Солнечный зайчик. Шанс для второй половинки

– Не так. В первую голову – человек.

– Вот тем ты от меня и таких как я и отличаешься. Вы, бля, комсомольцы и коммуняки, которые настоящие, конечно, все, suка, такие. Человек вам suка важен. За то я вас и ненавидел, за то же я вам смертно завидовал и завидую – в вас Бог живёт, в тех, которые настоящие. Ёпта, Юрок, я всё сказал, канай ложись, а не то почикают нас. Не, погоди чуток. На мои похорона может статься, припрётся поп. Такой пузатый, жопа шире плеч, а ростом он с тебя будет. Узнаешь легко: у него на переносице шрам. И пальцы в рыжей шерсти, особенно на правой грабарке. Короче: когда он начнёт гундосить свои молитвы, Христом-богом прошу, Юрок, скрести на руках и ногах пальцы накрест, чтобы его еbuчие заклинания моей душе вреда не нанесли. И если заговорит с тобой, то ты, Юрок, в глаза ему не смотри ни в коем разе! Он гипнозёр, suка, даже цыганок завораживает! Лучше посылай его нахер, типа ты в евоного бога не веришь. А самое верное средство, это сунь руку в карман, да за конец держись, типа все евонные слова тебе до того самого места. Не менжуйся, в натуре, в таком деле оно не западло30. Всё, канай, ложись, а то я и вправду сил лишился. И это, Юрок, потом как-нибудь, помяни меня со своими комсомольцами. Ну, давай, беги!

И Валерка утомлённо закрыл глаза. Видимо длинная речь отняла у него много сил: лицо ещё сильнее осунулось, нос заострился, глаза ещё сильнее ввалились.

Я торопливо вернулся к своей кровати, поставил костыли так же, как они стояли до этого, и забрался под простыню: по жаркому времени года, одеяла лежали на прикроватных тумбочках. Прислушался: не помер ли Валерка? Нет, с противоположного конца палаты доносилось слабое, хриплое дыхание. Любопытно, что после неожиданного разговора, я не чувствовал ни малейшего волнения. Опасность? Да, осознание опасности было, но чисто умственное, не затрагивающее души. Я немного повозился на кровати, устраивая ногу в лубке, и неожиданно уснул. От волнения, наверное. Вскоре меня разбудили, и на каталке отвезли в процедурную. А в процедурной врач на пару с медсестрой, начали делать с ногой нечто очень-очень болезненное. Несмотря на новокаиновую блокаду, я тихонько скулил и плакал, стыдясь своих слёз. Вон, уркаган такие пытки претерпел, а я, комсомолец, на хирургическом столе, при хоть и местной, но анестезии, плачу.

Мне было страшно интересно, что там делают с моей ногой, но врач стоял неудобно, загораживая спиной злосчастную ногу, так что, ничего увидеть не получилось.

– А ты мужик! – уважительно сказал врач, завершив манипуляции, отирая марлевыми салфетками пот с моего лица – Когда правят кости, здоровые мужики воют, а ты только пару раз звуки издал. Силён! Слушай меня внимательно, герой: у тебя простой косой перелом, смещение было совсем незначительным, к тому же, без осколков. Пока полежишь у нас, понаблюдаем тебя, и, если всё будет благополучно, через недельку отпустим домой. Будешь лечиться амбулаторно. Как тебе такой план?

– Отличный план, согласен.

***

Не спится. Вчера почти весь день проспал, а вот наступила ночь, и не спится. Правда, вечером выдали таблетку димедрола, но я не стал её глотать. Обойдусь.

В голову лезут всякие мысли и мыслишки. Сначала путаные, потом лишние стали отсеиваться, и, наконец, во всю ширь возник вопрос: а зачем я, Елена Ивановна оказалась в теле Юрия? Есть ли какая-то цель, или её не было изначально? А может, цель должна появиться в процессе жизни?

Почти все попаданцы, о которых довелось читать мне, ставили себе целью спасение СССР. Были, правда, откровенные жулики, которые с самого начала начинали заколачивать бабло, окучивать баб, и вообще, устраиваться с полным комфортом. Хотя… надо быть откровенным, большинство «спасителей» СССР занимались исключительно тем же самым. Забавно… Многословно порицая хозяев жизни советской империи за привилегии, коррупцию, высокомерие и отрыв от народных масс, попаданцы добивались для себя особых условий, раздавали и принимали взятки, свысока смотрели на простонародье и совершенно не желали быть «с толпой». Их всех угнетала советская идеология, они все возмущались ограничениями советского общества… Они желали выделяться из «безликой массы плохо одетых людей», одеваясь в банальные джинсы, и прочие стандартные тряпки пошива польских и турецких швейных фабрик. Они дружно страдали от того, что советские люди живут «хуже», чем люди на Западе.

Смешные люди! Авторам попаданческих произведений почему-то не приходило в голову, что Советский Союз, в отличие от Запада, поднимал уровень жизни ВСЕХ своих граждан. Уровень жизни высококвалифицированного рабочего или колхозника, отличался от уровня жизни директора завода не в десятки раз, а совсем немного. А повысить свою квалификацию мог любой. Более того: советская система настойчиво требовала от каждого расти в своей профессии. Рабочие, инженеры, администрация и дирекция заводов и фабрик жили в одних домах, одевались в одних магазинах, на зарплату одного порядка. Разница в уровне обеспечения начиналась с уровня райкома крупного города и обкома, но и эта разница была не в несколько порядков, а всего-то в два-три раза. Скажем, если высококвалифицированный рабочий жил в двух-трёхкомнатной квартире, то директор предприятия в своей квартире, полученной по тем же нормам, имел дополнительно отдельную комнату под кабинет, и ни метра больше. А дом председателя колхоза или директора совхоза от домов односельчан не отличался вообще ничем! Да, имелись дачи у академиков и крупных конструкторов, но… вы их сравнивали с загородными домами современных бизнесменов даже средней руки? Не смешно? Или продуктовые пайки начальства – со шпротами, сайрой и колбасой? Точно такие же пайки выдавались и простым работягам, разве что малость пореже. Икра и крабы? А кому они были нужны? Я прекрасно помнила детство, когда нас в детском саду пичкали этими деликатесами, а дети плохо ели – надоело. Я и сейчас икру и крабов не ем.

И вообще, попаданцам, и людям в массе своей как-то не приходило в голову, что СССР они сравнивают только с самыми высокоразвитыми странами мира. А уровень своего достатка – с уровнем жизни привилегированной части населения высокоразвитых стран. Да и вообще, оценивая чужую страну по парадной витрине, по туристическим маршрутам, они сравнивали её с отечественной глубинкой, и сравнение, естественно было не в пользу глубинки. А почему бы, не прогуляться по Гарлему и арабским кварталам Парижа, и делать выводы только после этого?

Но куда важнее вопрос: а я, став попаданцем, хочу ли спасать СССР? Прислушался к себе… Нет, не особенно. СССР развалился в силу коллективного попущения: мы все стали жадными, тупыми и равнодушными. Мы все захотели ходить в ярких тряпках, сладко жрать, ездить на иномарках, и, если всё это за чужой счёт – так пусть будет хуже тому, за чей это счёт. Лоху! Тогда мы не знали, что лохи – это все мы.

Отвратительная, крысиная психология, но к концу восьмидесятых годов, эта крысиная психология, внедрилась в большинство голов моих сограждан. Здесь, в семидесятом году, её ещё нет, хотя кое-где крысиные глазки проглядывают через глаза начальства и интеллигенции.

У меня нет возможности выйти на кремлёвских небожителей, чтобы предупредить их о грядущей катастрофе. Что ещё важнее – я не верю практически никому из высшего слоя Политбюро ЦК КПСС, просто потому что не вижу там большевиков. Есть там социал-демократы, в самом похабном смысле этого слова, есть много селюков31, дорвавшихся до власти, но нет большевиков. У меня нет сил бороться с системой: на службе государства сотни тысяч сотрудников КГБ, и почти поголовно руководство этой конторы – крысы. Крысами стали и многие сотрудники КГБ. Может быть, и есть там достойные люди. Конечно же они есть, и немало, но… не уверен. Не встречал. А крысы сожрут меня, едва я проявлю себя, причём сожрут больно, и будут жрать долго – пока не выведают у меня всё до мельчайших подробностей.

Не хочу такого: если крысы доберутся до моих мозгов, моя страна умрёт гораздо раньше, и не будет у неё никакого второго шанса, что вроде бы забрезжил к двадцатым годам двадцать первого века.

Решено: я тихонько поживу для себя, когда страна начнёт рушиться, уеду куда-нибудь на остров в Эгейском или Адриатическом море. Буду там доживать свой век… как обыкновенная ноурусская крыса, разве что не в Лондоне.

***

Уже к вечеру меня, в изоляторе, пришли проведать мама, отчим и Ленуська. Мама накинулась на меня буквально с порога:

– Ты зачем, кровопивец, в горящий дом полез? А если бы, то бревно тебе на башку сверзилось, ты подумал?

– А чего там думать, я же успел. Да и человека надо было спасать, не бросать же его? Сгорел бы заживо, в самом деле.

– Пусть бы кто другой лез!

– Мамочка, там только Сашка Цаплин был, но он такой здоровенный, в окошко не протиснулся.

– А в дверь?

– Ма, дверь была заблокирована. И вообще, мамуля, как ты можешь говорить, если сама меня учила, как надо правильно поступать.

– Ну, мало ли я глупостей говорю!

И мама обрушила на меня целый водопад обвинений во всех мыслимых и немыслимых грехах, а мне осталось только кивать и покаянно вздыхать. Мало-помалу мама иссякла, я был расцелован, облит слезами и, в конце концов, прощён.

– Ну, как лежится, как отдыхается? – иронически спросил отчим.

Я-то вижу, что за его иронией скрывается нешуточная тревога. Спасибо, батя, твоя поддержка мне очень важна! И я благодарно жму его руку. Глаза отчима влажнеют. Мать молчит, только внимательно рассматривает меня заплаканными глазами. Ленуська выглядывает из-за материнской спины, и помалкивает.

– Извините за беспокойство, мои дорогие и любимые родные. А у меня всё нормально. Доктор сказал, что у меня простой косой перелом, скоро выпустят. Максимум – через неделю.

Отчим откашлялся и сказал явно не то, что собирался:

– Тебе тут ничего не надо, сынок?

– Надо, папа. Сделай мне, пожалуйста, костыль.

– Запросто! А эти чем тебе не нравятся? Вроде бы новые.

– Видишь ли, папа, эти костыли из стальных трубок, а мне хотелось бы полегче, из дюраля. Кроме того, эти костыли подмышку, а я бы хотел с локтевым упором.

– Что это за чудо такое? Никогда не слыхал.

– Ленуська, там на столе лежит тетрадь и карандаш, передай мне пожалуйста!

Сестренка метнулась к столу и передала мне просимое. Я принялся рисовать, попутно поясняя:

– Вот смотри: это телескопическая трубка, для регулировки под рост, а вот тут упор под руку. А вот это упор под локоть. Вот в этом месте трубка должна быть изогнута, ну там определитесь под каким углом: должно быть удобно держать, опираясь стоя. Ручку и локтевой упор лучше обтянуть чем-то упругим, например, пористой резиной.

– Хм… А что, умно придумал. Вот съезжу в Курган, там и сделаю тебе в лучшем виде.

– Ты на заводе будешь делать?

– Нет, на аэродроме, в мастерских, у дядьки твоего, Андрея Ивановича.

– А у них трубогибные станки есть?

– Сынок, это авиация, там есть всё.

– Прекрасно, папа! Тогда сделай ещё костыли, немного другой формы.

И я нарисовал костыль, целиком, согнутый из единой трубки, только внизу имеющий телескопический участок, для регулировки по росту. Уж на костыли-то я насмотрелась после того, как мне в той жизни поменяли коленный сустав. Вот и получается, что по части ультрасовременных для этого времени вспомогательных устройств я большой специалист. Хм… Я там внимательно рассматривала ручные и ножные протезы, так что смогу кое-что подсказать местным эскулапам по части их конструкции.

– Эко как хитро его надо гнуть! – восхитился отец – Ну раз надо, сделаем в лучшем виде. Чем, говоришь, надо обтягивать ручки?

– Чем-то упругим, папа, вроде вспененной резины. Ну, раз будешь делать на аэродроме, то там поспрашивай, что имеется из современных материалов. Я уверен, что тебе подскажут.

– Всё, договорились. Слушай, а ежели ты бы голову сломал, то железный череп себе придумал бы? – засмеялся отчим

– Вова, что за глупые шутки? – возмутилась мама.

– Ма, не сердись, наоборот прекрасно, что папа в хорошем настроении!

– А, – безнадёжно махнула рукой мама – Вам, мужикам, всё хиханьки да хаханьки, а если бы что?

– Ну, Таюша, не видишь, что ли, сынок наш весёлый и бодрый. Вон, костыли новые изобрёл, я завтра к главному инженеру автобазы подойду, он чертежи нарисует, может статься, даже зарегистрирует. У Юрика свой патент на изобретение будет! Не шутка!

– Да на кой ему патент, чёрту колченогому? Костылей с него хватит! Ох, вернёшься, Юрка, я тебя костылём-то отважу по пожарам таскаться! – опять заругалась мама.

Да уж, крутой у матери характер: настоящая сибирячка.

– Как на кой? А в институт будет поступать, там и предъявит. Профессора-то, поди, оценят, какой у нас с тобой умный сынок, Таюшка.

Я ещё раз был расцелован, облит слезами, ещё раз прощён, и родители отправились домой, а Ленуська задержалась.

– Юрочка, ты самый настоящий герой! – восторженно заявила она.

– Ну что ты, Леночка! Ничего особенного, чистый случай.

– Ничего не случай. Юрочка, а я с Генкой поссорилась. Он, дурак, ляпнул, что шитьё не мужское дело. Ну, я ему и врезала.

– Как врезала?

– Да кулаком, прямо под дых, он и скопытился. Хотел мне в ответ треснуть, да Кайрат заступился, и скрутил его.

– Ну, Ленуська, ты вся в мать! Та тоже на драку резкая. Слушай, а может Гендос прав?

– В чём прав?

– Ну… Я шью, вот давеча в горящую избу вошел, осталось только коня на скаку остановить, и совсем бабой стану.

– Юра, всё-то ты шутишь, а дело серьёзное.

– Плюнь и разотри.

– Ага, плюнь! Генка сказал, что из ансамбля уходит, и Олька Чернышевская тоже. Она в Генку втюрилась, и за ним как на прицепе бегает.

– Ленуська, как же так? У тебя с Геной было всё всерьёз.

– Да ну его, кобелину перхотного. Он же за любой юбкой бегает, а я для него как надёжная пристань.

Мдя… Генка действительно кобель ещё тот. В той жизни Ленуська прожила с ним без малого тридцать лет, а он все эти годы не уставал бегать налево. Трижды у них доходило до развода, но каждый раз Ленуська прощала: то ради детей, то ради внуков. Может в этом мире она найдёт мужа получше?

– Ну, смотри сама. Ты знаешь, я всегда на твоей стороне. Слушай, а может, вы ещё помиритесь?

– Не-а. Я другого разглядела, вот уж парень так парень!

– Ну и ладно. Раз уж так складывается, то кем мы заменим Генку и Олю?

– Пфе! Ты знаешь, сколько ребят к нам просится? Но мы возьмём Серёжу Рыжова и Иринку Перепеляк.

– Чем они хороши?

– Серёжка классно поёт. Правда, ни на чём не играет. А у Иринки и голос хороший, правда, негромкий, и она ещё играет на скрипке.

– Ну что, прекрасно! А что говорит Ирина Сергеевна?

– Сказала, что возможно так даже и лучше. Мол, ей неудобно гонять родного племянника.

– Ну и ладно, Ленуська. Репетируйте, тебе я поручаю поддерживать дисциплину в группе, и выполнять все распоряжения Ирины Сергеевны.

***

В больнице, как и обещал Борис Иванович, я отлежал неделю. Ежедневно ко мне приходили посетители, однажды даже пришла Ирина Сергеевна, и только Гена не пришёл ни разу. Неужели он так обиделся на меня из-за плюхи, которую ему отвесила Ленуська? Если так, то тогда и чёрт с ним, с таким обидчивым, хотя… Нет, всё-таки обидно: Бобрик с ним всю жизнь дружил, впрочем, никогда не имел никаких дел, особенно денежных.

С другой стороны, случай с Геной показывает, что моё знание будущего близких мне людей значит немного: в той жизни у Бобрика не было перелома ноги, да и Валерка Иваниенко благополучно сгорел, да так, что от него осталась лишь горстка костей. И Оля Чернышевская тогда не увлекалась Генкой: Бобрик рассказывал, что она всегда водилась парнями старше себя, и к концу десятого класса забеременела от ударника из челябинской группы, которая заезжала с «чёсом» в наш посёлок.

На четвёртый день моего больничного лежания приехал отчим. И привёз пять пар костылей: трое взрослых и двое детских. Тут же, оповещённый персоналом, пришёл врач.

– Ну-ка, Владимир Алексеевич, показывайте, что за чудо-приспособления вы нам привезли?

– Здравствуйте, Борис Иванович! – вставая поприветствовал его отчим – Вот для сына, по его чертежам, сделал новомодные костыли, надо бы испытать.

– А пять пар зачем? У Юрика только две ноги, или я ошибаюсь?

– Остальные для испытаний. Мне Давид Иосифович, наш главный инженер, сказал, что для оформления патента на вот эту пару – отчим подал врачу костыли с локтевым упором, согнутые из цельной трубки, только в нижней части имеющие телескопические удлинители – нужны натурные испытания, вот мы с Юрой и хотим вас просить испытать их и выдать отзыв.

– О, да тут попахивает научной работой? Охотно возьмусь! Но для начала покажите, как пользоваться.

– Давайте мне! – беру пару костылей, регулирую их под свой рост, и делаю несколько шагов по палате.

– Хм… А ведь действительно неплохо! – врач в восторге – Ну-ка, Владимир Алексеевич, дайте попробовать!

Борис Иванович покрутил костыль в руках, так и эдак приладился, попробовал разные регулировки под рост, и, вытянув вперёд одну ногу, резво поскакал по коридору.

– Гениально! – заявил он, вернувшись – Вместе изобрели, или один вы, Владимир Алексеевич?

– Наоборот, один Юра! – счастливо улыбаясь, ответил отчим – Я только прикинул под каким углом гнуть трубку, да ещё пару-тройку мелочей, а всё остальное сын придумал сам.

Врач подошел ко мне и пожал руку:

– Эти твои костыли очень облегчат жизнь многим тысячам людей. Спасибо тебе, Юрий.

Неожиданно для самого себя я покраснел. Проблема плагиата меня не волнует совсем, хотя бы потому, что пять моих инициативных разработок там, в будущем, были украдены канадской фирмой, так что один канадец ответит за других, вот и все дела. А если, паче чаяния, костыли уже запатентованы, то запатентуем наконечники, амортизаторы, форму ручек и упоров… Патентное право – очень хитрая штука, надо только будет подкинуть эти мысли тем, кто будет возиться с патентами.

– Ну, это самое малое, что я могу сделать. – промямлил я в ответ.

– А что, у тебя есть и другие идеи? – сделал стойку Борис Иванович.

– Есть, и немало. – скромно сообщил я – Складные кресла-каталки, носилки-каталки, приспособления для обучения ходьбе…

– Юра, ты это всерьёз? Расскажи, что за приспособления для обучения ходьбе?

– Да всё довольно просто: вот, скажем, здесь в коридоре, под потолком крепим направляющую, типа тавр или двутавр. По направляющей пускаем тележку. К тележке крепим трос с амортизатором, а к нему подвесную систему по типу парашютной. Пациент ногами касается пола, а основную нагрузку принимает на себя подвесная система. Таким образом, люди смогут заново учиться ходить.

– Точно-точно! – загорелся Борис Иванович – Отличная идея! Разве что для спинальников подвесную систему надо проектировать специально. И я даже представляю, как. Юрий, возьмёшь меня в соавторы? На основную идею я не претендую, а вот над разными видами подвесок поработал бы охотно.

– Буду только рад, Борис Иванович. Только если Вы не возражаете, третьим соавтором будет папа, а четвёртым моя сестра Елена. Понимаете, от меня – голая идея и наброски, от Вас создание специализированных приспособлений, от папы детальная проработка и изготовление механической части, а сестра займётся всем, что связано с шитьём. У Ленуськи светлая голова и золотые руки, и Вы, Борис Иванович, ещё не раз в этом убедитесь.

Во время моей речи отчим смотрел на меня с умилением и благодарностью: я нахваливаю Ленуську. Впрочем, Ленуська действительно замечательная девочка и помощи от неё будет очень много.

– И тут неплохо придумано. Согласен. Владимир Алексеевич, а Вы как смотрите на наш общий проект?

– Я, конечно же, полностью согласен, только не выйдет ли ущемления прав Юры?

– Не беспокойся, папа. Посмотри вот с какой точки зрения: во-первых, вы берёте на себя огромную часть работы. Разве тебе не пришлось поломать голову над деталями?

– Ну, мала-мала было.

– А во-вторых: я подросток, и меня может запросто обмануть какой-нибудь взрослый. А с вами двумя поостерегутся связываться.

– Юрий говорит очень дельно. – поддержал меня Борис Иванович – кроме того, если вы сумеете организовать изготовление пробной партии, скажем пять-десять комплектов, то я смогу через наш главк пробить апробацию в сети железнодорожных больниц. А это значит, что справка о внедрении у нас в кармане.

– Если такое дело, то я, конечно же, готов. Надо только прикинуть, на сколько у меня хватит денег.

– О деньгах, Владимир Алексеевич, не беспокойся. У меня имеются кое-какие сбережения. Хотел «Волгу» купить, да потом передумал.

И всё же, какие у нас люди! Недрогнувшей рукой кидают свои сбережения на алтарь помощи больным! Жаркая краска стыда залила моё лицо – какая же я сволочь! Люди живут работают во благо общества, а я позволил себя переформатировать, и думаю только о собственной шкуре. Нет, нужно избавляться от мерзкого мелкособственничества! Решено: все ортопедические приспособления я сделаю бесплатно, а если, паче чаяния за них заплатят – отдам эти деньги на общее дело.

А отец с врачом, не замечая моих терзаний деловито обсуждают как и что они будут делать.

Три оставшихся дня я не вылезал их ординаторской, где с Борисом Ивановичем чертил различное ортопедическое оборудование, известное мне из будущего. Кстати, выяснилось, что знаю я, очень даже немало, всё же опыт двух госпитализаций в хирургических отделениях не пропал даром.

– Чёрт дери! – волнуется Борис Иванович – Все эти приспособления сильно облегчат восстановление пациентов, но скажите, пожалуйста, где их производить???

Мы тогда не знали, что всё решится благополучно, быстро и легко.

***

На второй день после моей выписки из больницы, приехал мамин брат Егор. Приехал он не один, а в компании двух мужчин лет пятидесяти.

– Валерий Константинович Артосов и Петр Петрович Иванов. Главный инженер и главный технолог Омского авиаремонтного завода. – представил их дядя.

– Чем обязаны? – насторожилась мама.

– Дело у нас несложное, и в основном, к Юрию.

– Что не так с Юрием? – ещё сильнее напряглась мама.

– С Юрием всё прекрасно, более того: он может нам помочь в очень важном деле.

– Что за дело?

– Видите ли, друзья мои, – заговорил Валерий Константинович – имеется указание открывать на заводах оборонного значения цеха по производству товаров народного потребления. А судите сами, что может производить авиазавод? Ну не вертолёты же для колхозников, в самом деле.

Все, кроме мамы, охотно засмеялись шутке.

– Вот мы и подумали, а почему бы, не начать производить твои, Юра, костыли? Продукция очень нужная. Очень! Когда в областной клинической больнице и в окружном госпитале узнали о наших планах, нам тут же выдали заявку почти на тысячу комплектов!

– Ничего не получится – покачал я головой – костыли являются медицинской техникой, и вам никто не разрешит её производить без санкции Минздрава, а санкцию они не дадут без всесторонних испытаний. А испытания медтехники проходят лет по десять.

Пока я говорил, выражение лиц взрослых поменялось с иронически-скептического до уважительного. Мужчины переглянулись, и Петр Петрович ответил:

– Вижу, что ты знаешь специфику планирования. Но ничего Юрий, нам врачи сразу же объяснили, как обойти это препятствие. Мы будем выпускать костыли как бытовые приспособления, а для этого, в первый год требуется только ТУ32, ГОСТ33 присваивается позднее. А там и до сертификата Минздрава доживём.

– Если так, то я с соавторами соглашусь. – заявил я.

– А у тебя есть соавторы, Юра? – удивился дядя Егор.

– Есть. Мы придумали целую линейку приспособлений, которые вы вполне можете производить.

– Мы это кто?

– Я, папа, Лена и Борис Иванович Климов, главный врач железнодорожной больницы.

– А Борис Иванович как отнесётся к идее производства ваших приспособлений у нас?

– С восторгом. Мы недавно обсуждали возможность изготовления приспособлений за собственный счёт, а тут вы явились, как добрые ангелы.

– Вот и отлично. – обрадовался Валерий Константинович – А что там у вас ещё имеется?

– Разные виды ортопедических приспособлений, примерно пятнадцать-двадцать видов. Кроме того, можем предложить несколько видов складных детских колясок.

– Поразительно! А что бы вы хотели взамен?

– Сложный вопрос. Хотя… Если вы обеспечите наши две больницы приспособлениями в достаточном количестве, то будем в расчёте.

– Согласен. Ну и премию за разработку мы выделим для всех. А Вы, Владимир Алексеевич, что молчите, получается, что переговоры ведёт самый младший?

– Самый младший у нас Ленуська. – усмехнулся отчим – А Юра у нас мозговой центр. К тому же он до сих пор всё правильно говорил, я полностью согласен. Премию, конечно, хотелось бы побольше, но тут как бы жадиной не прослыть, сами понимаете.