Атлас приливов. Анапа 1926

Забор был ненадёжной защитой. Детская колония не была крепостью. Глинский ждал. И она поняла, что больше не может просто ждать и прятаться. Нужно было действовать. Первым.

Её пальцы нащупали в темноте переплёт книги Тургенева. Правда была внутри. И она становилась единственным оружием в войне, которая только начиналась. Войне за память. И за жизнь.

Глава 5. Рыбак и тени

Утро после бессонной ночи было ясным и обманчиво спокойным. Лика, выполняя свои новые обязанности, механически раздавала в столовой тёплую манную кашу, но мысли её были там, за окном, где в тени кипариса уже никого не было. Глинский ушёл, но ощущение его присутствия витало в воздухе, как запах грозы перед дождём.

Во время перерыва она нашла Николая Игнатьевича в его кабинете. Он стоял у окна, напряжённо всматриваясь в даль.

— Вы видели? — спросила она без предисловий.

— Видел, — кивнул доктор, не оборачиваясь. — Он проверяет периметр. Ищет слабые места. Пока не решился на большее. Но его терпение небесконечно.

— В вашем дневнике… я нашла запись о Вере. И о рыбаке Фёдоре. Он мог бы что-то знать?

Доктор обернулся, и в его глазах мелькнула надежда, смешанная с опасением.

— Фёдор… Да, старый рыбак. Он возил Павла и Арсения на своей лодке, передавал записки. Честный, как морская соль. Но после всего… после исчезновения Павла он замкнулся. Боится. Говорит, что за ним тоже следили. Он живёт на самом краю посёлка, у Сухого лимана. Добраться до него незаметно — задача не из лёгких.

— А если попробовать? Через вас?

— Я не могу уйти из колонии надолго. Меня сразу заметят. А ваше отсутствие вызовет ещё больше вопросов. — Он задумался. — Но есть один день… завтра. Воскресенье. После обеда у меня обычно нет приёма. Я могу сказать, что еду в город за медикаментами. А вы… вам нужно будет придумать убедительную причину, чтобы отлучиться на пару часов. И быть невероятно осторожной.

План был рискованным, но других вариантов не было. Лика весь день прожила в нервном напряжении, стараясь не выдать своих мыслей. Она играла с детьми, помогала перевязывать ссадины, и всё время ловила на себе чей-то пристальный взгляд. То ли это ей мерещилось, то ли в колонии действительно был чужой. Воспитательница Марфа, суровая женщина с бегающими глазками? Или новый дворник, который слишком часто появлялся под окнами её комнаты?

Вечером, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая море в медные тона, произошло нечто неожиданное. К воротам колонии подошла маленькая, щуплая девочка лет девяти — не из их воспитанников. Она что-то спросила у сторожа, и тот, кивнув, указал ей на Лику. Девочка подбежала, протянула смятый бумажный треугольник.

— Дядя Арсёша просил передать. Только никому не показывать.

Сердце Лики ёкнуло. Она сунула записку в карман халата, улыбнулась девочке и дала ей яблоко из своей порции. Та, счастливая, убежала.

В уединении своей комнаты Лика развернула клочок бумаги. Почерк был неровным, писали, видимо, левой рукой: «Всё спокойно. Не волнуйся. Рыжий кот на птичьем рынке знает, где искать старые сети. Будь осторожна как никогда. А.»

Код. Явный код. «Рыжий кот» — возможно, сам Фёдор (рыжий? кот — ловец рыбы?). «Птичий рынок» — место в городе, где торговали живностью. «Старые сети» — намёк на прошлое, на связи. Арсений давал ей направление и предупреждал. Значит, он знал о её планах или просто предполагал, что она будет действовать. И он нашёл способ связаться.

Эта маленькая записка, пахнущая красками и табаком, придала ей сил. Она не одна. Он думал о ней.

На следующее утро, в воскресенье, Лика под предлогом сильной головной боли (в чём не было неправды) попросила у Марфы разрешения прогуляться на свежем воздухе — якобы в пределах парка. Суровая воспитательница буркнула что-то невразумительное, но не стала препятствовать. Выйдя из ворот, Лика быстро свернула в первую же попавшуюся узкую улочку, ведущую вниз, к морю. На ней было простенькое ситцевое платье и платок, скрывавший характерную причёску. Она старалась идти не спеша, как местная жительница, идущая по своим делам.

Птичий рынок оказался шумным, пёстрым местом на окраине города. Здесь торговали не только курами и гусями, но и кроликами, козами, щенками. Воздух гудел от голосов, смешался запах сена, навоза и пыли. Лика, растерянно озираясь, искала «рыжего кота». И вдруг увидела. У самого дальнего ряда, прислонившись к телеге, стоял высокий, жилистый старик в выгоревшей до рыжевы рубахе и просмоленных штанах. Его лицо, обветренное и морщинистое, как старая кора, было безразличным, но глаза, маленькие и острые, как у чайки, внимательно скользили по толпе. Рядом на земле сидел огромный рыжий кот, невозмутимо умывавший лапу.

Лика, сделав глубокий вдох, подошла.

— Извините… вы не подскажете, где тут можно купить старые сети? Для… для ремонта.

Старик медленно перевёл на неё свой птичий взгляд. Он молча смотрел на неё несколько секунд, будто сличая с каким-то внутренним образом.

— Старые сети только у Фёдора, на Сухом лимане, — наконец произнёс он хриплым, пропитанным солью и ветром голосом. — Но он их не продаёт. Только меняет. На новости.

— Какие новости?

— Про старую лодку. Про ту, что потерялась в двадцатом году и никак не может причалить.

Лика поняла, что говорит правильно.

— Я слышала, что её ищут. И что на ней мог быть ценный груз.

Глаза старика сузились ещё больше. Он кивнул почти незаметно.

— Иди вдоль берега лимана. К последней хате, где чайки гнездятся на крыше. Стучи в дверь три раза, потом два. Скажешь, что от Арсёша с маяка. Больше ни слова на улице.

Он отвернулся, делая вид, что проверяет упряжь у своей лошади. Разговор был окончен.

Дорога к Сухому лиману заняла ещё полчаса быстрой ходьбы. Это было заброшенное, безлюдное место. Вода в лимане была неподвижной и тёмной, берега поросли колючим кустарником. Последняя хата действительно была самой крайней — маленькая, покосившаяся, крытая камышом, на котором десятки чаек устроили шумную колонию.

Лика, оглянувшись по сторонам, постучала: три раза, потом два. Долго ничего не происходило. Потом дверь приоткрылась на цепочку, и в щель блеснул настороженный глаз.

— Кого надо?

— От Арсёши с маяка, — прошептала Лика.

Цепочка с лязгом упала, дверь открылась. Внутри было темно и пахло рыбой, дымом и старостью. Фёдор — а это, несомненно, был он — оказался невысоким, коренастым человеком с лицом, вырезанным из дуба, и руками, покрытыми шрамами и татуировками от старых уколов рыболовными крючками. Он молча пропустил её внутрь, быстро выглянул на улицу и закрыл дверь.

— Говори, — коротко бросил он, не предлагая сесть. — Мало времени. У меня тоже могут быть гости.

Лика, стараясь быть максимально краткой, изложила суть: кто она, что ищет, что нашла в дневнике доктора про записку, которую Вера просила передать через Фёдора её деду.

Старик слушал, не двигаясь, только его глаза становились всё мрачнее.

— Записку… да, была, — наконец сказал он. — От Веры Павловны. Маленькая, свёрнутая в трубочку. Я должен был отдать Павлу Николаевичу на их встрече у башни. Но… я не успел.

— Почему?

— Меня перехватили. Двое. Не местные. Сказали, что от Глинского. Забрали записку. А мне сказали, что, если хоть слово кому — найдут в сетях с проломленной головой. — Он провёл рукой по лицу. — Я испугался. У меня тогда семья была, маленькие дети… Я молчал. А наутро узнал, что Павел Николаевич пропал, Арсений ранен… И я понял, что из-за того, что я струсил, всё пошло прахом.

В его голосе была горечь, копившаяся годами.

— А что было в записке? Вы не знали?

— Нет. Но Вера Павловна, когда передавала, сказала одно слово: «Берегите Сашу». Я думал, это про кого-то из тех, кого они прятали. А потом… потом уже после всего, я слышал шёпот, что у Веры Павловны… мог быть ребёнок. Тайно. От доктора Савельева, её мужа. Он погиб раньше, в девятнадцатом. Если ребёнок был, его надо было прятать от Глинского вдвойне. — Он посмотрел на Лику. — Может, «Саша» — это и есть тот ребёнок.

Новая тайна. Ребёнок Веры. Возможно, живой свидетель, наследник. Если Глинский узнал о нём тогда, из записки… это объясняло бы его ярость и желание замести все следы. Ребёнок — это не только свидетель, но и символ, вокруг которого могли объединиться те, кто остался верен памяти родителей.

— И что… что с этим ребёнком? Куда он мог деться?

Фёдор пожал плечами.

— Кто знает. Могли увезти, спрятать в детдом под чужим именем… или… — он замолчал. — В колонии, где ты сейчас. Там много детей без родителей. Доктор Николай, он добрый. Он мог взять такого, чтобы спасти.

Мысль ударила, как обухом. Настя? Девочка с взрослыми глазами, которая сказала, что мама «уехала надолго»? Или кто-то другой? В колонии было три десятка детей.

— Вам нужно вернуться, — прервал её размышления Фёдор. — И передай Арсёше… пусть он знает, что старые сети ещё целы. И что я… что я готов помочь. Чем смогу. Теперь у меня нечего бояться. Дети выросли, разъехались. Пора долги отдавать.

Он сунул ей в руку маленький, заточённый в дерево рыболовный крючок.

— Это наш знак. Если будет нужна помощь — кинь этот крючок в щель под крыльцом докторского дома. Я узнаю.

Лика крепко сжала крючок в ладони, поблагодарила и, оглядевшись, выскользнула из хаты. Обратная дорога казалась ей вдвое длиннее. Каждый шорох, каждый встречный взгляд заставлял вздрагивать. Она думала о Саше. О ребёнке, ставшем разменной монетой в чужой игре. И о том, что этот ребёнок мог быть сейчас совсем рядом.

Вернувшись в колонию как раз перед ужином, она увидела, что Николай Игнатьевич уже вернулся. Их взгляды встретились — он вопросительно поднял бровь. Она едва заметно кивнула: да, всё в порядке.

Вечером, когда дети уснули, она прокралась в его кабинет и тихо рассказала о встрече с Фёдором, об украденной записке, о возможном ребёнке Веры. Доктор слушал, бледнея. Когда она закончила, он опустился в кресло, снял очки.

— Ребёнок… — прошептал он. — Да, были слухи. Вера скрывала беременность. Боялась, что это сделает её уязвимой. Роды были… тайными. Помогали мы с акушеркой, которая уже умерла. Девочка. Родилась в конце лета 1919-го. Мы окрестили её Александрой — Сашей. Потом… потом Вера прятала её у дальних родственников мужа в станице. После гибели Савельева и начала всей этой истории с беженцами, Вера забрала девочку и привезла сюда, на виллу. Но когда Глинский начал охоту, ей пришлось… отдать ребёнка. Чтобы спасти.

— Кому? — едва выдохнула Лика.

— Бездетной семье рыбаков в соседней бухте. Они уехали почти сразу. Я не знал, куда именно. Думал, навсегда. Но если Фёдор прав, и Глинский узнал о ребёнке из записки… — Он вскочил. — Боже мой. Он мог их найти. Или… или он уже нашёл. И использует как приманку или как рычаг давления.

Ледяной ужас сковал Лику. Если Глинский держал где-то Сашу, дочь Веры, то у него была абсолютная власть над Арсением. Дядя ничего не сделает, если племянница в заложниках.

— Нам нужно найти её, — сказала Лика. — Доктор, вы должны вспомнить всё. Имена, приметы, куда они могли податься.

— Я попробую, — пообещал он, но в его голосе слышалась безнадёжность. — Но прошло семь лет. След остыл.

В ту ночь Лика снова не сомкнула глаз. Она лежала и смотрела в потолок, перебирая в уме лица детей из колонии. Настя… тёмные глаза, светлые волосы. Вера на фотографии была светловолосой. Возможно… но нет, Насте восемь, а Саше должно быть около семи. Не совпадает.

Утром, во время завтрака, она наблюдала за детьми с новым, пристальным вниманием. Мальчик с упрямым подбородком, похожий на Арсения? Девочка с ямочками на щеках, как на миниатюре в медальоне? Все казались и похожими, и нет.

После завтрака к ней подошла Настя и, ничего не говоря, положила в ладонь маленький, плоский камушек, отполированный морем до зеркального блеска.

— Это чтобы вам не было грустно, — серьёзно сказала она и убежала.

Лика сжала камень в кулаке, и внезапное, острое чувство ответственности за всех этих детей пронзило её. Она не могла позволить Глинскому разрушить и этот хрупкий мир.

В полдень, когда солнце стояло в зените, а колония погрузилась в послеобеденную тишину, она вышла в сад под предлогом проветриться. И почти сразу увидела его. На скамейке у дальнего забора, в тени акации, сидел Арсений.

Он был в той же рабочей рубахе, лицо осунулось ещё больше, под глазами — тёмные круги. Но увидев её, он улыбнулся — короткой, усталой, но настоящей улыбкой. Она подошла, села рядом, не глядя на него, чтобы не привлекать внимания.

— Как ты проник? — прошептала она.

— Через дыру в заборе со стороны огорода. Знаю все ходы. — Он помолчал. — Фёдор нашёл меня. Рассказал. Про записку. Про… ребёнка.

— Ты знал?

— Подозревал. Вера писала мне туманные намёки в последних письмах. Но я не был уверен. А теперь… теперь я уверен. И знаю, что Глинский об этом знает. Это меняет всё.

— Что ты собираешься делать?

— То, что должен был сделать давно. Не прятаться. А нападать. — Его голос стал твёрдым, каким она ещё не слышала. — У меня есть план. Но для него мне нужен доступ к архивным документам окружного исполкома за 1920-1921 годы. Особенно — к финансовым отчётам особого отдела. Там должна быть ахиллесова пята Глинского — деньги, которые он присвоил. Если мы найдём доказательства, мы сможем шантажировать его его же оружием. Или передать куда следует.

— Но как туда попасть? Это же режимный объект.

— Через человека. Есть одна машинистка… Мария Семёновна. Она работала там ещё при Глинском. Ненавидит его. Боится. Но если правильно подойти… Я не могу. Меня знают в лицо. А ты… ты новая. Ты можешь под видом журналистки, пишущей о работе советских учреждений в восстановительный период…

Он изложил план быстро, чётко. Лика слушала, и её охватывало странное чувство — смесь страха и азарта. Они перестали быть охотником и добычей, свидетелем и хранителем. Они стали союзниками. Партнёрами.

— Хорошо, — сказала она. — Я сделаю это.

— Завтра, в обеденный перерыв. Я дам тебе адрес и пароль. — Он встал. — А теперь мне нужно уходить. Будь осторожна. И… спасибо.

Он взял её руку — быстро, почти неловко — и сжал её. Его пальцы были тёплыми и шершавыми. Потом отпустил и, не оглядываясь, зашагал к зарослям малины, где, видимо, была та самая дыра в заборе.

Лика осталась сидеть, глядя ему вслед, чувствуя на своей ладони тепло его прикосновения. Ветер донёс с моря запах водорослей и свободы. Они затеяли опасную игру. Но впервые за все эти дни она чувствовала не парализующий страх, а ясную, холодную решимость. И что-то ещё, тёплое и трепетное, что начинало биться в такт с мигающим вдали огнём маяка. Что-то, ради чего стоило рискнуть всем.

Глава 6. Бумажный след

Утро понедельника встретило Анапу свежим бризом и криками чаек. Лика, надев своё самое строгое платье — тёмно-синее, почти черное, с белым воротничком, — и собрав волосы в тугой узел, выглядела как примерная советская служащая. В кармане лежала записка от Арсения с адресом и паролем: «Мария Семёновна. Улица Горького, 17, кв. 4. Скажите: «Привезла гостинец от тёти Кати из Геленджика». Она вас узнает».

Выйти из колонии оказалось проще, чем она ожидала. Николай Игнатьевич дал ей официальную справку, что санитарка Белова направляется в город за медикаментами. У ворот сторож лишь кивнул, привыкший к подобным отлучкам персонала.

Улица Горького оказалась тихой, застроенной невысокими домами с палисадниками. Квартира 4 была на первом этаже. Лика постучала. Дверь открыла пожилая женщина в тщательно заштопанном, но чистеньком платье и с очками на кончике носа. Её лицо было изрезано морщинами, но глаза — острые и умные.

— Я к Марии Семёновне. Привезла гостинец от тёти Кати из Геленджика.

Женщина мгновенно насторожилась. Она быстро огляделась по сторонам, потом отступила, пропуская Лику внутрь.

Комнатка была крошечной, но идеально чистой. На столе под кружевной салфеткой стоял самовар, на стенах висели вышивки и единственная фотография — молодой мужчина в солдатской форме.

— Садитесь, — тихо сказала Мария Семёновна. — Арсений предупредил. Говорите, что нужно.

Лика, опуская детали, объяснила: ей нужен доступ к архивным документам особого отдела за 1920-1921 годы, особенно к финансовым отчётам. Женщина слушала, не перебивая, лишь пальцы её, лежавшие на коленях, слегка подрагивали.

— Это опасно, — наконец произнесла она. — Очень. Архив теперь под замком. Ключ у заведующего, Ивана Петровича. Он… он человек Глинского. По крайней мере, боится его как огня.

— Но вы же работали там машинисткой. У вас должны остаться какие-то копии, черновики? Хотя бы номера дел, описи?

Мария Семёновна задумалась. Потом встала, подошла к старому комоду, выдвинула нижний ящик. Под стопкой белья лежала папка из плотного картона. Она достала её, смахнула невидимую пыль.

— Когда Глинский уезжал в 21-м, он приказал уничтожить все черновики и копии. Я… я не смогла. Это была история. Люди, судьбы. Я прятала по листочку. Потом собрала. — Она открыла папку. Внутри лежали аккуратно подшитые листки с машинописным текстом, некоторые — с пометками от руки. — Здесь не всё. Только то, что казалось важным. Приказы о расходах, списки конфискованного имущества, ведомости на выдачу денег агентам. И одно дело… дело на Павла Орлова. Оно было заведено Глинским за день до его исчезновения. По обвинению в растрате.

Лика с замиранием сердца взяла папку. Она начала листать. Сухой канцелярский язык, штампы, печати. Но между строк проступала чудовищная картина: суммы, выделенные на «оперативные нужды», которые в несколько раз превышали реальные расходы; списки конфискованного имущества (драгоценности, иконы, мебель), которое исчезало бесследно; донесения агентов с явно вымышленными фамилиями.

— Вот, — Мария Семёновна ткнула пальцем в одну из ведомостей. — Выдача агенту «Сокол» пятидесяти тысяч рублей на «вербовку информационной сети». Подпись — Глинский. А вот здесь, через неделю, — она перевернула страницу, — рапорт о провале сети и гибели агента «Сокол». Деньги списаны. Но я помню этого «Сокола». Молодой парень, комсомолец. Он действительно погиб. Но не при вербовке. Его нашли в порту с проломленной головой. Говорили, ограбили. А деньги… деньги, я подозреваю, осели тут.

Она указала на другую строку — перевод на личный счёт в московском банке на имя некоего Сергея М. Глинского.

— Это алиби, — прошептала Лика. — Он создавал видимость работы, а сам выкачивал деньги. И когда дед начал копать…

— Он решил убрать его. Но Орлов был умнее. Он собрал свой компромат. И Глинский, чтобы опередить его, завёл это дело о растрате. Доказательств не было, но для ареста и давления хватило бы.

Лика продолжала листать. И вдруг её взгляд упал на знакомое имя в списке конфискованного имущества: «Вилла «Вера», владелец — вдова доктора Савельева В.П. Конфисковано по постановлению особого отдела от 15.10.1920. Оценена в 75 000 руб. Передано в распоряжение отдела».

«15 октября» — за несколько дней до засады и исчезновения Веры. Глинский конфисковал её дом, пока она ещё была жива. Он заранее делил шкуру неубитого медведя.

— Мне нужно скопировать эти страницы, — сказала Лика. — Хотя бы ключевые.

— Нет времени, — покачала головой Мария Семёновна. — Берите папку. Я не смогу хранить её дальше. Я… я уезжаю к сестре в Ставрополь. Уже билет взяла. Слишком много страху натерпелась. Только обещайте… обещайте, что это послужит делу. Чтобы такие, как он, не оставались безнаказанными.

Лика посмотрела в её уставшие, но полные решимости глаза.

— Обещаю.

Она спрятала папку в свою холщовую сумку, под слои ткани и покупок из аптеки (она всё-таки купила бинты и йод для отвода глаз). Прощаясь, Мария Семёновна крепко сжала её руку.

— Удачи вам, голубушка. И скажите Арсению… что мы не зря верили.

Обратный путь был наполнен тревогой. Каждый прохожий казался возможным агентом Глинского. Она шла не прямым маршрутом, а петляла по узким улочкам, заходила в магазины, теряясь в толпе.

И всё же, когда она уже подходила к колонии, её настигло неприятное ощущение — чувство слежки. Обернувшись, она никого подозрительного не увидела. Но это ничего не значило.

В колонии её встретил взволнованный Николай Игнатьевич.

— Где ты была? Тут спрашивали.

— Кто?

— Из исполкома. Два человека. Проверяли документы на персонал. Особенно интересовались новыми. Я показал твою справку, они что-то записали. Сказали, будут уточнять в Ростове. Это они, Лика. Глинский начинает официальную проверку. Он ищет тебя.

Холодок страха пробежал по спине. У них было мало времени.

— Я нашла кое-что, — она показала на сумку. — Доказательства. Но их нужно обобщить, составить связное досье.

— Делай это сегодня. Ночью. А я попробую связаться с одним человеком в краевом комитете. Старый товарищ. Чистый. Если предъявить ему факты…

Они договорились встретиться поздно вечером, после отбоя. Лика ушла в свою комнату, заперлась и разложила документы на столе. Работа закипела. Она выписывала даты, суммы, имена, сопоставляла факты. Картина вырисовывалась чёткая и ужасающая: Глинский за два года работы в Анапе присвоил не менее полумиллиона рублей по тогдашнему курсу — огромные деньги. И для прикрытия использовал мнимые операции, фиктивных агентов, а реальных людей отправлял на смерть или объявлял врагами.

Среди бумаг она нашла и тот самый донос на Павла Орлова — бредовый, составленный на основании показаний «анонимного свидетеля». И резолюцию Глинского: «Завести дело. Установить слежку.»

Она писала, забыв о времени, пока за окном не стемнело и не замигал огонёк маяка. И вдруг — тихий стук в окно. Тот же ритм: три раза, потом два.

Арсений. Он сидел на корточках под окном, его лицо было напряжённым.

— Открой. Быстро.

Она открыла окно. Он перелез через подоконник, оказался в комнате. Он был бледен, дышал часто.

— Всё кончено. Они пришли ко мне. Сегодня вечером. Трое. С ордером на обыск. Искали «крамольную литературу и ценности, нажитые преступным путём». Обыскали весь дом. К счастью, я успел перепрятать оставшуюся часть архива в другом месте. Но они забрали все мои картины. Все. Даже незаконченные. Сказали — «для экспертизы». Это предлог. Глинский хочет меня раздавить морально. А завтра… завтра, я думаю, придут за мной.

— Зачем ты тогда пришёл сюда? Тебя могли увидеть!

— Чтобы предупредить тебя. И чтобы отдать вот это. — Он сунул ей в руки маленький, плоский футляр от красного дерева. — Это последнее. Письмо Веры, которое она написала мне перед… перед последним заданием. И её обручальное кольцо. Если со мной что-то случится, ты должна найти Сашу. И отдать ей это. Как память о матери.

Лика сжала футляр. Сердце рвалось на части.

— Ничего не случится. У нас есть доказательства. Досье на Глинского. Мы можем бороться.

— Досье? — в его глазах вспыхнула надежда. — Покажи.

Она показала ему свои наброски, выписки из папки Марии Семёновны. Арсений читал быстро, жадно, и по мере чтения его лицо оживало.

— Это… это больше, чем я надеялся. Это пушка. Но её нужно зарядить и выстрелить вовремя. Если Глинский успеет меня арестовать и объявить сумасшедшим, никто не станет слушать его «бредни». Нам нужно действовать завтра же. С утра.

— Как?

— У Николая Игнатьевича есть связи в краевом комитете. Нужно, чтобы он отправил телеграмму с просьбой о срочной встрече и приложил копии ключевых документов. Оригиналы мы спрячем. А я… я пойду в исполком сам. Вызову Глинского на разговор. При всех. Буду говорить громко, чтобы слышали. Обвиню его в коррупции и убийствах. Это отвлечёт внимание, создаст шум. И даст вам время для манёвра.

— Это самоубийство! — прошептала Лика.

— Это тактика, — он попытался улыбнуться. — У меня есть козырь. Я знаю, где он хранит свои главные сокровища. Не деньги — документы. Компромат на своих же начальников, который он собирал все эти годы для своей защиты. Если я намекну, что знаю это место, он не решится меня просто убить. Он будет пытаться договориться. И это даст нам время.

Он посмотрел на неё. И в его взгляде была не только решимость, но и что-то нежное, бережное.

— Ты должна уехать. Как только досье будет передано. Уехать и не оглядываться.

— Нет, — твёрдо сказала Лика. — Я остаюсь. Я начала это дело. И я его закончу. Вместе с тобой.

Он хотел возразить, но слова застряли у него в горле. Вместо этого он взял её лицо в свои ладони — осторожно, как драгоценность. Его пальцы были тёплыми и твёрдыми.