- -
- 100%
- +
– Что случилось?
– Рядовой Кумарин неудачно спрыгнул с борта и, похоже… дурилка я картонная…
– Что похоже?! – вздрогнул Берзалов, как лошадь, которую укусил слепень.
– Травмировался…
– Вашу-у-у… Машу-у-у! – вспылил Берзалов. – Что за ерунда?! А ну покажи! – быстрым шагом направился ко второму бронетранспортёру.
Он снова начал свирепеть, как и утром, потому что чувствовал, что до этого момента всё шло так, как он задумал, даже несмотря на предостережение Спаса, а потом сценарий моментально изменился, и управлять этим сценарием он был не в силах, словно судьба всё-таки отвернулась от него, показав свой цыплячий зад. И всё, что он делал ценной огромного душевного напряжения, в одночасье рухнуло. В какое-то мгновение он испытал сильное чувство усталости, чего с ним отродясь не бывало.
У заднего колеса слева, на траве, держась за руку, белый, как мел, сидел Кумарин. Лицо его было перекошенным от боли.
– Ты что, специально?! – спросил Берзалов первое, что пришло ему в голову. – Специально?! Да?!
Кумарин посмотрел на него так, что Берзалов понял – притворяться Кумарин не мог, не та ситуация, но всё равно не поверил: «Не захотел станок от АГС таскать! – зло думал он. – Устроил комедию! В дезертиры записался!» Однако пахло от Кумарина не враньём – сдохшей крысой, и не кислым-прекислым, как алыча, запахом ловчилы, а большой-большой досадой – почти что мускусом, а ещё растерянностью. Идиот! – решил Берзалов, доигрался, не захотел из разведчиков в гранатомётчики. Ну я тебе!..
– Разрешите мне… – поспешно вступился за Кумарина прапорщик. – Я всё видел… Коробка с тушенкой соскользнула, он соскочил следом и задел локтём скобу.
Выходит, что Кумарин подвиг совершил, не дал банкам помяться. Задеть за скобу бронетранспортёра локтём может любой, но это случалось так редко, что на памяти Берзалова произошло только один раз в Ингушетии под Цори, где они нарвались на засаду и один из бойцов в горячке сиганул на землю прямо с башенки, и, конечно же, зацепился рукой за борт. Это была их единственная потеря. Нападение они успешно отбили и даже взяли пленного. А вот бойца пришлось везти прямиком в госпиталь. После этого Берзалов потратил массу времени, чтобы обучить личный состав приёмам безопасного покидания бронетранспортёра: «Опорной ногой на скобу – прыжок на землю, опорной ногой на скобу – прыжок на землю». Да видно, плохо обучал, если в обыденной ситуации боец умудрился себя покалечить.
Гаврилов стал что-то объяснять с упоминанием «картонной дурилки», но Берзалов остановил его и нервно спросил:
– Может, просто сильный удар? Где Чванов?!
– Чванова к старшему лейтенанту! – заорали сразу несколько человек, которым передалась тревога командира.
Запыхавшись, прибежал сержант Чванов, который по совместительству выполнял роль фельдшера. Берзалов отошёл в сторону, чтобы не мешать, и зло стал смотреть на луну, словно она была в чём-то виновата.
– Непруха… – напряженно посетовал Гаврилов. – Дурилка я картонная!
– М-да… – многозначительно поддакнул майор Дружинин.
– Непруха пошла… – согласился Берзалов и подумал, что если Спас предупреждал именно об этом, то цена такому предупреждению – копейка. Кто ж так предупреждает, со всё нарастающей злостью думал он, тоже мне ангел-хранитель. Нанялся предсказывать. Толмач хренов!
Прежняя неуверенность, с которой он боролся весь день, даже несмотря на злость, снова сковала его. Он ломал себя через колено. Казалось, что всё пропало, и Варя из далёкого-далёка манит его. Хотелось на всё плюнуть и уйти в лес, просто побродить, ни о чём не думая. И вообще, война страшно надоела именно из-за бестолковости.
Дружинин и Гаврилов закурили. Берзалов невольно позавидовал уверенности прапорщика: затягивается спокойно, с достоинством под любым недобрым взглядом. Майор – тот, хотя и притворялся, вообще был не здесь, а там, где тихо и уютно, где пахнет карамелью и сладким чаем, где расстелена жаркая постель. Вот что значит, душа ничем не отягощена. Выпить, что ли? – с отчаяния подумал Берзалов. Геннадий Белов снабдил его на дорожку фляжкой неразбавленного девяносто шестого. Но пить спирт было нельзя. Спирт в качестве расслабляющего средства на него не действовал, от алкоголя на душе становилось только противнее. Душевную болячку надо было перенести на ногах и на трезвую голову – так быстрее и надёжнее, а главное – без потерь. Так было с Варей, так было во время войны, со всеми её неожиданностями, к которым он так и не привык.
– Плохо другое… – размеренно рассуждал Гаврилов, выдыхая сизый дым.
– Ну?.. – вроде бы как участливо спросил майор Дружинин, мимолетно скользнув взглядом по обоим и отгородившись от них точно так же, как и подполковник Степанов – списали их, это было ясно сразу.
Берзалов от подобных взглядов только злился. И ведь не объяснишь, не схватишь за грудки. Эх, его бы с нами! Вся шелуха враз слетела бы.
– Нас снова тринадцать… Дурилка я картонная!
Слова были обращены к Берзалову, и страшно ему не понравились, но зато отвлекли от глупых мыслей.
– Погоди… – сказал он так, что свело скулы, – нельзя же… мы же не за этим… нам же по-другому надо… – и подумал, что если уж прапорщик несёт всякую галиматью, то их вылазка заранее обречена на неудачу.
Майор ещё раз крякнул то ли понимающе, то ли осуждающе. И вдруг Берзалов разозлился окончательно и бесповоротно: всё скатывается к одному – к невезению, к провалу, а эти двое ещё и каркают, и если прапорщика он готов был простить за недомыслие, а главное – за опыт и выдержку, то майор, который сидел в штабе и выполнял роль порученца, капал на мозги по глупости. Он-то, по большому счёту, не имел права выказывать сомнение по поводу судьбы очередной глубокой разведки, а должен был демонстрировать оптимизм и положительный настрой. И вообще, он пахнул полным равнодушием – какой-то весенней землёй и скошенной травкой. Вернётся в городок, зло думал Берзалов, под тёплый бок буфетчицы Аси и думать забудет о тех, кого проводил на задание, как о дураках. Помощнички, едрить вашу налево!
И такой должно быть был у него страшный вид, так отчаянно ходили на лице желваки, что майор Дружинин заткнулся и постарался сделать дружелюбное лицо, но у него плохо получалось, потому что под взглядом Берзалова он вдруг занервничал:
– Товарищ старший лейтенант, ну ты даёшь!
– Это девушки дают, – парировал зло Берзалов, – а мы берём!
Наступила пауза. У майора Дружинина начала болезненно дрожать щека. А кто любит, когда тебя одергивает младший по званию? Никто. Однако ничего не попишешь: Берзалов здесь как бы вне критики, может повернуть дело так, что недолго и звёздочки лишиться. Майоров штаба много, а такой, как старший лейтенант – один на всю бригаду, рабочий конёк. И ведь не объедешь, зло думал, проглотив обиду, Дружинин.
– Так я же и говорю… – как ни в чём ни бывал продолжил Гаврилов, – не всё так плохо, вместе с водилами нас пятнадцать человек.
Майор Дружинин тут же одобрил его слова робким смешком. Берзалов в свою очередь подумал, может, действительно, всё обойдётся, вывернется не так, как кажется. Случается так в жизни. Бывает. Не со всеми, но бывает. Он невольно ждал, что скажет Чванов. Если перелом – то их силы уменьшились ровно на одного человека, а в условиях операции, которая ещё не началась, это плохо. Рассчитывал он на усиление разведки, а вышло так, что получил плохо обученного огнемётчика – Бура.
Со стороны тёмного леса возникли огни машины, и через минуту рядом затормозил «уазик» командира бригады.
Гаврилов и Дружинин дружно бросили недокуренные сигареты в траву и встали по стойке смирно. Берзалов, который не курил, сделал это на мгновение раньше.
– Ну что, сынок, готовы?! – вместо приветствия спросил генерал Турбаевский, ловко выскакивая из машины.
Он был на голову выше Берзалова, плотный и сильный, с большим справедливым лицом и очень внимательными глазами.
– Так точно, – ответил Берзалов. – Один боец травмирован.
– Час от часу не легче, – посетовал Турбаевский. – Серьёзно?
– Выясняем.
Этот человек Берзалову нравился по двум причинам: если он спрашивал, то участливо, даже без намёка на фальшь, если во что-то вникал, то по сути. Поэтому он уважал генерал-лейтенанта Турбаевского, который, кроме всего прочего, прошёл все должности от лейтенанта до нынешнего своего звания, не потеряв при этом ни выправки, ни ловкости, ни душевности. Если он станет президентом, подумал Берзалов, я не против. Боевой президент, что может быть лучше?
Появился сержант Чванов и, спросив разрешения у генерал-лейтенанта обратиться к товарищу старшему лейтенанту, доложил о том, что у рядового Кумарина открытый перелом лучевой кости, что наложена временная шина и сделан обезболивающий укол.
– Все ясно, – резюмировал Турбаевский, беря Берзалова под локоть и отводя в сторону. – Первые потери. Ну что? Я на тебя очень надеюсь, Роман Георгиевич, – говорил он даже не участливо, а просяще и очень-очень подкупающе, словно Берзалов был гвоздем программы грандиозного мероприятия под названием глубокая разведка. – Дело, сам понимаешь, весьма опасное, но крайне нужное. Если всё сделаешь правильно, после тебя туда войска пойдут. Расширять будем территорию. И вообще, всё одним махом измениться может. Созрели мы для этого.
– Так точно, – продемонстрировал бодрость духа Берзалов, делаясь от искренних слов генерала мягче и спокойнее. – Всё сделаю, – опрометчиво пообещал он и незаметно скрестил пальцы за спиной, чтобы не сглазить. А Спас гнусаво прокомментировал: «Всё правильно, козел».
– Давай, сынок, с богом! – воскликнул генерал-лейтенант, словно благословляя Берзалова на героический подвиг. – Я на тебя надеюсь! Очень надеюсь!
У Турбаевского была привычка всех лейтенантов называть «сынками», если ты, конечно, не проштрафился. Жалел он их, наверное, что ли – не взявших от жизни всё, что положено взять человеку. А теперь брать уже поздно, да и негде. Всё пошло прахом – атомный век, одним словом.
Я должен идти, подумал Берзалов, подбегая к борту номер один, но не обязан возвращаться. Вот, что от меня требуется. Это и есть подвиг.
Глава 3 Кец и Скрипей
В час ночи Спас снова подал голос. Берзалов в этот момент был занят исключительно разведкой, впрочем, голубой экран СУО[9]был мёртв. Вначале на нём, правда, ещё отражались синие «галки» «своей» техники, но постепенно и они пропали вместе с последним постом и «секретами» бригады.
Граница ответственности бригады определялась не только реками, впадающими в Дон, но и радиоактивным фоном местности. Никому не хотелось сидеть на зараженных землях, хватать свою полугодовую дозу за два часа, даже если ты регулярно принимаешь цистамин. Никаких войск не хватит для ротации. Или все быстро-быстро вымрут, или надо менять людей каждые полчаса. Легче было вообще не входить в радиоактивные зоны, а если входить, то во всеоружии, в костюмах химзащиты, внутри бронетехники, под избыточным давлением, а потом проводить полную дезактивацию, если есть, конечно, где проводить. Да и какой смысл контролировать эти радиоактивные зоны? Никакого. Маета одна и головная боль для командования, но только не для разведки, которую разве что сюда одну и пускали поглазеть на всякие чудеса и по возможности унести ноги живыми. Глубокой же разведкой мало кто занимался. Глубокая разведка требует смелости в принятии решений, а главное – значительного повода. Вот такой повод и нашли, думал Берзалов, безуспешно вглядываясь в экран СУО, на котором вслед за бегущим по кругу лучом отражался рельеф местности в радиусе двух километров. При желании можно было, конечно, поменять масштаб изображения, но результат был один и то же: вокруг раскинулась пустыня, без жизни, без крова, хотя луч то и дело выписывал очередные развалины строений, а бортовой вычислительный комплекс ставил «галку» с номером. Однако «галки» эти были нейтрального зелёного цвета, потому что тепловизор не замечал в развалинах жизни: ни движения, ни тепла. Потом СУО лишние «галки» стирала, но тут же ставила новые, и так до бесконечности. Раза три, правда, в кустах справа мелькали неясные тени, но они были слишком мелки и принадлежали животным, так что тепловизор хотя и реагировал, СУО их не дифференцировала – собака она и есть собака. Сканер же, который засекал любой радиосигнал в радиусе ста километров, тоже упорно молчал.
Шли по правилам: если первый борт своей пушкой и приборами был нацелен направо, то второй, которым командовал старший прапорщик Гаврилов, и который вёл Дубасов, смотрел влево и тоже готов был открыть огонь без команды.
Иногда с какой-либо стороны появлялись бесшумные тени – волки, огромные, как телята, преследовали недолго и, убедившись, что нечем поживиться, отваливали в сторону. Они давно уже стали сущим наказанием, и в них стреляли при первом случае. Вот и сейчас Колюшка Рябцев вдруг схватился за рукоять наводки орудия и даже стал её вращать.
– Отставить! – приказал Берзалов. – Демаскируешь!
В башенке было сумрачно, горела подсветка и тлели экраны. Тепловизор периодически «засыпал». Колюшка Рябцев, которого Берзалов посадил наводчиком-оператором, чуть ли не зевал со скуки. Впрочем, это была иллюзия из-за его жуткого розового шрама, пролегающего от уха до рта. Берзалов хотел было на всякий случай сделать Рябцеву замечание, да потом понял, что боец просто устал. Следовало поменять его, да где найдёшь не уставшего бойца.
На этот раз командование расщедрилось и с барского плеча выделило на операцию американские таблетки CBLB502. Они были хороши тем, что в отличие от цистамина, от которого можно было элементарно заработать язву желудка, не давали побочных эффектов и, разумеется, были более действенны, а ещё поговаривали, что CBLB502 воздействует на клетки даже после облучения, хотя лично Берзалов на себе, разумеется, ничего не ощущал.
В окрестных землях бродили самые разные люди – в основном больные, голодные и несчастные, которые, казалось, всё ещё пребывали в шоке и не знали, что им делать, куда идти и к кому обращаться. Однако попадались и такие, которые выпадали из общей закономерности. Называли их «дубами» за непреклонный нрав и дикость. Бились они до последнего и в плен не сдавались. Предполагали, что радиация оказала на них странное действие, разрушив все социальные связи. Они дичали, утрачивали способность говорить и общались исключительно с помощью криков. Лично Берзалов с ними не сталкивался, но слышал множество рассказов от людей бывалых, которые выходили из зараженных районов. Считалось, что «дубов» следует убивать сразу, не входя с ними в контакт, потому что они обладают гипнотическими способностями и отчасти опасны. Хотя, по мнению Берзалова, это было преувеличением. Как можно загипнотизировать человека без его желания? Никак! Нонсенс!
Напряжение первых часов движения постепенно спало, и было даже приятно катить по трассе Москва-Анапа – пустынной, как северный полюс.
Трасса была идеальной, словно здесь не прокатилась термоядерная война, словно они с Варей и компанией катили к этому самому синему морю, словно она сидит вместо наводчика-оператора, поэтому Берзалов влево старался не смотреть, чтобы видение не рассеялось. Плоский свет синих фар вырывал из темноты сухую придорожную траву и указатели тех городов, посёлков и деревень, которые уже не существовали. И небо – оно висело так низко, что за него, казалось, можно было зацепиться антенной. А ещё, конечно, брошенные во множестве авто: и грузовики, и автоцистерны, и легковушки – и целые, садись и езжай, и словно разорванные – одни остовы – по кюветам, по полям, в лужах и болотах – как будто их нарочно раскидала непонятная сила, а ещё какие-то фанерные развалюхи, крытые кусками шифера, бесконечные трубы, то целые, то измятые гусеницами, и бочки, бочки, бочки – ржавые и никому не нужные.
Засмотрелся Берзалов на этот хаос, вроде бы похожий на то, что было у них в Серпухове. Только здесь всё выглядело зловещим, словно было наполнено непонятным смыслом и угрозой.
Вот тогда-то Спас и произнёс одну единственную фразу: «Пора, счастье проспишь, уродец!» Что значит «пора»? – страшно удивился Берзалов, но ослушаться не посмел, только мысленно выругался: «Вашу-у-у Машу-у-у!..» Довел его Спас до ручки своими замечаниями.
Так или иначе, но на сто тридцать пятом километре, там где торчала вышка непонятного назначения, он отдал команду свернуть с трассы на Хмелец, не доезжая, разумеется, до Ельца. Такой манёвр был оговорен с Якушевым заранее, только сделал Берзалов это гораздо раньше, чем было запланировано, да и свернул он не направо, собственно, в нужную сторону, а – налево, с тем, чтобы обойти Елец восточнее. Чёрт его знает, подумал он, может, я ошибаюсь, может, перестраховываюсь, но с трассы надо убраться именно здесь и в этот момент, и именно в эту сторону, иначе… Впрочем, что «иначе», он не знал. Спас не сообщал о подобных мелочах. Это было ниже его достоинства. Просто Берзалов сделал то, что Спас попросил. Разумеется, он понимал, что топлива может и не хватить даже в одну сторону, но надеялся разжиться им по пути. К тому же восточнее Ельца радиация была меньше. Берзалову даже не надо было смотреть на карту. Она у него была в голове – узкий клин, естественного зелёного цвета, протянулся через Донское до Усмани, где было всего-навсего каких-нибудь пять рентген в час. При таком уровне можно было не опасаться умереть в ближайшие два года. Тоже игра природы. В год войны ветра дули так, что радиация легла, как лепестки ромашки. И теперь предстояло ехать от одного лепестка к другому. Так по крайней мере, планировали в штабе. Как ни хотелось Берзалову найти оба сгинувших бронетранспортёра, а тем более вертолёты, однако задание было важнее.
– Филатов, – приказал Берзалов водителю, – сворачивай влево. Федор Дмитриевич, вы слышите меня?
– Я здесь, – отозвался Гаврилов, который находился во втором бронетранспортёре.
Его бронетранспортёр шёл на расстоянии пятидесяти метров и неизменно высвечивался на экране под синей «галкой» номером один.
– Обойдём районный центр восточнее, а потом снова выйдем на трассу в районе Задонска.
Первые две группы разведчиков, которые погибли, двигались в других направлениях: капитан Веселов шёл через Орел-Курск-Белгород, старший лейтенант Жилин взял севернее через Железногорск. Первая группа пропала на пятые сутки в квадрате двадцать два, вторая продержалась целую неделю. К сентябрю и ноябрю все сроки вышли, и получилось, что сгинули, словно растворились в пространстве, полсотни человек. Причём людей опытных и дисциплинированных. Вертолёты же, все, как один, сгинули в районе городка Поныри на севере Курской области. Было, о чём задуматься. Нет, решил Берзалов, мы будем хитрее. Мы эти районы обойдем. Нечего туда соваться. И я знать ничего не знаю. Пусть их кто-то другой ищет, у нас главное задание – неизведанная область. Район девять.
– Товарищ старший лейтенант!.. – раздалось в наушнике.
– Да, я слушаю.
– Как бы мы здорово не отклонились от маршрута, – высказал свои сомнения Гаврилов, и голос его, измененный дешифратором связи, был странен.
– Правильно делаем, – бодро отозвался Берзалов, которого тоже терзали сомнения.
– Я что-то не понял, дурилка я картонная… – озадаченно высказался Гаврилов. – Дальше сплошные радиоактивные поля.
– А вы обратили внимание, товарищ прапорщик, что первые две группы пропали как раз на чистой территории. Мы сейчас вроде бы как проигрываем в расстоянии, зато выигрываем в безопасности. Наша задача продержаться, как можно дольше.
– Ага, – согласился Гаврилов. – А горючее?..
– Обнаружим! – уверенно ответил Берзалов, хотя он, разумеется, сомневался. – Выйдем на какую-нибудь узловую станцию или склад найдём. Не может быть, чтобы всё сгорело. Заправок на трассе миллион.
– Я не подумал об этом, – признался прапорщик. – Может, он нас здесь и не ждёт?
– Кто, «он»? – уточнил Берзалов.
– Наш… невидимый противник, – отозвался, нисколько не смутившись, Гаврилов.
– Будем надеяться, – отозвался Берзалов, хотя не разделял точки зрения прапорщика. Ему казалось, что его, противника, они встретят ближе к Харькову, где ему самое место. Продвинемся, обойдём по кругу, а потом уже будем бояться, думал он. Чтобы не побить ничей рекорд, мы пойдём другим путём.
И тут Колюшка Рябцев закричал, как оглашенный:
– Вижу!!! Вижу!!! Вижу!!!
– Да не ори, ты! – одёрнул его Берзалов, у которого в ушах аж зазвенело. – Оглашенный!
Прапорщик Гаврилов сказал в микрофон своим спокойным голосом, в котором, однако, звучали басовитые нотки:
– Я тоже вижу… Дурилка я картонная!.. Ох, картонная… Дубасов!!! Да не суйся ты вперёд, не суйся… мать твою… притормаживай… притормаживай…
Только после этого на экране СУО высветилась красная «галка» под номером пятнадцать. В этот момент они двигались по второстепенной дороге, и скорость уменьшилась наполовину.
– Стоп! – скомандовал Берзалов как раз перед началом квартала.
Бронетранспортёр остановился, как сноровистая лошадь, дёрнувшись корпусом вперёд, а потом – назад. Берзалов больно ударился плечом о решетку вентилятора, а Бур, который сидел впереди, рядом с водителем, выругался матом.
– Филатов! – возмутился Берзалов, – это что тебе, ралли Формулы один? – и не слушая его объяснений перешел к делу: – Чок! Рябцев старший! Архипов и Бур, за мной! – крикнул он, выскакивая через верхний люк.
Этому предшествовала минутная слабость. Казалось бы, он всё делал автоматически, как делал до этого сотни раз. Однако у него было такое ощущение, что он едва преодолевает слабость. Каждое движение давалось с трудом, словно воля была парализована, и он так разозлился на себя, что буквально заставил двигаться тело. Прыжок на землю стоил ему резкой боли в правой лодыжке, и несколько секунд он хромал, не замечая, что идёт дождь – тёплый, редкий, мелкий, и что самое время рассвета, однако небо едва угадывалось – тёмное, низкое, и почти ничего не было видно, пока вдали не блеснула молния. Только тогда он увидел то, что вначале принял за гладкую, блестящую поверхность – грязь на дороге, а плоские тени, как декорации на сцене: корявые деревья – сосны, вязы с голыми верхушками, угрюмо цепляющиеся за низкое небо. Утешило одно: Архипов и Бур покинули бронетранспортёр ещё нерасторопнее и теперь стояли перед ним, испуганно озираясь и невольно втягивая головы в плечи – после тёплого бронетранспортёра снаружи было немного зябко.
– За мной! – скомандовал Берзалов, чисто машинально передергивая затвор автомата и ставя «переводчик» на очередь.
В его чудо-шлеме было встроено забрало «мираж»: в режиме полутени одновременно можно видеть то, что видишь ты и то, что видит твой партнёр. Такой чудо-шлем был только у Берзалова, его заместителя и у обоих командиров отделений.
Естественно, что Берзалов забрало не опустил: ночью «мираж» был малоэффективен из-за невысокой контрастности инфракрасного излучения. Берзалов подумав, что, кто бы там не был в этой темноте, он очень даже неосторожен, раз позволил себя обнаружить. А ещё он помнил свет в окне и нашёл на карте здание школы, что позволило им идти не вслепую, а целенаправленно: через две улицы на третью, где были обозначены сквер и спортивная площадка.
Снова ударила молния – далеко, так что звуки грома донеслись лишь через несколько секунд. Мир стал плоским, как бумага. В темноте на мгновение высветился бетонный забор и какие-то строения типа трансформаторной будки и конечно же, дома с блестящими стёклами – всё с длинными, контрастными тенями – всё неживое, мертвое. За будкой находился детский сад, такой заросший, что его пришлось обходить вдоль забора.
– Товарищ старший лейтенант!.. Товарищ старший лейтенант!.. – раздалась в наушниках мольба Бура.
– Ну?.. – ответил Берзалов, ожидая следующую вспышку с юга, где шёл настоящий ливень и где сейчас по земле бежали бурные потоки радиоактивной воды.
– Я автомат не взял… ага… – в голосе Бура слышались истерические нотки.
– Почему? – терпеливо спросил Берзалов, безуспешно вглядываясь в темноту и жалея, что не захватил ночной бинокль. С другой стороны, молнии слепили бы.
– Ну вы же сами назначили меня огнемётчиком, а автомат я в кузове оставил…
– А что ты взял? – уточнил Берзалов, все ещё спокойный, как слон.
– Ничего… ага…
– Тьфу ты! Вашу-у-у Машу-у-у!.. – Берзалов выругался и оглянулся.
Бронетранспортёра уже видно не было. Посылать бойца назад было опасно – заблудится, как пить дать. Потом ищи дурака. Если же вернуться втроём – можно было лишиться оперативной неожиданности. Может, противник их уже засёк и меняет дислокацию? Хотя, с другой стороны, Ефрем Бур был отчасти прав – тащить с собой такую бандуру, как «шмель-м», глупо. Правда, огнемётчику автомат был не положен, в бою его прикрывали другие стрелки. Однако в нынешней ситуации один боец был за троих. По-другому никак не получалось. На то она и разведка, чтобы в ней все были универсалы.