой карман, где у него была початая пачка печенья. С собаками он умел обращаться ещё с детства.

Пёс вынырнул из темноты в тот самый момент, когда ударила очередная молния и мир в очередной раз стал плоским, как бумага. Разумеется, пёс услышал шелест упаковки и, навострив уши, послушно уселся перед Берзаловым.

– Хороший… – обрадовался Берзалов, – хороший…

Пёс напомнил ему сеновал и давний-давний момент жизни, когда он подкармливал щенков конфетами «золотой ключик». Щенки вылезали между прессованными тюками сена и, урча, лизали угощение. Тогда он выбрал себе Рекса. Хорошее было время, беззаботное, а главное – мирное, и от этого приятное сердцу.

– Товарищ старший лейтенант, – почтительно спросил Архипов, с опаской заглядывая через плечо, – не боитесь?

– Не боюсь, – ответил Берзалов и протянул псу печенье.

Тот взял осторожно, не жадно, едва коснувшись брылами руки, из чего Берзалов сделал вывод, что пёс не голоден и знаком с людьми. Он скормил ему полпачки, потрепал по холке, и они стали друзьями. Однако на Бура пёс почему-то зарычал. Архипов, сияя, как медный тазик, сдавленно засмеялся, тем самым ставя Бура на самую низшую ступень иерархии, даже ниже пса. А как ты хотел? – подумал Берзалов. Назвался груздем, полезай в кузов. Нет у нас времени, читать лекции, как себя вести в разведке, надо схватывать на лету.

– Тихо! – замер он и прислушался.

В городе родился жуткий звук, словно кто-то открыл ужасно-ужасно скрипучую дверь. Звук был таким мощным, что от него задрожал воздух и по коже пробежали мурашки. Пёс вдруг вырвался из рук, словно его окликнули, и растворился в темноте.

– Я боюсь… я боюсь… – подал голос Бур, отступая и упираясь спиной в стену дома. Его зубы клацнули, как старый, ржавый капкан.

– Заткнись… – посоветовал ему Архипов, стараясь определить направление звука, но это сделать было трудно, казалось, звук приходит одновременно со всех сторон. Он словно был частью пространства и не имел конкретного источника. Странный был звук. Таких звуков на земле не бывает. Кажется, что Бур даже всхлипнул. У него были все основания пожалеть о своём опрометчивом желании попасть в глубокую разведку.

И тотчас в наушнике раздался заботливо-тревожный голос Гаврилова:

– Роман Георгиевич, у вас всё нормально?

– Нормально, – ответил Берзалов. – А у вас?

– Нормально, заняли оборону, ждём вас. А что это было?

– Не понял. Скрип какой-то.

– Мы тоже ничего не поняли, но звук больно нервный, аж за живое берёт.

– Ладно, до связи, – отключился Берзалов и скомандовал: – Вперёд…

После молнии наступила темнота. Они рысцой пересекли дорогу и спрятались за домом на противоположной стороне улицы.

Казалось, город, название которого Берзалов забыл, спал. Спали люди в нём, спрятавшись от дождя, спали большие и малые предприятия, магазины, заводы и фабрики – с тем, чтобы утром проснуться и заняться своими обычными делами. А утром забегают машины, троллейбусы будут подвывать, набирая скорость, на рынке будут переругиваться торговки семечками, потянется люд со всех сторон, и закипит та обыденная и милая сердцу жизнь, которую мы безвозвратно утратили. По крайней мере, Берзалову так казалось. Он уже и не чаял увидеть то светлое будущее, о котором пророчествовал его друг Славка Куоркис. Тогда бы он испросил отпуск на неделю и смотался бы в Санкт-Петербург, к Варе, и они куда-нибудь закатились бы, или в Лосево, или в Выборг, чтобы бесцельно бродить, глазеть, обедать в ресторанчиках и заниматься любовью в гостинице. И если прошлое и будущее перемешалось для него во что-то невероятно сложное и чувственное, то реальность была такова: вернулся пёс и, сунув морду под руку, потребовал вторую половину пачки. А ведь он прав, решил Берзалов, прошлое не даёт нам потеряться в настоящем, и от этого никуда не денешься, это наш крест.

– Товарищ старший лейтенант… – прошептал Архипов так, как молятся на икону, – свет…

– Вижу… – отозвался Берзалов почти-то с облегчением, потому что угроза, таящаяся в темноте, перестала быть таинственной и приняла зримые очертания.

И действительно, после очередной, почти что беззвучной вспышки, темнота не сделалась полновластной хозяйкой мира, а словно разделилась на до и после молнии, да и сам мир из плоского вдруг стал привычным, трехмерным и не таким жутким, потому что на стене углового дома лежали блики огня.

– Близко, – согласился Берзалов, – совсем близко… – и невольно перешёл на тот бесшумный шаг, которым привык подкрадываться к противнику.

Нет, он практически не боялся, но испытывал страшное сопротивление, словно тело двигалось против воли, словно Спас предупреждал таким странным образом и даже в чём-то переусердствовал. Бур усердно сопел с пистолетом в руках. Архипов двигался, как тень, на цыпочках, держа автомат наперевес, как держат его профессионалы – стволом вниз, предпочитая не вскидывать, а одним движением проложить «дорожку» в сторону противника, потому что в ближнем бою нет времени прицелиться. И Берзалов внезапно подумал, что совершил величайшую ошибку, поддавшись страху и отправившись на разведку самолично. Таким образом, он в один момент поставил на кон судьбу всего задания. Если меня сейчас убьют, думал он, то Гаврилов не справится, а может, и справится, кто его знает? Но это ещё вопрос. Однако то, что я бездумно рискую, совершенно очевидно. Хотя по-другому я не могу, я просто обязан был что-то сделать, иначе можно свихнуться от этих мыслей и неуверенности. Страх сильнее рассудка. Он делает тебя рабом. Выжимает из тебя все соки, если… если с ним не бороться, ты погиб. Поэтому я правильно отреагировал. В данном случае риск оправдывает цель. Только всё надо сделать с умом.

Пока он так думал, снова появился чёрный, остроухий пёс и, оглядываясь и кружа, повёл их. Они беззвучно, как кошки, пересекли за ним квартал, прячась в тени домов, и вышли на следующую улицу. Пару раз пёс оглянулся, словно призывая следовать за ним, и глаза его, как казалось, Берзалову, блеснули голубым светом. Если кто-то и глядел из слепых окон, то вряд ли что-то заметил. Разве что неясные тени? Но мало ли теней в этом чёрном, плоском мире?

Свет горел в окнах школы втором этаже. И хотя он был не ярким, а скорее тусклым и жёлтым, всем он показался чуть ли не прожектором в ночи. Что же это такое? – с тревогой подумал каждый, а Бур даже перестал дрожать и принялся, сжимая пистолет, таращиться так словно из-за каждого угла на него вот-вот выскочит «дуб» или какой-нибудь монстр. Впервые у Берзалова что-то отпустило в душе и на какое-то мгновение он расслабился и стал тем прежним, каким себя, собственно, воспринимал.

Должно быть, кто-то жёг костер на кухне, потому что свет дрожал, а в углу окон были видны следы от копоти и кафель на стене, а ещё форточка в крайнем окне была открыта и лёгкий дым струился из неё.

– Чок! – Берзалов жестом показал, что Архипов прикрывает его справа, а Бур идёт последним, оберегая тыл. Правда, с его пистолетом это было проблематично.

Слово же «чок» означало «внимание, собраться и не болтать и вообще, думать о вероятном противнике, тогда есть шанс не быть убитым первым».

По краю школьного двора промелькнул пёс и пропал там, где была дверь. Берзалов снова дождался вспышки молнии и, пробежав под звуки далёкого грома до крыльца, проскользнул внутрь. Конечно, это было не по правилам. Конечно, надо было выждать, прислушаться. Давно забытое ощущение «голой спины» вернулось к нему, и он с облегчением почувствовал прежнюю уверенность, страх же перешёл в ту стадию инстинкта, когда он становится помощником, а не врагом, ослабляющим тело.

– Чок!

Они замерли, возбужденно дыша в тамбуре и обратившись в слух. Шелестящий звук дождя стал глуше, и каждый из них пытался уловить в нём что-то новое, идущее сверху, со второго этажа. Но было тихо и даже сонно, как только может быть сонно на рассвете, когда всё и вся спит и видит последний-последний сон.

Берзалов толкнул от себя следующую дверь. Она открылась на удивление бесшумно, и они очутились в школьном вестибюле, где с одной стороны когда-то была гардеробная, а с другой – буфет. Но теперь всё было разгромлено и валялось на полу грудами мусора. Пахло, как обычно пахнет в заброшенных помещениях, тленом и пылью, а ещё примешивался слабый запах костра.

Есть удивительное свойство у цивилизации: в отсутствие человека всему моментально приходить в упадок. Дальше будет только хуже, думал Берзалов, осторожно ступая между экспонатом человека в натуральный рост с оторванными руками и старым плакатом по географии, дыра на котором находилась как раз там, где была Африка. Мысли текли привычно, как старое русло реки. Он снова вспомнил Варю, сказал себе, что любит её, а какую-то там Олю, которую он уже и не помнил – не любит, что Славка Куоркис – верный друг, а Жора Твердохлебов из их курсантской роты, должно быть, уже погибший, никуда не годится как командир, потому что задирает нос и вообще ведёт себя заносчиво даже со своими, что Федор Дмитриевич мужик что надо, с умом, а Генка Белов – балаболка, что жизнь сложна и опасна в новый атомный век, что…

– Чок! – услышал он в наушнике предупреждение Архипова да так и замер с поднятой ногой.

Движение пришло сбоку из крыла, где, как и в любой школе, располагались туалеты. Вслед за дуновением ветра раздался едва слышимый звук – словно ветки стучали в окна. Пёс, должно быть, решил Берзалов и метнулся, как тень, готовый разрядить рожок в любого, кто окажется на пути. Но это оказалась всего лишь оконная створка, колышущаяся от сквозняка. В узком пространстве туалета Берзалов со своим длинным АК-74М чувствовал себя не очень уверенно. Сюда бы подошел автомат с укороченным стволом, но в отделении ими не пользовались, потому что в реальном бою такое оружие было неэффективным.

Он повернулся встретился глазами с Архиповым, который всё понял без слов, и они стали осторожно подниматься на второй этаж. Под ногами скрипели песчинки, и хотя Берзалов знал, что такой звук распространяется не дальше двух-трёх метров, он всё равно двигался синхронно звукам грома, выбирая на лестничном пролете место, куда можно было смело ставить ногу. Идущим за ними Архипову и Буру было легче, они в точности копировали его движения. Молнии сверкали всё чаще и чаще, и отблески, падающие сквозь окна, ложились на школьные стены и пол. И всё равно, несмотря на все старания и ухищрения, их услышали.

Дверь в столовую оказалась выбитой. Последние три ступени Берзалов преодолевал особенно осторожно. Архипов страховал лестничный пролёт на третий этаж, а Бур, нет чтобы прикрывать тыл, бестолково топтался позади со своим никчёмным пистолетом. У Берзалова, как и у Архипова, не было времени вразумлять его.

Роман приподнялся и увидел: в центре вяло горел костер, сложенный из двух огромных тополиных стволов, поэтому и тлел он – долго и равномерно: древесина выгорала изнутри и могла гореть так всю ночь до рассвета и ещё полдня. По обе стороны бревен валялись матрасы и стояла какая-то посуда. Но столовая, судя по всему, была пуста. Впрочем, это надо было проверить. Берзалов подал знак Архипову, а сам взял под прицел правое крыло школы. В этот момент как раз ударила молния и свет из окон упал в коридор. Берзалову он показался пустым, с парой стульев и партами в самом конце да с распахнутыми кое-где дверьми. Однако как только молния погасла, вопреки всякой логике, он увидел тень с парой глаз, которую, собственно, в темноте увидеть было невозможно. Скорее, даже не тень, а намёк на неё, похожий на человека. А ещё – если бы не вспышка молнии, взгляд не выхватил бы из пространства несоответствие глубины коридора и предметов в нём. Именно за тенью коридор был бесконечен и тянулся далеко-далеко, явно за пределы школы, и сужался в самом конце. Берзалову стало очень и очень интересно, и он решил исследовать это явление, однако в тот же момент в столовой раздались крики:

– А-а-а!!!

Берзалов развернулся и бросился на помощь Архипову. Тут ещё Бур бестолково путался под ногами, не зная, куда пристроиться со своим усердием и пистолетом руках.

Кричал мальчишка, которого Архипов крепко держал за шиворот.

– Прятался под матрасами, – сказал Архипов. – Ух, ты, чертёнок, кусается!

И так у него здорово получилось, такое было серьёзное лицо, будто он только и делал всю жизнь, что вытаскивал из-под матрасов детей.

– Тебя как зовут? – спросил Берзалов, полагая, что Архипов-то в своём усердии не перегнёт палку.

Однако мальчишка заорал ещё усерднее, словно призывая кого-то помощь. Берзалова охватило беспокойства: бог знает, кто прибежит на этот крик. Может кровожадный «дуб», а может, толпа нагрянет. Так и хотелось спросить: «Чего бы орёшь?!»

– Отпусти его, – сказал Берзалов.

– Так убежит же! – возразил Архипов.

Выглядел он со своим большим лицом, с большой челюстью и огромными руками более чем застенчиво, словно говоря всем своим видом: «Я не хотел!»

– Не убежит. Правильно мальчик?.. Отпускай.

Архипов отпустил, и крик тут же прекратился. Правда, мальчишка сразу же, не успев коснуться пола, ловко сунулся вправо, влево. Берзалов, даже не сразу понял, что это обманные манёвры, и потом, когда запутался окончательно с этим сорванцом, обнаружил в руках всего лишь куртку, потому что малец ловко нырнул у него между ног и был таков. Вот когда пригодился Ефрем Бур, стоящий в дверях. Оказывается, он обладал изрядной долей ловкости, потому что умудрился при всей своей толщине ухватить пострела и плотно взять его в клещи. Лицо у Бура при этом засияло от счастья. «Вот видите, я же вам говорил, что пригожусь!»

– Молодец, боец! – похвалил его Берзалов и хмыкнул. – Ловко он меня обвёл вокруг пальца!

Пожалуй, впервые за сутки Берзалов улыбнулся. Ему даже стало весело, и на какое-то мгновение он забыл о странной тени в странном коридоре. Ещё бы: это было похоже на незнакомый приём в боксе. Если ты его не знаешь, это не значит, что он не существует, а вот уже во второй и в третий раз будешь во всеоружии. Однажды в бою за чемпионский пояс WBA с Джинни Монгсом Берзалов получил такой комбинированный удар через руку правой и левой по печени. Фокус заключался в том, что он попал в определённое положение на средней дистанции, когда нужно было сделать шаг назад, но ты не успел сделать его. Противник этого ждал, и у него была заготовлена комбинация, как ключик к замку. Берзалов едва достоял до конца пятого раунда, потому что удар в печень очень болезненный и лишает сил. Хочется упасть, отползти в угол и там забыться. В перерыве тренер, хотя и орал на него, но смотрел, как на покойника: с отбитой печенью никто не воюет, а удар левой у Монгса был дай бог каждому. И всё же в девятом Берзалов его поймал из всё того же положения, только с опережением и не с шагом назад, а с коротким нырком под руку, когда оказываешься словно в мертвой зоне, ну, и, разумеется, с тычком в висок. От этого удара Монгс улетел в синий угол и подняться уже не мог. Хорошее было время, подумал Берзалов, весёлое и беззаботное, а я ещё и кочевряжился, не нравилось оно мне, дураку.

– Что же ты убегаешь? – вполне миролюбиво спросил он, присаживаясь на корточки перед беглецом, чтобы не пугать его и быть на короткой ноге. – Мы тебе ничего плохого не сделаем. Куртку свою потерял…

Малец извивался в медвежьих объятиях Бура с таким неистовством, что Берзалову на мгновение стало страшно за его кости.

– Мы свои, военные, никто ничего тебе плохого не сделает! Слышишь?!

Мальчишка замер, вперившись в него яростным взглядом:

– А не врёшь?!

Был он маленький, тертый, с длинными белыми локонами, торчащими из-под синей вязанной шапки, конечно, чумазый, дальше некуда. Даже черты лица было трудно разглядеть.

– Честное военное, – с усмешкой ответил Берзалов. – Чтоб я сдох!

– Пусть он меня отпустит! – задрал малец глаза на Бура.

– А убегать не будешь?

– Не буду, – пообещал он с таким видом, что верить ему почему-то не хотелось.

– Отпусти его, Бур.

– Правда, военные? – спросил мальчишка, поправляя на себе одежду, как очень и очень самостоятельный человек, знающий себе цену.

Куртка у него была на две размера больше, и он легко выскакивал из неё, как из простыни.

– Правда, правда, – сказал Архипов. – С севера мы.

– Врёшь… – убеждённо ответил мальчишка, – на севере жизни нет! Москвы нет! Пскова тоже нет! – привёл он свои аргументы. – Этого как его, Питера нет…

– Нет, согласен, – кивнул Берзалов. – А жизнь есть.

– Чем докажешь? – очень по-взрослому спросил малец.

– Ну не знаю… – помялся Берзалов, пряча улыбку. – Чем мы докажем, ребята? – он подмигнул на Архипову и Буру, мол, давайте, подыгрывайте.

У Архипова было очень массивное лицо, с тяжёлой, как тиски, челюстью, с остановившимся, почти бессмысленным взглядом – он слушал то ли шум дождя, то ли считал молнии. Бур же, как всегда, расслабился до невозможности, и Берзалов понял, что зря взял его, солдат из него был никакой. Не умел он ни концентрироваться, ни постигать ситуацию. А главное – не думал, совсем не думал, что место-то опасное.

– Во! – неожиданно сказал Бур. – У меня книжка есть про Серпухов. Только она в рюкзаке.

– Бур, ты зачем всякую дрянь таскаешь с собой?! – возмутился Архипов, который отвечал за снаряжение бойцов. – Вернёшься, два наряда плац чистить!

– Да книжка та малюсенькая… – стал оправдываться Бур.

– Три наряда…

– Да я… ага…

– Четыре наряда!

– Ага… – сказал Бур.

– Ну вот видишь, – сказал Берзалов, не обращая внимание на перепалку Бура и Архипова, хотя, конечно, Бура следовало в очередной раз примерно наказать, – мы действительно с севера.

– Это ещё ничего не доказывает, – возразил малец.

– Доказывает! – дёрнул его за плечо Бур. – Вернёмся, я тебе книжку дам посмотреть, ага.

– Логично, – согласился малец.

– Тебя как зовут?

– Кец.

– Кец? – удивился Берзалов.

– Пайка хлеба на жаргоне, – со смешком объяснил Архипов, однако не теряя бдительности и внимательно следя за входной дверью.

По правде, и у Берзалова было такое ощущение, что их подслушивают. Не нравится мне коридор, ох, как не нравится, подумал он, и тот, кто там, внутри, тоже не нравится.

– В одном кармане соль, в другом – хлеб. Отщипнёшь кусочек, макнешь в соль и – в рот, – сказал Кец. – А пострелять дашь? – Кец зачарованно притронулся к автомату.

– Дам, – пообещал Берзалов. – Откуда сам родом?

– Из Липецка…

Берзалов с Архиповым понимающе переглянулись. Мальцу было от силы лет восемь. Это значило, что, по крайней мере, с семи лет он жил самостоятельно, что само по себе удивительно.

– Ну ладно… Кец, так Кец… – терпеливо согласился Берзалов, полагая, что о родителях потом расспросит. – А чего ты здесь один делаешь?

У Архипова вдруг сделалось очень тревожное лицо, и он показал жестом, что чует опасность. Берзалову уже давно хотелось убраться из непонятной школы. Впрочем, в следующее мгновение Архипов показал, что предположительно ошибся, и тихонечко двинулся к двери, держа автомат на изготовку и поводя головой из стороны в сторону, чтобы уловить звуки.

– Живу, – с вызовом ответил Кец, всё ещё не очень им доверяя и посмотрел на Берзалова очень даже по-взрослому.

– Тоже логично, – беспечно засмеялся Бур и почесал себе лоб дулом пистолета.

– Боец, ты лучше за окнами следи, – посоветовал ему Берзалов.

– Ага… следить… – дёрнулся Бур, но остался на месте, потому что ему было интересно.

– А собака твоя?

– Какая?

– Чёрная, остроухая?

– Моя.

– А где она?

– Сэр! Сэр! – позвал Кец.

Из того самого коридора, где Берзалову привиделась странная тень, вынырнул знакомый пёс. При тусклом свете костра он выглядел ещё значительнее: с белосахарными зубами и ушами торчком. Агатовые глаза были умными, умными, ну и конечно, пушистый хвост кренделем. Не пёс, а загляденье.

– Фу-у-у… – с облегчением согласился Берзалов. – Напугал… Значит, Сэр? – он снова взглянул на Архипова, который выглядывал в коридор и у которого всё ещё было очень напряженное лицо. Не доверял он увиденному и правильно делал.

Похоже, что там ещё кто-то есть, решил Берзалов, Архипов зря напрягать не будет. Сэр вежливо помахал хвостом и вывалил ярко-красный язык.

– А ты один здесь живёшь? – спросил Берзалов со всё нарастающим беспокойством.

– Один… – ответил Кец уже спокойнее.

– А бревна? – спросил Берзалов, поднимаясь и разминая ноги.

– А бревна кто-то притащил, – убеждённо произнёс Кец.

Врёт, наверное, подумал Берзалов. Три матраса, еда – по нынешним меркам совсем неплохая: килька в томатном соусе и чёрные маслины. Из ближайшего магазина, решил Берзалов. Только он собрался спросить о родителях, как Кец страшно сморщился и с криком: «Скрипей!» спрятался под матрас.

В следующее мгновение и они услышали знакомый звук. Воздух в кухне задрожал. Казалось, что стёкла прогнулись и едва не вылетели наружу. Пёс по кличке Сэр моментально исчез, а Бур бестолково заметался по кухне, опрокидывая стулья и остатки утвари. Берзалову и самому хотелось залезть вслед за Кецом под матрас.

– Уходим! – крикнул он.

– А мальчишку?! – крикнул Архипов, держа коридор под прицелом.