Тень минувшего века. Дело о пропавшем манускрипте

Глава 1. Пропажа

Туман, стелящийся с Невы, ещё не рассеялся, когда Александр Воронцов тяжело ступил на гранитные ступени Императорской публичной библиотеки. Осенний воздух пахнет сыростью, углем и тревогой – последнее он чувствовал всегда, задолго до того, как видел её источник. Дежурный курьер, запыхавшийся и бледный, доставил записку начальника сыскной части на его квартиру ещё затемно: «Срочно. Библиотека. Исчезновение из особого фонда».

Исчезновение. В этом слове, применительно к книгам, было что-то особенно зловещее. Не кража, не пропажа – именно исчезновение. Как будто предмет растворился в воздухе старого здания.

Его встретил в вестибюле главный библиотекарь, Семён Игнатьевич, человек с лицом, напоминающим переплёт старинного фолианта: потёртым, испещрённым морщинами-заломами, но полным скрытого знания. Его пальцы, привыкшие к тончайшей бумаге, нервно теребили кисть несуществующей бороды.

– Александр Петрович, слава богу! – выдохнул он, почти не здороваясь. – Пойдёмте. В отдел рукописей.

Они шли по бесконечным коридорам, мимо бесчисленных шкафов, уходящих ввысь под сводчатые потолки. Тишина здесь была особой, густой, впитывающей каждый звук. Даже их шаги глухо тонули в ковровых дорожках.

– О чём речь? – спросил Воронцов, стараясь говорить тише, чем того требовала обстановка.

– О манускрипте. Латинский трактат пятнадцатого века, «Ignis Aeternus» – «Вечный огонь». Авторство приписывается некоему Альберту фон Магдебургу, полулегендарному алхимику. Поступил в собрание в прошлом году из частной коллекции барона Фолькмана, – библиотекарь, понизив голос до шёпота, словно боялся, что стены услышат, продолжал на ходу. – Вещь исключительной редкости. Не столько из-за возраста, сколько из-за содержания. Говорят, там описаны… процессы, далёкие от ортодоксальной науки того времени. Рецепты, символы. Коллекционеры готовы были драться за него, но он был выкуплен в казну и определён к нам, в особый фонд. Доступ – только по письменному разрешению директора и в моём присутствии.

Они свернули в узкий коридор, запертый решётчатой дверью. Семён Игнатьевич дрожащей рукой вставил ключ. За дверью находилась небольшая комната без окон, освещённая двумя газовыми рожками. Воздух пах стариной, пылью и… чем-то ещё, едва уловимым, похожим на горький миндаль. Вдоль стен стояли массивные шкафы с застеклёнными полками.

– Вот эта полка, – библиотекарь указал на одну из центральных. За стеклом среди других фолиантов зияла пустота. Рядом, на бархатной подставке, лежал ярлык с надписью: «Ignis Aeternus. XV век. Инв. № Р-К-18».

– Когда обнаружили? – Воронцов, не приближаясь, окинул взглядом полку, дверцу, замок.

– Сегодня утром, в половине седьмого. Я, как всегда, делал обход перед открытием. Дверца была заперта, стекло цело, но… его не было. Я сразу к директору, а он – к вам.

Александр Петрович наконец подошёл, снял перчатку и провёл пальцем по краю полки. Ни пыли. Всё было идеально чисто. Он присел на корточки, внимательно рассматривая паркет у шкафа. Свет от рожка падал под углом, и на тёмном дереве проступил едва заметный, смазанный отпечаток – не сапога и не ботинка, а какой-то странной, почти треугольной формы. Не обувь. Скорее, след от подкладки, наконечника… посоха? Трости?

– Кто, кроме вас, имеет ключи от этой комнаты и от шкафа?

– От комнаты – я и директор. От шкафа… только я. Ключ всегда при мне. – Семён Игнатьевич похлопал себя по жилетному карману. – Но стекло… его даже не вскрывали. Смотрите.

Воронцов присмотрелся к латунной защёлке. Не было ни царапин, ни следов от отмычки. Всё выглядело так, будто книга испарилась сквозь стекло. Или будто её взял кто-то, имевший право это сделать, а затем аккуратно закрыл дверцу.

– Странный посетитель на прошлой неделе не приходил? Кто-то, кто особо интересовался этим фондом?

Библиотекарь замер, и его лицо исказила гримаса воспоминания.

– Как вы… Да. Четыре дня назад. Господин в тёмном сюртуке, лицо почти полностью скрыто воротником и шляпой. Предъявил разрешение за подписью… – он замялся, – за подписью самого вице-губернатора. Требовал посмотреть именно алхимические трактаты XV–XVI веков. Провёл здесь около часа. Я его всё время сопровождал, он ничего не трогал без спроса. Смотрел, листал с величайшей осторожностью. «Ignis Aeternus» тоже брал в руки. Сказал, что сохранность превосходная, и… больше ничего.

– Запомнили что-то особенное? Голос? Руки?

– Голос тихий, глуховатый. Руки… в перчатках. Кожаных. Несмотря на это, листал страницы с невероятной лёгкостью. Как будто знал каждую.

Воронцов выпрямился. Туман за окнами, казалось, проник и сюда, окутывая тайной простор пустой полки. Исчезновение, а не кража. Посетитель с высочайшим покровительством. След непонятной формы. И книга, пахнущая тайной и горьким миндалём.

– Семён Игнатьевич, – сказал он тихо, – составьте подробную опись всего, что есть в этой комнате. И никому не говорите о том, что мы здесь искали. Ни слова.

– А дело?..

– Дело, – Воронцов достал из портфеля тонкую папку и на чистом листе вывел быстрым почерком: «Дело № 187-а. Об исчезновении манускрипта «Ignis Aeternus» из Императорской публичной библиотеки. 15 октября 18.. года».

Он получил его. Теперь это была его тень, его погоня, его тайна минувшего века.

Глава 2. Первая встреча

Дело № 187-а лежало на столе в кабинете Воронцова, раскрытое на первой, почти пустой странице. Запись о странном посетителе, описание следа, краткая справка об «Ignis Aeternus» – этого было катастрофически мало. Александр Петрович откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. Запах горького миндаля из той комнаты, казалось, въелся в память. Алхимия. Высокопоставленные покровители. Бесследное исчезновение. Слишком чисто для обычной кражи.

В дверь осторожно постучали.

– Войдите.

На пороге появился дежурный пристав.

– Александр Петрович, к вам барышня. Настойчиво требует. Говорит, дело касается библиотечной пропажи.

Воронцов нахмурился. Новость не могла выйти за стены библиотеки так быстро – он лично предупредил директора о необходимости полной тишины.

– Кто?

– Представилась как Елизавета Сергеевна Орлова. Ассистентка в кабинете палеографии Университета.

Университет. Значит, учёные круги уже что-то пронюхали. Раздражение, кислое и усталое, подкатило к горлу. Последнее, что ему было нужно сейчас, – это любопытствующая девица с академическими фантазиями.

– Пусть войдёт.

В кабинет вошла молодая женщина в строгом тёмно-синем платье, без излишних оборок. На руках – кожаные перчатки, в руках – портфель, туго набитый бумагами. Не красавица в привычном смысле, но с лицом живым и умным, с пронзительным, изучающим взглядом серых глаз. Этот взгляд сразу же осмотрел кабинет, папку на столе, самого Воронцова, словно составляя опись.

– Александр Петрович? Елизавета Орлова. Прошу прощения за вторжение, – её голос был низковатым, спокойным, без тени девичьей жеманности.

– Присаживайтесь, – сухо предложил Воронцов, не вставая. – Чем обязаны?

– Меня направил профессор Гриневский, заведующий кафедрой. Он в курсе… инцидента в Публичной библиотеке. Директор библиотеки советовался с ним по поводу описи некоторых утрат прошлых лет. Сегодняшнее событие показалось ему встраивающимся в определённую картину.

Воронцов медленно выпрямился.

– Какая картина, позвольте спросить?

– Исчезновения или повреждения рукописей, связанных с определёнными… оккультными практиками. В частности, с алхимией закатного периода. За последние пять лет – три случая в частных собраниях, один в церковном архиве. Способ всегда один: исчезновение без взлома, без свидетелей. – Она открыла портфель и достала аккуратную тетрадь. – У меня есть копии каталогов, описания утраченных предметов. И кое-какие соображения по их содержанию.

Она протянула ему несколько листов. Воронцов бегло пробежал глазами. Латынь, перечень реагентов, странные геометрические схемы. Ничего не понял. Совершенно ничего.

– Соображения, – повторил он, откладывая листы. – Вы хотите сказать, что профессиональный сыщик не сможет разобраться в этом без помощи ассистентки палеографа?

В её глазах мелькнула вспышка – не обиды, а скорее холодного азарта.

– Я хочу сказать, что человек, укравший «Ignis Aeternus», разбирается не в замках и следах, а в символах. Он ищет не книгу как предмет, а знание, в ней заключённое. Вы будете искать вора. А вам, возможно, следует искать алхимика. Или того, кто верит в его искусство. Здесь, – она ткнула пальцем в одну из схем, – не просто чертёж печи. Это шифр. Трёхуровневый. Его не прочтёшь, не зная ключа, заложенного в работах Магдебурга.

Воронцов смотрел на неё, пытаясь оценить: фанатичка, одержимая тайнами прошлого, или расчётливый ум, предлагающий реальный инструмент? Её уверенность раздражала. Она нарушила его уединение со своей тетрадью и своими «соображениями», с ходу заявив, что он смотрит не туда.

– Благодарю за информацию, – сказал он официально, отодвигая тетрадь. – Материалы я изучу. Если понадобится консультация, я знаю, куда обратиться. Расследование только начинается, и присутствие посторонних лиц может ему повредить.

Елизавета Орлова не двинулась с места. Её губы тронула лёгкая, почти невидимая улыбка.

– Вы скептик, Александр Петрович. Это похвально. Но скептицизм должен быть инструментом, а не шорами. Тот «странный посетитель»… вы опрашивали свидетелей о том, что он делал до и после визита в комнату с рукописями?

– Это детали, которыми я займусь.

– Он провёл сорок минут у общего каталога, – тихо сказала она. – В отделе истории философии. И попросил внести запрос на книгу, которой в библиотеке нет. «De Umbris Idearum» Джордано Бруно. Книга запрещена. Запрос – чистая формальность, проверка. Он хотел увидеть, кто и как на него отреагирует.

Воронцов замер. Этот факт ему не был известен. Библиотекарь об этом не сказал. Значит, она уже говорила с кем-то из служащих или имела свой источник.

– Кто вам это сообщил?

– Дежурный у каталога. Мой бывший однокурсник. Я задала правильный вопрос, – она встала. – Я не прошу допустить меня к следствию, Александр Петрович. Я предлагаю ключ, когда вы будете готовы его повернуть. Моя помощь – это чтение между строк. Там, где вы видите преступление, я вижу текст. А каждый текст можно расшифровать.

Она кивнула, взяла портфель и направилась к выходу. На пороге обернулась.

– И ещё одна деталь. В описании барона Фолькмана, прежнего владельца манускрипта, была пометка. На обороте переплёта, очень мелко, выцарапан знак. Круг. И внутри него – алая капля. Прощайте.

Дверь закрылась. Воронцов долго смотрел на пустое пространство, где она только что стояла. Раздражение медленно уступало место холодному, профессиональному интересу. «Алая капля». В тетради, которую она оставила, среди прочих заметок, он теперь отыскал этот символ. Рядом с ним стояли два слова: «Rosae Rubae». Алой розы.

Он откинулся в кресле, снова закрыв глаза. Теперь в его деле было на одну страницу больше. И появилось имя. Елизавета Орлова. Помощь, в которой он не нуждался. И ключ, который, он чувствовал, мог открыть нечто гораздо более тёмное, чем простая кража книги.

Имя это сообщил ему директор библиотеки, почтительно сложив руки на животе: «Барышня Орлова… племянница покойного барона Фолькмана, того самого, чья коллекция… Она изучала тот самый манускрипт для своего исторического исследования. Утверждает, что может быть полезна». Полезна. Воронцов мысленно усмехнулся. Обычно «полезные» светские барышни приносили в дело лишь сумятицу, нервы и путаницу в показаниях.

И всё же в пять часов пополудни он стоял у окна своего кабинета в сыскном отделении, наблюдая, как к подъезду подкатывает наёмная карета. Из неё вышла молодая женщина в скромном, но отменно скроенном тёмно-синем платье. Никаких легкомысленных оборок. Шляпка с небольшой вуалью, скрывавшей верхнюю часть лица. В руках – плоский портфель из потёртой кожи. Она двигалась быстро, уверенно, без светской жеманности. Это было первое, что его насторожило.

Через несколько минут она сидела напротив него, откинув вуаль. Лицо – не красоты в привычном понимании, но примечательное: умные, внимательные серые глаза, прямой нос, собранные в строгий узел волосы цвета спелой пшеницы. Она смотрела на него не с робостью или кокетством, а с холодноватой, оценивающей деловитостью.

– Господин Воронцов. Благодарю, что приняли меня, – её голос был тихим, но чётким, без певучего светского подъёма.

– Барышня Орлова. Директор библиотеки говорил, вы можете располагать некоторыми сведениями.

– Не только сведениями, – она открыла портфель и извлекла несколько листов, исписанных аккуратным почерком, и пару фотографических карточек. – Я изучала «Ignis Aeternus» в течение трёх месяцев до его… исчезновения. Делала подробные выписки. В частности, меня интересовала не столько алхимическая составляющая, сколько система шифров, использованная в маргиналиях – на полях.

Воронцов медленно перевёл взгляд с неё на фотографии. На одной был снимок переплёта с едва заметным, стёршимся от времени знаком в нижнем углу: не то круг, не то спираль с треугольником внутри.

– Шифры? – переспросил он, намеренно вложив в голос скептицизм. – Вы полагаете, это имеет отношение к пропаже? Может, книгу просто украли на продажу коллекционерам.

– Если бы это было так, – парировала Елизавета, – то взяли бы и «Герметический свод» 1565 года, что лежал рядом. Он куда более известен библиофилам. Нет. Взяли именно «Ignis Aeternus». И я почти уверена, что взял его тот, кто понимает, что в нём заключено. Потому что самый интересный шифр – не в тексте. Он на обложке.

Она положила перед ним вторую карточку – крупный план того самого знака.

– Это не просто владельческий знак. Это печать. И она… живая. Вернее, была живой.

– Объясните.

– При определённом угле освещения и, полагаю, при нагревании, восковая смесь, в которую был оттиснут этот знак, проявляла слабую… люминесценцию. Я обнаружила это случайно, работая при свечах. Крайне редкая технология для XV века. Это не просто защита от подделки. Это метка для своих. Для тех, кто знает, как её увидеть.

Воронцов молча рассматривал фотографию. В его памяти всплыл едва уловимый запах горького миндаля в комнате с пустой полкой.

– Вы говорите о каком-то обществе? О «своих»?

– Говорю о том, господин Воронцов, что в Петербурге уже несколько лет ходят слухи о «Круге Алого Феникса» – группе лиц, интересующихся не канонической наукой, а практической… эзотерикой прошлого. Манускрипт фон Магдебурга – один из ключевых для них текстов. И я, – она сделала небольшую паузу, – благодаря своему покойному дяде и его коллекции, имела несчастье немного соприкоснуться с этим кругом. Знаю некоторых по именам. Могу отличить их почерк в письмах.

Александр Петрович откинулся на спинку стула, скрестив руки. Помощь, в которой он не нуждался, внезапно обретала осязаемые и весьма опасные контуры. Перед ним была не наивная барышня, а человек со своей тайной, своими знаниями и, что вероятнее всего, своими целями.

– Почему вы пришли именно ко мне? Почему не в полицию? Или не к своему влиятельному знакомству?

Елизавета опустила глаза на свои руки в простых кожаных перчатках.

– Потому что в полиции, как и среди влиятельных знакомств, могут быть люди этого круга. А вы, господин Воронцов, согласно той информации, которой я располагаю, имеете репутацию человека упрямого, не склонного к мистицизму и… с неподкупным прошлым. Манускрипт нужно найти. И я боюсь, что, если этого не сделать быстро, исчезнет не только книга. – Она подняла на него взгляд. – Я предлагаю вам свою экспертизу в области шифров и связей. Взамен прошу лишь одного – допуска к делу. Не как даму, требующую защиты, а как союзника.

Воронцов долго смотрел на неё. Скепсис боролся в нём с профессиональным интересом. Она говорила слишком уверенно, слишком много знала. Это могла быть ловушка. Или это мог быть тот самый редкий случай, когда судьба посылает именно нужный ключ.

Он медленно открыл верхний ящик стола, достал чистый бланк.

– Хорошо, барышня Орлова. Вы будете моим консультантом по исторической и криптографической части. Официально, с внесением в дело. Но, – он поднял палец, и его голос стал твёрдым, как сталь, – каждое ваше действие, каждый визит, каждый разговор согласовывается со мной. Вы отклоняетесь от моего плана на шаг – сотрудничество прекращается. Вы скрываете от меня какую-либо информацию – я передам дело жандармам как дело о государственной измене и сокрытии улик. Ясно?

Уголки её губ дрогнули, но не в улыбке, а в выражении холодного удовлетворения.

– Совершенно ясно, господин Воронцов. Когда начинаем?

– Сейчас, – он отодвинул от себя бланк и взял перо. – Начнём с того, что вы расскажете мне всё, что вам известно о «Круге Алого Феникса». И особенно – о том странном посетителе в перчатках, который интересовался манускриптом четыре дня назад.

В глазах Елизаветы мелькнуло понимание. Помощь была принята. Игра началась.

Глава 3. Шифр на обложке

Следующие два часа прошли в напряжённом, почти монотонном труде. Воронцов распорядился доставить из библиотеки не сам пустой шкаф, а то, что осталось от манускрипта, – точнее, то, что от него отделилось: несколько обрывков старого пергамента, отшелушившихся от переплётной доски, и сам картонный переплёт, обтянутый потёртой телячьей кожей. Книги в нём не было, но её дух, казалось, всё ещё витал в этих останках.

Они разместились в небольшой служебной комнате при сыскном отделении, которую Воронцов иногда использовал для осмотра вещественных доказательств. На большом дубовом столе под ярким светом керосиновой лампы лежали жалкие реликвии «Ignis Aeternus». Елизавета, сняв перчатки и закатав рукава поверх локтя, работала с сосредоточенной точностью хирурга. Рядом стоял её портфель, откуда она извлекла лупу, пинцет и несколько небольших склянок.

Воронцов наблюдал, прислонившись к притолоке. Он молчал, давая ей возможность действовать, но его взгляд фиксировал каждое движение.

– Картонная основа переплёта стандартная для конца XV века, – тихо комментировала она, будто ведя лекцию. – Но вот кожа… её дубили с добавлением неких растительных компонентов, дающих ту самую лёгкую люминесценцию при нагреве. Смотрите.

Она взяла один из небольших обрывков кожи, аккуратно положила его на чёрный бархат и поднесла сверху лампу, наклонив абажур. Тепловой поток был почти неощутим, но через несколько секунд на потёртой коричневой поверхности проступил призрачный, мерцающий зелёным светом контур. Тот самый знак: круг, внутри него спираль, а в центре спирали – маленький, но чёткий треугольник.

– Вы правы, – пробормотал Воронцов, сделав шаг вперёд. – Это не случайность.

– Это расчёт, – поправила Елизавета. – Тепло от свечи, от дыхания, от руки, долго державшей книгу… достаточно, чтобы знак на мгновение проявился. Для непосвящённого – просто игра света. Для своих – сигнал.

Она отложила обрывок и взяла сам переплёт. Лупа скользила по его задней крышке, сантиметр за сантиметром.

– Печать была на передней крышке, – размышляла она вслух. – Это метка подлинности. Но если круг был тайным обществом, у них должен был быть способ передавать сообщения через саму книгу, не вскрывая текст. Через переплёт.

Её пальцы замерли у нижнего корешка, там, где кожа образовывала небольшую, едва заметную складку-утолщение.

– Здесь… есть что-то под подкладкой.

Воронцов протянул ей тонкий канцелярский нож. Елизавета, после секундного колебания, приняла его. С ювелирной осторожностью она поддела край кожи у корешка. Старый клей с хрустом поддался. Под тонким слоем кожи и прослойкой папиросной бумаги открылась не картонная основа, а ещё один слой – плотный, пергаментный.

На нём, нанесённые тёмно-коричневыми, почти чёрными чернилами, были три символа:

∆ ∇ ◯

Ничего более. Ни пояснений, ни связного текста. Просто три геометрические фигуры, выстроенные в столбик.

– Треугольник остриём вверх, треугольник остриём вниз, круг, – прошептал Воронцов, наклоняясь.

– Это не просто фигуры, – голос Елизаветы звучал взволнованно. – Это алхимические сигнатуры. Огонь, вода… и завершение, целостность, философский камень. Но расположены они странно. Это не формула трансмутации. Это… указание. Координаты.

– Координаты? На карте?

– Или во времени, – она оторвала взгляд от пергамента и посмотрела на Воронцова. Её серые глаза горели в свете лампы. – Треугольник огня может означать печь, лабораторию. Треугольник воды – источник, реку, канал. Круг… место, где они сходятся. Место, где искать следующую подсказку или, возможно, саму лабораторию «Круга».

Она аккуратно отклеила пергаментный листок полностью. На его обороте, выведенным тем же почерком, был начертан одинокий шифр – ряд из семи непонятных значков, напоминавших то ли буквы архаичного алфавита, то ли астрономические символы.

– Первый шифр на обложке был меткой, – подытожила Елизавета, кладя находку перед Воронцовым. – Этот – карта. И ключ к нему, я почти уверена, находится в самом тексте манускрипта, который сейчас у них. Они забрали не просто книгу. Они забрали путеводитель. А этот кусочек – всего лишь оглавление для тех, кто опоздал.

Воронцов взял в руки тонкий, хрупкий пергамент. Три символа будто жгли ему пальцы. Жажда бессмертия, золота, власти? Нет, думал он, глядя на эти лаконичные знаки. Здесь что-то иное. Более методичное. Более опасное. Кто-то не просто украл реликвию. Кто-то привёл в действие механизм, созданный пять веков назад.

– Хорошо, барышня Орлова, – сказал он, наконец поднимая голову. – Ваш «expertise» только что перешёл из разряда возможного в разряд необходимого. Расшифруйте этот ряд значков. И найдите мне на карте города место, где сходятся огонь и вода. У нас, кажется, появился маршрут.

Глава 4. Тайный посетитель

Свидетель оказался не кем иным, как младшим помощником библиотекаря – тихим, тщедушным юношей лет восемнадцати по имени Антон. Его привели в тот же кабинет на следующий день утром. Он ёрзал на краешке стула, краснея под пристальным взглядом Воронцова и спокойным, изучающим взором Елизаветы, сидевшей чуть в стороне с блокнотом на коленях.

– Антон, тебе нечего бояться, – начал Воронцов, намеренно смягчив тон. – Просто расскажи, что видел в тот день, когда в фонде редких книг был тот господин. Тот, что с разрешением от вице-губернатора.

– Я… я не очень хорошо его рассмотрел, господин чиновник, – зашептал Антон, уставившись на свои потёртые сапоги. – Семён Игнатьевич велел мне принести каталог в соседнюю комнату и ждать. Но я… я возвращался и видел его со спины, у открытого шкафа. Того самого.

– Со спины. Что ты можешь сказать?

– Высокий. Очень прямой, будто аршин проглотил. Сюртук тёмный, почти чёрный, но не новый – на локтях лоснился. Шляпа… тоже тёмная, с широкими полями. И трость. С серебряным набалдашником.

Воронцов переглянулся с Елизаветой. След на паркете.

– Набалдашник запомнил? Форму?

– Круглый… нет, не совсем. С гранями. Как бы огранённый. И на конце… будто маленький шарик, тоже серебряный.

«Треугольник? Огранённый кристалл?» – промелькнуло у Воронцова.

– Лицо?

– Не видел. Он стоял к двери. Но когда он взял в руки ту большую книгу в кожаном переплёте… – Антон замолчал, вдруг побледнев.

– Что? Что было?

– Он… он не просто взял. Он как будто… приложил её к уху. Ненадолго. Секунду. И кивнул. Будто книга ему что-то сказала. А потом очень аккуратно поставил обратно. И тут Семён Игнатьевич вышел, и я ушёл.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь скрипом пера Елизаветы, торопливо записывавшей показания.

– Приложил к уху? – переспросил Воронцов, и в его голосе зазвучал уже не мягкий, а стальной оттенок. – Ты уверен?

– Клянусь, господин! Мне самому не по себе стало. Показалось, будто он не читать пришёл, а… слушать. И ещё… – Антон замялся, колеблясь.

– Говори. Всё.

– Запах. От него пахло… не одеколоном и не табаком. А как в аптеке. Горько и терпко. И… миндалём. Горьким миндалём.

Слова юноши упали в тишину, как камни в воду. Тот же запах, что уловил Воронцов в комнате с пустой полкой.

– Больше ничего? Может, он что-то обронил? Проговорился?