Василиса, Кощей и Живая Игла

Глава первая, в которой дрозд печёт пироги и поёт

Жила-была в деревне Заречной девочка. Звали её Василисой. Не Василисой Премудрой — нет, тая сказка про другую. И не Василисой Прекрасной — хотя красивой она была, спору нет. А просто Василисой — дочкой кузнеца Ильи и ткачихи Марьи.

В деревне Заречной всего-то было двенадцать дворов. За огородами — чёрный лес. За лесом — болото. А за болотом, говорили старики, и вовсе неведомо что: то ли царство Кощея Бессмертного, то ли просто туманы стоят вековые.

Василисе шёл одиннадцатый год. Росту она была небольшого, но плечи крепкие — привыкла печь топить, воду носить, брата за руку водить. Волосы русые, в две косы собраны, на кончиках — ленточки голубые (сама вышила). Лицом светлая, глаза серые, как дождевые капельки. А главное — руки у неё золотые. Если скалку возьмёт — тесто само песни поёт. Если иглу — вышивка такая получается, что птицы с карниза слетаются поглядеть. Если топор — но это уж редко: топор у неё отцовский, тяжёлый.

Мать её, Марья, с зимы занемогла. Грудь болела, кашель сухой по ночам. Василиса поила её отваром из липового цвета, укрывала тулупом и говорила:

— Маменька, ты лежи. Я сама всё управлю.

А отец Илья ушёл с обозом в дальний город — железо продавать. Да так и не вернулся ни через месяц, ни через два. Может, задержали дороги, может, другое что. Только жили они втроём: Василиса, мать да младший брат Егорка.

Егорке шёл седьмой год. Он был маленький, веснушчатый, лобастый. Любил бегать босиком по лужам, ловить лягушек и задавать такие вопросы, на которые и бабка-травница ответа не знала.

— Вася, а почему небо синее? — спрашивал он, сидя на завалинке.

— Потому что, — отвечала Василиса, мешая тесто в квашне.

— А кто его синим сделал?

— Бог, наверное.

— А Кощей Бога боится?

Василиса вздыхала. В деревне любили по вечерам страшные сказки рассказывать. Про Кощея, который крадёт солнце, про Вихря Сыра Земля, который уносит непослушных детей в своё чрево студёное. Егорка слушал — и боялся, и не мог оторваться.

— Кощей никого не боится, — строго сказала Василиса. — А ты бойся печку горячую да крапиву. Иди лучше морковку из погреба принеси, пироги будем с морковкой печь.

Егорка кубарем скатился в погреб.

А на дворе стоял конец апреля. Снег уже сошёл, только на северной стороне крыш ещё лежали грязные клочья. Берёзы в лесу набухали почками. Речка Заречная проснулась, но ещё не разлилась — ждала тёплых дождей. Василиса любила это время. Воздух пахнет прелыми листьями, дымком, первым мхом. Грачи прилетели и устроили гомон в старых вётлах.

— Тётушка Марфа! — крикнула Василиса через плетень. — У вас соль не осталась? Моя-то кончилась.

Тётушка Марфа, бабка крутая — вся в морщинах, как печёное яблоко, — высунулась из калитки:

— А пироги печь собралась? Ох и добрая у тебя стряпня, Василисушка. На, держи щепотку. Только ты смотри — в лесу нынче неспокойно. Филин днём ухал. К худу.

— Да какой теперь лес? — улыбнулась Василиса. — Вон почки распускаются. Весна же.

— В апреле, милая, Кощей силу набирает, — шепнула Марфа и перекрестилась. — Меж зимой и летом его время. Как земля сырая — он и ползает под ней.

Василиса только отмахнулась. Она больше боялась, что мука заканчивается, а мать кашляет.

Дом у них был рубленый, в три окна. Печь русская, добрая, изразцы синие. Василиса сама их мыла золой до блеска. В углу — божница с иконой Николая Угодника. На полке — глиняные горшки, деревянные ложки (пять штук, одна отцовская, большая). В сенях — дрова, лук в косах, банные веники.

Мать лежала на полатях, укрытая овчиной. Она была бледная, губы сухие.

— Мам, — сказала Василиса, входя с миской теста. — Я пирогов напеку, ты поешь, силы вернутся.

Марья улыбнулась слабо:

— Ты у меня умница. Только Егорку береги. Он у нас непоседа.

— А куда он денется? — засмеялась Василиса. — Рядом, под окном.

Она поставила пироги в печь. Тесто взошло румяное, дух пошёл такой, что соседский пёс Бровко прибежал под окно и заскулил.

— Будет тебе, — бросила ему Василиса корочку.

И тут всё и случилось.

Глава вторая, про Вихрь Сыра Земля и как он унёс Егорку

В полдень небо начало меняться.

Сначала просто подул ветер. Нормальный такой ветер, с лугов. Потом он стал холоднее — не как весенний, а как в ноябре, сырой, колючий. Василиса выглянула в окошко. Берёзы гнулись до земли. Птицы смолкли.

— Василиса… — позвала мать с полатей. — Закрой ставни.

— Сейчас, маменька.

Она выбежала во двор. Егорка сидел на крыльце, лущил прошлогодний горох из стручка и напевал что-то про воробья.

— Егорка, в дом! Живо!

— А что? — Он поднял на неё свои огромные серые глаза. — Дождь?

Но дождя не было. Было что-то другое. На северной стороне неба встала чёрная стена. Не туча — стена. Она двигалась. И в ней, внутри, мерцали фиолетовые прожилки, как сухие молнии.

— Беги! — закричала Василиса.

Она схватила брата за рукав, дёрнула к двери. Но не успели они перешагнуть порог — как стена накрыла деревню.

Свет погас. Не сумерки — тьма плотная, как в погребе. Ветер завыл на все голоса: басом, фальцетом, и вдруг — тонко-тонко, как дитя плачет.

— Вася! — заорал Егорка, и Василиса почувствовала, как его рука выскальзывает из её ладони.

— Держись!

Она пыталась ухватить его за пояс, но ветер был сильнее. Он не просто дул — он имел форму. Василиса вдруг увидела в черноте огромный силуэт: вращающаяся воронка, из которой торчат костяные лопасти, а в середине — два зелёных глаза. Глаза без зрачков, как у рыбы.

— Вихрь Сыра Земля! — прошептала Василиса.

Точно. Бабка Марфа рассказывала: есть у Кощея слуга — вихрь. Он рождается из мокрой земли на повороте зимы к лету. Он никого не убивает, нет. Он забирает тепло. И всё, чего коснётся, становится льдом.

И правда: крыши домов покрылись инеем. Лужа перед крыльцом превратилась в ледяную корку. Древесина заскрипела — так скрипят деревья в тридцатиградусный мороз.

А Егорка уже парил в воздухе. Его оторвало от земли. Он болтал ногами, лицо у него было белое-белое, рот открыт, но крика не слышно — ветер съел звук.

— Не-ет! — закричала Василиса.

Она прыгнула. Вцепилась в братову пятку. Её саму подняло в воздух. Вихрь загудел громче, недовольно. На секунду Василиса увидела деревню сверху: покосившиеся заборы, чёрные окна, собака Бровко, прижатая к земле, и мать, которая вывалилась из двери в одной рубахе.

— Васька! — прохрипела мать, и это было последнее слово, которое услышала Василиса от земли.

Потом их затянуло внутрь воронки.

Там было холодно. Не просто холодно — студёно до костей, так что зубы ломило. Василиса прижала брата к себе. Егорка трясся мелко-мелко, как осиновый лист. Вихрь нёс их через лес, через болото, и всё, что Василиса видела — мелькающие внизу верхушки сосен, потом чёрную гладь, потом снова лес. Она считала про себя. Раз. Два. Три. Сто. Двести. На трёхсотом счёте силы кончились, и она потеряла сознание.

Очнулась на земле.

Сыро, холодно. В носу запах плесени и гнилой листвы. Василиса открыла глаза. Над ней — не небо. Потолок. Каменный, низкий, с него капает. Она лежала в какой-то яме или подземелье. Рядом — Егорка. Живой, целый, но очень бледный, губы синие.

— Егорка… — прошептала она. — Ты как?

Он открыл глаза. В них стояли слёзы.

— Вася, я хочу домой.

— Домой вернёмся, — твёрдо сказала Василиса. — Только надо понять, где мы.

Она села. Вокруг — сырой камень. Ни одного окна. В углу — груда соломы, на ней какой-то меховой лоскут. И больше ничего. Ни двери, ни лестницы. Глухая каменная нора.

— Где Вихрь? — спросил Егорка, шмыгая носом.

— Улетел, наверное. Или хозяину докладывает.

— Хозяину? — Егорка побледнел ещё больше. — Кощею?

— Молчи пока, — велела Василиса. — Давай руки греть.

Она дула ему на ладошки, растирала пальцы. Егоркины руки были холодные, как голыши в ручье. Но постепенно отогрелись.

Василиса осмотрела нору. Камень-камень-камень. И вдруг заметила: в дальнем углу, у самого пола, если прижаться ухом — слышен слабый ветерок. Значит, есть щель. А где щель — там и выход.

— Егор, держись за мой пояс.

— А ты что?

— Я — буду стену слушать.

Она пошла вдоль стены, прижимаясь ухом. В одном месте камень звучал глухо — значит, за ним пустота. В другом — гулко. Василиса постучала кулаком. Камень отозвался звонче, чем надо.

— Здесь, — сказала она.

И начала пальцами шарить швы. Кладка была старая, кое-где известка выкрошилась. Она просунула два пальца, потянула. Сначала ничего. Потом камень чуть-чуть подался.

— Помогай! — крикнула она Егорке.

Они навалились вдвоём. Камень с глухим стоном вывалился наружу, и открылся лаз. За ним было темно, но пахло не плесенью, а свежей землёй и — странно — мятой.

— Лезь, — сказала Василиса.

— А вдруг там Кощей? — Егорка вжал голову в плечи.

— Сейчас там только мрак. А здесь — каменный мешок. Выбирай.

Егорка полез первым. Василиса — за ним. Лаз был узкий, ползли на животах. Василиса слышала, как Егорка впереди сопит и что-то бормочет — наверное, «Отче наш», которым бабка Марфа их научила на всякий случай.

Через несколько минут лаз кончился, и они вывалились в лес.

Глава третья, где Печь говорит, а Берёза плачет

Лес был странный. Не такой, как в Заречной. Деревья здесь стояли высокие, неохватные, с корнями, которые вылезали из земли, как змеи. Листва — тёмно-зелёная, почти чёрная. Свет пробивался сквозь неё редкими жёлтыми лучами, и в этих лучах кружилась пыльца, похожая на серебряные монетки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.