Атлас приливов. Анапа 1926

Лика взглянула на окно. За стеклом была уже густая, бархатная южная ночь. И вдруг она поняла, что не может сидеть здесь, в четырёх стенах, когда там, у маяка, человек, знавший её деда, возможно, находится в опасности из-за её неосторожного визита. Мысль о том, что за ним следят, не давала покоя. Она представила его — сидящим в темноте, прислушивающимся к каждому шороху, с его больной рукой, не способной даже как следует сжать кулак.

Это была глупая, опрометчивая идея. Но она встала, накинула тёмный платок на плечи и бесшумно выскользнула из дома.

Ночь была тёплой и звёздной. Млечный Путь раскинулся над головой роскошным, сияющим шлейфом. Воздух благоухал ночным цветением жасмина. Контраст между этой пленительной красотой и холодным страхом внутри был разрывающим. Она шла быстро, почти бежала по знакомой уже тропинке, прижимаясь к теням домов.

Подойдя к дому у маяка, она замерла. Окно было тёмным. Всё казалось безжизненным. И тут она заметила слабый отсвет у земли, в глубине сада, со стороны старого колодца. Не огонёк лампы, а скорее тусклое, колеблющееся свечение, как от свечи, спрятанной в нише.

Крадучись, обходя сухие ветки, она пробиралась к источнику света. Это была не свеча. Это была маленькая, походная керосиновая лампа, стоявшая на краю каменного колодца. А рядом, на корточках, спиной к ней, сидел Арсений Волков. Он что-то разглядывал в руках, склонив голову. Рядом валялась небольшая лопата, комья влажной земли.

Лика сделала шаг, хрустнула ветка. Он вздрогнул и резко обернулся, прикрывая рукой то, что держал. В тусклом свете лампы его лицо было искажено гримасой ужаса, которая сменилась изумлением, а затем — ледяной, бездонной усталостью.

— Вы? — прошептал он. — Вы что, совсем безумная? Я же сказал вам уйти!

— За вами следят, — выпалила Лика, не слушая его. — Я видела этого человека сегодня днём. Он осматривал ваш дом. А потом я нашла его фотографию. 1920 год. Он стоит рядом с вами и моим дедом. Его зовут Глинский.

Имя подействовало на Арсения как удар хлыста. Он замер, его глаза расширились. Казалось, он на мгновение перестал дышать. Потом его плечи бессильно опустились.

— Так он вернулся, — просто сказал он, и в его голосе не было удивления, только горькое, давно ожидаемое подтверждение. — Или никогда и не уезжал.

— Кто он? Что ему нужно? — Лика сделала шаг вперёд.

Арсений поднял на неё взгляд. В его глазах не было уже прежней стены — только глубокая, изматывающая усталость и что-то похожее на решение.

— Вам правда нужно это знать? — спросил он тихо. — Вам, которая может просто уехать отсюда и забыть?

— Нет, — твёрдо ответила Лика. — Я не могу. Он был моим дедом. И вы… вы единственный, кто может мне помочь.

Арсений долго смотрел на неё, будто взвешивая что-то. Потом он вздохнул, отодвинулся и показал то, что держал в руках. Это была небольшая, туго завёрнутая в промасленную ткань свёртка. Он развернул её. Внутри, под слоем вощёной бумаги, лежала пачка писем, несколько фотографий и маленький, изящный дамский медальон на цепочке.

— Я не храню истину в голове, — сказал он глухо. — Голова — ненадёжное хранилище. Я храню её здесь. В земле. Как только вы пришли вчера, я понял — пора. Они могли проследить за вами. Или кто-то из местных уже доложил, что москвичка интересуется стариной. Я хотел… перепрятать.

Лика, затаив дыхание, опустилась на колени рядом с ним. Он протянул ей одну из фотографий. На ней были трое: молодой, улыбающийся Арсений; её дед, Павел, с чуть грустными глазами; и между ними — молодая женщина необыкновенной, хрупкой красоты. У неё были светлые, льняные волосы, заплетённые в тяжёлую косу, и огромные, светлые глаза. Она смотрела прямо в объектив с задумчивой, немного отстранённой улыбкой.

— Кто это? — прошептала Лика.

— Вера, — ответил Арсений, и его голос дрогнул. — Моя сестра. Вера Волкова. Или, как её называли в ваших документах, — жена доктора Савельева.

Лика вспомнила слова библиотекарши: «Вилла «Вера». Дом доктора Савельева». Кружок.

— Что с ней случилось?

Арсений взял медальон, с трудом открыл его дрожащими пальцами. Внутри, под стеклом, была миниатюра — тот же портрет Веры, написанный акварелью.

— Осенью 1920 года было неспокойно. Фронт приближался, потом откатывался. В городе царила паника, слухи, доносы. Ваш дед, Павел Николаевич, как уполномоченный по беженцам, столкнулся с чудовищной машиной бюрократии и жестокости. Людей отправляли обратно, в зону боевых действий, по формальным признакам. Или расстреливали как шпионов. Он… он пытался спасать. Выдавал фальшивые документы, справки, помогал людям бежать. У него была своя «контора» — несколько проверенных людей. Я, как художник, мог свободно перемещаться, делать зарисовки «для будущих картин». Я был курьером. Передавал информацию, документы. А Вера… Вера была душой нашего кружка. Её дом, вилла, стал перевалочным пунктом. Там прятали людей на день-два, кормили, переодевали.

Он замолчал, глотая воздух, будто давно не говорил так много.

— А Глинский? — спросила Лика.

— Глинский был из особого отдела. Умный, хладнокровный, амбициозный. Он что-то заподозрил. Начал расследование. Он вызывал на допросы, вербовал осведомителей. Он выходил на след. И тогда… тогда было принято решение. Большой конвой с беженцами должен был уйти в горы, к зелёным. Безопасный маршрут проложил ваш дед. Проводником была Вера. Она знала те тропы как свои пять пальцев. Но кто-то… кто-то выдал. — Голос Арсения сорвался. — Конвой попал в засаду. Была перестрелка. Большинство погибло. Вера… её тело так и не нашли. Считали погибшей. Но Павел Николаевич был уверен, что её взяли живой. Что Глинский взял её как заложницу, как козырную карту. Потому что она знала слишком много. Имена, явки, всю сеть.

Лика чувствовала, как холодеют её пальцы.

— И что же? Что сделал дед?

— Он пошёл на сделку, — Арсений закрыл глаза. — Он предложил Глинскому всё. Все списки, все доказательства его, Глинского, махинаций и злоупотреблений, которые мы успели собрать. В обмен на Веру и гарантии безопасности для оставшихся. Встреча была назначена. На ней присутствовали только они трое: Павел, Глинский и я как свидетель. Место встречи — старая генуэзская башня за городом. Но… это была ловушка. Глинский пришёл не один. Были его люди. Он хотел забрать компромат и никого не отпускать. Началась драка. Стреляли. Мне… мне прострелили руку. — Он инстинктивно погладил больную кисть. — Павлу удалось вырваться. Он крикнул мне, чтобы я бежал, что он отвлечёт их. И… и он исчез. В ту ночь. Навсегда. А Глинский, чтобы замести следы, объявил его дезертиром, сбежавшим с казёнными деньгами. И мне пришлось молчать. Молчать, чтобы не добили меня. И… и чтобы не добили её, если она всё ещё жива.

Тишина повисла между ними, густая, как смола. Лика смотрела на фотографию улыбающейся Веры, на медальон, и её мир переворачивался. Её дед был не беглецом, а героем, попавшим в ловушку. И он, возможно, погиб, спасая других.

— А «истина»? — наконец спросила она.

— Истина — это всё это, — Арсений махнул рукой на свёрток. — Письма Павла с описанием схем, подлинные списки спасённых, копии приказов Глинского, наши показания. И главное — признание самого Глинского, которое Павел успел записать на клочке бумаги в ту ночь, перед самой встречей. Он успел сунуть его мне. Это была наша страховка. Глинский знал, что если с нами что-то случится, эти бумаги всплывут. Поэтому он не тронул меня тогда окончательно. И, видимо, всё эти годы ждал, наблюдал, искал этот архив. А теперь вы приехали. И он понял — тишине конец.

Лика взглянула на свёрток как на живую, дышащую сущность. В нём была правда о деде. И смертельная опасность.

— Что мы будем делать? — спросила она, и в её голосе прозвучала твёрдость, которой она сама от себя не ожидала. Теперь это было не только её дело. Это было их дело.

Арсений внимательно посмотрел на неё. В его взгляде, сквозь усталость, мелькнула искра чего-то похожего на уважение.

— Для начала — не хоронить это обратно, — сказал он. — Глинский теперь знает, что я что-то делаю в саду ночью. Он может нагрянуть с обыском. Надо разделить архив. Часть — вам. Часть — мне. Спрятать в разных местах. И… — он замолчал, прислушиваясь. Издалека, со стороны тропы, донёсся отдалённый, но недвусмысленный звук — лай собаки. Не радостный, а тревожный, предупреждающий.

— Вам пора, — резко сказал Арсений, гася лампу. — Берите это. — Он сунул ей в руки часть писем и фотографию Веры. — Спрячьте как можно лучше. И не возвращайтесь сюда, пока я не дам знак. Завтра, на рынке, в полдень, у лавки с пряностями. Если увижу вас — кивну. Если нет… значит, что-то случилось.

— А вы?

— Я прожил с этим шесть лет, — он попытался улыбнуться, и получилось страшновато. — Проживу ещё одну ночь. Теперь бегите. Не по тропе. Через виноградники вниз, к морю, и вдоль берега.

Он мягко, но настойчиво подтолкнул её в сторону чёрного провала между кустами. Лай становился всё ближе. Лика, прижав драгоценные бумаги к груди, кивнула и, не сказав больше ни слова, нырнула в темноту.

Бежать через ночной виноградник было страшно. Колючие лозы цеплялись за платье, под ногами хрустели камни. Она спотыкалась, падала, поднималась и бежала снова, пока наконец не почувствовала под ногами влажный песок, а в лицо не ударил солёный ветер с моря. Она остановилась, чтобы перевести дух, оглядываясь. На вершине мыса маяк мигал своим равнодушным ритмом. В доме Арсения по-прежнему было темно и тихо.

Она пошла вдоль кромки прибоя, холодная вода омывала её босые ноги (она где-то потеряла туфли). В руках она сжимала не просто бумаги. Она сжимала правду. И ответственность. И страх.

Когда она, промокшая и дрожащая, подкралась к дому тёти Маши, в её окне горел свет. Хозяйка, видимо, волновалась. Лика, крадучись, зашла через сад, в свою комнату. Она заперла дверь, включила свет и только тогда позволила себе выдохнуть.

Спрятать бумаги было негде. В комнате — лишь кровать, стул, комод. Она осмотрела подоконник — непрочно. Платье? Слишком опасно. И тогда её взгляд упал на книгу, которую она привезла с собой — толстый том Тургенева. Она быстро вырвала несколько десятков страниц из середины, аккуратно вложила туда письма и фотографию, а затем крепко перетянула книгу бечёвкой. Получился невзрачный, плотный кирпич. Она положила его на полку рядом с другими книгами — самая лучшая маскировка.

Только закончив, она услышала осторожный стук в окно. Сердце упало. Но это была не тётя Маша. За стеклом, прижав палец к губам, стоял Арсений. Его лицо было бледным, в глазах — тревога.

Она распахнула окно.

— Что случилось?

— Они были, — прошептал он, едва шевеля губами. — Два человека. С собакой. Обыскали сад, колодец. Ушли ни с чем. Но они теперь знают, что я что-то искал или прятал. За мной и за этим домом будут следить в оба. Вам нельзя здесь оставаться.

— Куда же мне деться?

Арсений на мгновение задумался.

— Вилла «Вера». Детская колония. Там есть врач, старый знакомый… Николай Игнатьевич. Он был другом Савельева. Он поможет. Скажите, что от Арсения. Завтра, с утра, будьте там. Я… я попробую отвлечь их внимание. И Лика… — он впервые назвал её по имени, и это прозвучало неожиданно тепло. — Берегите книгу.

Не дожидаясь ответа, он растворился в ночи так же бесшумно, как и появился.

Лика закрыла окно, прислонилась лбом к прохладному стеклу. За окном была тихая, прекрасная, обманчивая ночь. А в её руках, в спрятанных между страниц классика, лежало прошлое, которое могло убить. И человек, который стал не просто «хранителем», а союзником. И, возможно, единственной нитью, связывающей её с дедом и с этой землёй, которая внезапно перестала быть просто точкой на карте, а стала частью её собственной истории.

Глава 4. Приют в колонии «Рассвет»

Утро пришло с густым туманом. Он стлался с моря, заволакивая кипарисовые аллеи и белые стены санаториев молочно-белой дымкой. Лика, уложив в простую холщовую сумку самое необходимое и заветный том Тургенева, вышла из дома тёти Маши до того, как хозяйка проснулась. На столе она оставила записку и деньги за неделю вперёд: «Уехала к знакомым в Геленджик, спасибо за гостеприимство». Ложный след был необходим.

Дорога к вилле «Вера» вела вверх, на высокий обрывистый берег, заросший колючим держидеревом и можжевельником. Туман скрадывал звуки, делая мир призрачным и беззвучным. Лика шла быстро, оглядываясь. Ей чудились шаги за спиной, но всякий раз, обернувшись, она видела лишь клубящиеся белые струи.

Вилла «Вера», несмотря на новое название «Колония здоровья «Рассвет» для ослабленных детей», всё ещё сохраняла следы былого изящества. Это было двухэтажное здание в мавританском стиле, с ажурными балконами, стрельчатыми окнами и высокой башенкой-бельведером, откуда, должно быть, открывался вид на всё побережье. Сейчас на фасаде висели строгие плакаты: «Чистота — залог здоровья!», «Солнце, воздух и вода — наши лучшие друзья!». Из открытых окон доносились детские голоса, смех, а где-то внутри кто-то неумело наигрывал на пианино гаммы.

Лику остановил у ворот сурового вида мужчина в косоворотке, явно сторож или комендант.

— Кого надо?

— Меня прислали к доктору Николаю Игнатьевичу, — сказала Лика, стараясь звучать уверенно. — От Арсения.

Имя подействовало. Сторож нахмурился, оценивающе оглядел её с головы до ног, потом кивнул.

— Проходи. Кабинет на втором этаже, в бывшей библиотеке. Только тише — у нас режим.

Внутри пахло карболкой, кашей и мокрыми полотенцами. По коридорам сноровисто сновали санитарки в белых халатах. Мимо пробежала вереница ребятишек лет семи-десяти, загорелых, с коротко остриженными головами, на ходу застёгивая ситцевые рубашки. Их радостный гомон был таким естественным и живым на фоне той смертельной игры, в которую оказалась втянута Лика.

Кабинет доктора оказался просторной комнатой с потолками, расписанными под звёздное небо. Книжные шкафы до потолка были забиты медицинскими фолиантами, на столе в беспорядке лежали стетоскоп, кипа бумаг и стеклянная банка с чем-то похожим на морских ежей. У окна, спиной к двери, стоял мужчина в белом халате. Он был высок и сухопар, с седой, коротко подстриженной щёткой волос.

— Доктор Николай Игнатьевич? — тихо спросила Лика.

Мужчина обернулся. У него было худое, интеллигентное лицо с умными, уставшими глазами за круглыми очками в стальной оправе. Взгляд его был проницательным и, как показалось Лике, настороженным.

— Я. А вы кто будете?

— Меня зовут Лика Орлова. Меня… прислал Арсений Волков. Сказал, что вы поможете.

Имя «Орлова» заставило доктора вздрогнуть почти так же, как вчера — Арсения. Он быстро перевёл взгляд на дверь, убедился, что она закрыта, и сделал шаг вперёд.

— Орлова? Павел Николаевич вам… кто?

— Внучка.

Доктор медленно выдохнул. Он снял очки, протёр их платком, снова надел.

— Так, — произнёс он тихо. — Значит, колесо повернулось. Садитесь, голубушка. Рассказывайте. И говорите тише.

Лика вкратце, опуская детали, изложила суть: дневник, поиски, встречи с Арсением, архив, преследование Глинского. Николай Игнатьевич слушал, не перебивая, лишь иногда по его лицу пробегала тень боли или гнева. Когда она закончила, он подошёл к шкафу, достал графин с водой и налил два стакана. Руки у него слегка дрожали.

— Арсений прав. Вам нельзя было оставаться в городе. Глинский… он паук. У него сеть повсюду. Осведомители, мелкие чиновники, бывшие солдаты, которым он сделал «одолжение». Он не мог не узнать о приезде москвички, интересующейся историей. — Он отпил воды. — А то, что вы пошли прямо к Волкову… это была смелость, граничащая с безумием. К счастью, пока живым.

— Вы знали моего деда? И Веру?

— Знал, — поправил он, и голос его дрогнул. — И Павла Николаевича, и Веру. Это были… лучшие люди. Идеалисты в самое неидеальное время. Я был просто врачом. Лечил детей, старался не лезть в политику. Но их кружок… он был другим. Они не болтали о высоком — они действовали. Спасали людей. А я… я лечил тех, кого они приводили: раненых, больных, истощённых. Моя вилла стала лазаретом. А потом… потом всё рухнуло.

Он помолчал, глядя в окно, где туман начинал редеть, открывая лоскутки ярко-синего моря.

— Глинский подобрался к ним вплотную. Он был опасен не тупой жестокостью, а холодным, расчётливым умом. Он понимал, что сеть Павла и Веры — это готовый компромат на него самого. Он ведь не просто злоупотреблял — он продавал места в эвакуационных списках, конфисковывал имущество «врагов» в свой карман. Павел собрал на него досье. И Глинский решил уничтожить не только досье, но и всех, кто его составлял. Засада у горного перевала… это его работа. Он специально дал уйти конвою, чтобы потом устроить бойню и списать всё на «зелёных» бандитов.

— А Вера? — прошептала Лика.

— Её взяли живой, — твёрдо сказал доктор. — Я уверен. У Глинского был свой план. Он хотел сломить её, заставить дать показания против всех остальных, чтобы легализовать свои преступления как «борьбу с контрреволюционным заговором». Павел пошёл на обмен. Глинский согласился, потому что это был идеальный шанс разом покончить со всеми. Но Павел был умнее. Он предусмотрел ловушку и сам подготовил свою. У него был козырь — те самые признания Глинского. Он надеялся, что страх перед разоблачением заставит того отступить. Не заставил. — Доктор горько усмехнулся. — Глинский решил рискнуть. Он верил, что сможет всё найти и уничтожить. И почти преуспел. Павел исчез. Арсений был ранен и сломлен. Архив считался утерянным. А Вера… о Вере больше никто не слышал.

— Но теперь Глинский вернулся. И он знает, что архив не утерян. Что Арсений его хранит.

— Да. И теперь вы в центре этого урагана. — Доктор посмотрел на неё прямо. — Вам нужно исчезнуть. Настояще. Не просто уехать в Геленджик, а раствориться. У меня есть… возможности. Можно устроить вас сюда, в колонию. Временно. Санитаркой. Под другим именем. Дети, режим, замкнутая территория — здесь вы будете в относительной безопасности. А я попробую связаться с кое-кем… с людьми, которые могут знать что-то о судьбе Павла. И Веры.

Лика почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не от страха, а от предчувствия.

— Какие люди?

— Те, кого спасли ваши дед и Арсений. Они разбросаны по всему побережью. Молчат. Боятся. Но если узнать, что внучка Павла в опасности… некоторые, возможно, решатся заговорить. — Он встал. — Решайте. Сейчас. Вариантов немного.

Лика взглянула на свою сумку, где лежала книга с письмами. Она привезла сюда не только свою жизнь, но и надежду на правду. Уезжать, прятаться, бросать Арсения одного с Глинским?

— А что с Арсением? Он в опасности.

— Арсений — выносливый, как старый корень, — сказал доктор, но в его глазах мелькнула тревога. — Он прожил с этим шесть лет. У него свои способы. Но ваше присутствие рядом делает его уязвимым. Вы — слабое место. Разъединившись, вы дадите ему возможность манёвра. И себе — шанс выжить.

Логика была железной. И беспощадной.

— Хорошо, — тихо сказала Лика. — Я остаюсь.

— Умное решение. Теперь слушайте. Ваше новое имя — Лидия Николаевна Белова, фельдшерица из Ростова, направленная сюда на практику. Заблудилась в тумане, потеряла документы, временно устраиваюсь на работу. Я всё оформлю. Вы будете помогать в процедурном кабинете и присматривать за младшей группой после обеда. Жить будете здесь же, в комнате при кабинете. Выход за территорию — только с моего разрешения. Понятно?

Лика кивнула. Её мир за сутки сузился до размеров санаторного корпуса, а она сама превращалась в другого человека. Это было страшно. И неизбежно.

Перевоплощение заняло несколько часов. Форменное платье санитарки, белый халат, тугой пучок волос под марлевой косынкой. Николай Игнатьевич представил её персоналу как временную замену заболевшей сотруднице. Коллектив, занятый хлопотами, принял её без особых вопросов.

Первый день прошёл в тумане новой реальности. Процедурный кабинет, запах спирта, детские слёзы от уколов, раздача рыбьего жира, бесконечная стерилизация инструментов. Физическая усталость была благом — она не оставляла сил на панику. Лишь вечером, оставшись одна в маленькой комнатке с койкой и табуреткой, она достала книгу. Не стала вынимать письма — просто держала её в руках, как талисман.

За окном горели огни маяка. Где-то там был Арсений. Что он делает? Жив ли? Чувство вины грызло её. Она принесла с собой бурю.

На второй день, во время послеобеденного отдыха младшей группы, она сидела на веранде, наблюдая, как дети под присмотром воспитательницы лепят из глины. К ней подошла девочка лет восьми, с огромными, слишком взрослыми глазами.

— Тётя Лида, а вы почему всё на море смотрите?

— Оно красивое, — улыбнулась Лика.

— Моя мама тоже любила на море смотреть, — серьёзно сказала девочка. — Она говорила, что по нему можно уплыть в гости к солнцу.

— А где твоя мама теперь?

Девочка пожала плечами.

— Уехала. Надолго. Я живу тут. Меня зовут Настя.

Лика погладила её по стриженой голове, и сердце сжалось от внезапной нежности и боли. Сколько таких Насть, разлучённых с семьями войной и революцией, находили приют здесь, на бывшей вилле «Вера»? Ирония судьбы: место, где когда-то спасали беглецов, теперь спасало их детей.

Вечером Николай Игнатьевич вызвал её к себе.

— Есть кое-какие вести, — сказал он, когда дверь закрылась. — Осторожные. От Арсения. Он жив. Дал знать через рыбака. Глинский усилил наблюдение, но пока не решается на открытый штурм. Боится скандала. Ищет архив. Арсений играет с ним, делает вид, что что-то прячет в разных местах города, водит по ложным следам. Это рискованная игра, но она оттягивает время.

— А что нам делать?

— Ждать. И копать. — Доктор достал из стола старую, потрёпанную записную книжку в кожаном переплёте. — Это дневник моей работы. 1919-1922 годы. Там есть имена, даты, диагнозы. И кое-какие… пометки на полях. О тех, кого я лечил. Возможно, там есть ключ к тому, кто мог предать тогда, в двадцатом. Кто был осведомителем Глинского. Если мы найдём этого человека, мы сможем понять, как действует Глинский сейчас. И, может быть, найти его слабое место.

Он протянул книжку. Лика взяла её как нечто сакральное.

— Почему вы мне доверяете? — спросила она.

— Потому что вы — плоть от плоти Павла Николаевича, — просто ответил доктор. — И потому что в ваших глазах та же решимость, что была у него. Только будьте осторожны. Не делайте заметок в этом экземпляре. Переписывайте в отдельную тетрадь только нужное. И сжигайте черновики.

Ночью, при свете коптилки (электричество в колонии выключали в десять), Лика погрузилась в расшифровку врачебного почерка. Сухие строчки: «К.Д., 12 лет. Дистрофия, педикулёз. Поступил с матерью, беженцы из Екатеринодара…», «Женщина, 25-30 лет, огнестрельное ранение плеча. Без документов. Доставлена ночью, представилась «Верой от Арсения»…» Лика замерла. Это была она. Та самая Вера. Запись от 14 октября 1920 года. Ранение. Значит, после засады она была жива и смогла добраться сюда! Лика лихорадочно пролистала дальше. Следующая запись о «Вере» датирована 20 октября: «Состояние удовлетворительное. Рана чистая. Просит не сообщать о себе брату (А.В.), опасается за его безопасность. Говорит о готовящемся обмене. Просила передать записку П.Н. через рыбака Фёдора.»

Потом — пустота. Больше записей о Вере нет. Что случилось между 20 октября и роковой встречей у генуэзской башни? Куда делась записка? Кто такой рыбак Фёдор?

Лика делала выписки, мозг работал с лихорадочной скоростью. Она вышла из-за стола, подошла к окну. Ночь была ясной, туман полностью рассеялся. Маяк мигал ровно. И вдруг она увидела нечто, отчего кровь застыла в жилах.

Внизу, у самого забора колонии, в тени огромного кипариса, стояла фигура. Высокая, в тёмном пальто и шляпе. Он не двигался, просто стоял и смотрел на освещённые окна второго этажа, где был кабинет доктора. Его лицо было в тени, но осанка, силуэт — это был тот самый человек в котелке. Глинский. Или его человек.

Он знал. Или догадывался. Он вычислил, что она может быть здесь.

Лика отпрянула от окна, прижавшись спиной к стене. Сердце бешено колотилось. Он ещё не решался войти на охраняемую территорию детского учреждения. Но давление могло усилиться. У него могли быть «свои» люди и здесь.

Тихо, стараясь не шуметь, она спрятала дневник доктора и свои записи под матрас, погасила свет и легла в кровать, не раздеваясь. Глаза в темноте были широко открыты.

Она думала о Насте, о её матери, «уехавшей надолго». Думала о Вере, чья судьба оборвалась здесь, в этих стенах. Думала о деде, шагнувшем в ночь, чтобы спасти других. Думала об Арсении, который водил по ложным следам человека, способного на всё.