Маятник Судьбы. Осень жизни

9 января 2025 года я попытался сдать фотоаппараты в ремонт. Однако в двух специализированных мастерских мне отказали, сославшись на отсутствие мастера, способного устранить неполадку. В сервисе от магазина «Мир техники», который располагался прямо напротив полиции, дали совет: поискать умельца в универмаге на первом этаже. С этими словами и слабеющей надеждой я направился к маленькому помещению с вывеской «Ремонт цифровой техники». На душе как-то тревожно — особых ожиданий на благополучный исход уже не оставалось. Мастер по имени Михаил оказался мне совершенно незнаком. Я подробно объяснил ему возникшую проблему.

Но едва мой фотоаппарат попал в руки специалиста, как прозвучал неожиданный вопрос:

— А зачем вы хотите его ремонтировать? Он исправен!

Я изумился:

— Как это может быть? Уже шесть дней не могу его включить: объектив выдвигается, но экран не светится, а затем оптика не убирается в исходное положение. И всё это началось после того, как я уронил его на пол…

Мастер спокойно повторил:

— Ещё раз говорю — никакой поломки я не обнаружил. Попробуйте сами.

Я проверил всё до мелочей и даже сделал несколько контрольных снимков. Фотоаппарат работал безупречно — словно надёжные швейцарские часы.

Ошеломлённый чудом, произнёс:

— Ну, вы прямо кудесник, какой‑то, у меня нет слов! Проверьте, пожалуйста, второй прибор — более современный «Никон».

Но, видимо, чудеса на этом закончились. Второй фотоаппарат действительно оказался повреждён: фотообъектив нуждался в замене. Я оставил его у Михаила в надежде, что мастер и его вернёт к жизни. Однако через месяц мне пришлось забрать «Никон» в том же неисправном состоянии. Починить его так и не удалось. Подобных случаев в моей жизни накопилось немало — и в каждом я отчётливо вижу Божие Провидение.

Кстати, если поразмыслить глубже, люди настолько привыкли к обыденным, неброским чудесам, что попросту перестают их замечать. Нас могло бы поразить воскресение четырёхдневного Лазаря — но такое не происходит каждый день. А вот превращение воды в вино или насыщение тысяч людей несколькими хлебами, пожалуй, уже не вызвали бы у современного человека особого изумления. Не видя чуда, мы зачастую перестаём видеть Бога — и это по‑настоящему печально.

Вот ещё один неоднозначный пример. Летом 2025 года родственные друзья привезли мне для бани, целую машину дров — точнее, не дров, а длинных прямоугольных деревянных брусков. Мне с женой предстояло распилить их, уложить в поленницу для просушки и затем использовать по назначению. У нас ещё с советских времён хранилась тяжёлая, но надёжная электропила. Как известно, цепь у таких инструментов со временем изнашивается, «тупится» — и приходится либо точить её у мастеров, либо покупать новую. Последний раз я пошёл по второму пути лет пятнадцать назад. В специализированном магазине мне с трудом подобрали режущую часть с нужным шагом, но она оказалась в полтора раза длиннее. К счастью, продавец согласился переклепать её прямо при мне.

В дальнейшем цепь приходилось неоднократно подтачивать. При последнем визите мастер предупредил:

— Как только затупится в очередной раз, можете уже не приносить. Я не смогу заточить — зубья сносились почти под ноль.

Так пила и лежала в сарае без дела — пока вдруг не потребовалась… Пилить привезённые бруски необходимо, а подходящего инструмента — вроде как и не имелось. Пришлось использовать то, что было под рукой, тупое на тупое… Пока КПД нашего тяжёлого труда не приблизился к нулю. «Всё, приплыли», — промелькнуло у меня в голове.

Я снял цепь и повернулся к супруге:

— Наташ, нервы у меня износились до крайности — прямо как эта цепь… Поэтому именно ты возьми вот это затупившееся и отнеси туда, где смогут наточить.

В душе я ждал упрёков — мол, «ты мужчина, вот и делай сам», — но Наташа ответила совсем иначе:

— А если никто не возьмётся за работу?

Я пожал плечами:

— Тогда заезжай в любой специализированный магазин и попробуй подобрать с продавцом, что‑то подходящее. Главное, чтобы шаг совпадал.

В этот момент я отчётливо осознал, что ставлю перед женой задачу сродни той, что царь из сказки П. П. Ершова «Конёк‑Горбунок» возлагал на Ивана: исполнить почти невыполнимое. Шансы на благополучный исход поездки казались мне ничтожными — не больше одного процента.

Но Наташа не стала спорить или ссориться. Молча села в мою «Мицубиси» и уехала. Примерно через час она вернулась и рассказала:

— Там, где точат, сегодня выходной — воскресенье всё‑таки. Поехала в магазин в районе молокозавода. Продавец долго со мной возился и, наконец, продал цепь со словами: «Если не подойдёт, то больше ничем помочь не могу».

Она протянула мне коробочку с запасной частью. Я тут же бросился к разобранной электропиле. Когда убедился, что цепь подошла идеально — и по шагу, и по длине, — застыл в полном изумлении. Кто‑то, возможно, не увидит в этом ничего необычного. Но я был убеждён: это настоящее чудо. И мысленно поблагодарил Господа за помощь.

Однако, несмотря на такие неординарные события, в сердце оставались сомнения. Не в существовании Триединого Бога — в книгах о Нём, в незыблемой верности их текста. Действительно ли они точно отражают Божественную истину? Возможно, этот скептицизм — отголосок слов древнегреческого мудреца Софокла: «Кого Бог хочет погубить, того он сначала лишает разума». Получается, моя недоверчивость — признак безумия? Я почти убеждён, что это не так. Может быть, разум дан нам именно для осмотрительности — чтобы не верить безоглядно всему невидимому, даже если оно кажется очевидным? Ведь мозг наш затуманен множеством «научных знаний», полученных в школе и институте.

С другой стороны, Библия — это всего лишь книга на бумаге, написанная людьми. Да, священнослужители утверждают, что она создана по Божьему промыслу, но всё же её писали люди — существа, склонные излагать истину на свой лад. Возникает и ещё один вопрос: почему Евангелия были записаны апостолами лишь спустя несколько десятков лет после распятия Христа? Ведь сразу после Вознесения, когда апостолы пребывали вместе с Пресвятой Девой Марией, на них сошёл Дух Святой — казалось бы, самое подходящее время, чтобы запечатлеть земное присутствие Сына Божия. Но этого не произошло. А затем Библия многократно переводилась на разные языки, переписывалась, редактировалась. Кем? Обычными людьми, которых церковь не считает святыми — по крайней мере, большинство из них. И нет никаких свидетельств о том, что они были осенены Духом Божьим в процессе этой работы. Эти размышления не давали мне покоя, заставляя вновь и вновь возвращаться к одному и тому же вопросу: где проходит грань между верой и критическим осмыслением, между доверием к традиции и личной ответственностью за понимание истины?

Позвольте мне привести яркий пример человеческих заблуждений и духовных метаний, уводящих душу в пучину сомнений. В 754 году состоялся Иконоборческий собор — собрание высшего духовенства христианской церкви. Он прошёл во дворце Иерии, на азиатском берегу Босфора, меж древними градами Халкидоном и Хрисополем (ныне — Скутари), по воле императора Византии Константина V. Иконы были осуждены наравне с идолами, а те, кто молился перед ними, подвергались гонениям. Основанием для этого, очевидно, послужила вторая заповедь Господа, переданная через Моисея: «Не сотвори себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, на Земле внизу и в воде ниже Земли».

Прошло тридцать три года — срок, что по странному совпадению равен возрасту Христа перед распятием, — и всё переменилось. VII Вселенский Собор, открывшийся в Софийском храме Никеи 24 сентября 787 года, предал нераскаявшихся иконоборцев анафеме. Так какому же собору должны подчиняться христиане? И там, и там — просвещённые старцы, искренне верующие в Бога и в ту истину, которую они отстаивали. Вспомним слова Иисуса Христа из 18‑й главы Евангелия от Матфея, стих 20: «Ибо, где двое или трое собраны во имя Моё, там Я посреди них». Господь, выходит, явно присутствовал на обоих соборах — но, увы, услышан не был…

Я стою на коленях перед деревянными досками, на которых изображены Святая Троица, Спаситель, Дева Мария, славные Святые отцы… И по завершении молитвы, привычно склонив голову, повторяю завет, данный Самим Господом Моисею: «Не сотвори себе кумира…». Как мне, человеку с двумя высшими светскими образованиями, совместить в сознании эти явные противоречия? Или вот ещё: почти в каждой молитве люди именуют себя рабами Божьими. Я внимательно, как мне кажется, читал «Новый Завет» и нигде не встретил, чтобы Христос прямо говорил, будто мы — рабы. В молитве, которую Он преподал своим ученикам, звучит обращение «Отче наш», а не «господин». Мы — дети Божии. Какой отец рождает детей, чтобы сделать их своими рабами?

Можно ли утверждать, что моя вера недостаточно крепка и глубока из‑за подобных вопросов? У меня нет цели, анализировать каждое сомнение — они имеют место быть, их немало. И всё же я считаю себя убеждённым православным христианином. Но в одном я твёрдо уверен: церковные постулаты должны развиваться вместе с наукой и ростом образованности общества. Наука и религия обязаны идти рука об руку, а не противостоять друг другу. Впрочем, с этим мнением был бы не согласен такой столп христианства, как Иоанн Кронштадтский. В письме к известнейшему химику Дмитрию Ивановичу Менделееву он писал: «Как бы Вы ни опровергали спиритического явления, господин Менделеев, я всё равно буду в них верить, ибо святые божии человеки учили в древние времена, что души умерших людей приходят с того света к боголюбцам и духознатцам. Не трогайте мою веру, родную мать христианской религии! Пусть наука идёт своим путём, а вера — другим!»

Если взглянуть на открытия современной физики — в том числе квантовой, — химии, астрономии глазами образованного дилетанта, то становится ясно: ни одно из них не отрицает возможности существования Бога, а многие даже косвенно её подтверждают. Однако заметен явный перекос в отношениях Церкви и научного мировоззрения: первая с упорством отвергает достижения и выводы второй. Почему так? Не потому ли, что штат священников чрезмерно раздут, а большинство из них живут неплохо и желают жить ещё лучше? Сегодня по всемирной сети блуждает предложение высокопоставленных представителей духовенства собирать с народа «десятину» — десятую часть от прибыли, помимо всех прочих налогов, — «как в стародавние времена». Но разве в те самые «стародавние времена» существовали множество надуманных и обременительных обложений? У народа и без того отнимают далеко не лишнее, не давая ему возможности жить достойно в богатейшей стране.

К тому же, если быть честным, среди нынешних батюшек искренне верующих — малый процент. Гораздо больше тех, кто видит в служении источник дохода. Так за что же им платить? За то, что они просто есть? Чтобы не быть голословным, расскажу о случае, что оставил в душе глубокий след. Случилось это, кажется, в 2005 году — точную дату уже не вспомню. Я решил съездить на малую родину — в деревню Бушариху Тейковского района Ивановской области — на своей машине. Тогда у меня был новенький «Мерседес», седан — автомобиль, что и говорить, не из дешёвых. В поездку я пригласил родную матушку, Александру Яковлевну, и она с радостью согласилась: ведь это и её родные места.

По дороге, не доезжая семи километров до Бушарихи, на берегу реки Нерль расположилось село Кибергино. Там недавно завершили реставрацию храма — и мы, разумеется, решили зайти: помолиться, свечки поставить, ощутить ту особую тишину, что бывает лишь под сводами церкви. Во время молитвы меня вдруг осенило: а почему бы не освятить машину именно здесь, в этом храме, где на погосте покоится мой дед — а может, и не только он? Мысль показалась мне глубокой и символичной: освятить автомобиль в родных местах, на земле предков. Да и цена таинства, рассуждал я, в сельской глубинке наверняка ниже — «богатеньких Буратин» тут единицы.

Заметив в храме нарядного батюшку лет сорока, я подошёл к нему с искренним намерением:

— Освятите, пожалуйста, мою машину. Мы с мамкой из этих мест. Думаю, подобное действо здесь более чем уместно. Вы согласны со мной?

Священник окинул меня оценивающим взглядом и коротко спросил:

— А сколько за это заплатишь?

В кармане у меня, если не считать затрат на бензин, оставалось пятьсот рублей. Я предложил эту сумму. В ответ услышал холодно и резко:

— Это ни о чём. За эти деньги вам никто машину освящать не будет.

От этих слов внутри всё оборвалось. Даже если бы батюшка тут же передумал и предложил провести таинство бесплатно, я бы отказался. Меня оттолкнуло не столько названное число, сколько сама интонация, сам подход — будто речь шла не о духовном действе, а о рядовой услуге с прейскурантом. Отвратило и от этого священника, и от храма начисто. Ну и кто скажет, что это правильно? Разве подобные эпизоды укрепляют в людях веру в Господа, которому должен служить каждый священник?

Вот ещё один показательный случай. 25 февраля 2025 года я приехал в храм в районе ДХЗ — на кроссовере «Мицубиси» — чтобы договориться о венчании со своей верной спутницей жизни. Храм этот мне нравится с момента его возведения: деревянный, рубленый, красивый, будто спрятанный от суеты, но в то же время «в людях». На часах одиннадцать часов утра — а все двери оказались заперты. Ни души на территории, ни у кого спросить, ни к кому обратиться. Лишь стенд с телефоном матушки Надежды. Застать батюшку в храме во внеслужебное время, выходит, практически невозможно. «А как же спасение душ неразумной паствы? — подумалось мне. — Как же возможность исповеди, когда душа этого требует?».

Но это, как говорят в народе, ещё полбеды. Оказалось, что таинство венчания стоит твёрдые пять тысяч рублей. Если с пением местного хора — ещё две тысячи сверху. Забегая вперёд, скажу: в центральном Успенском соборе и так называемой «нижней церкви» расценки те же. То есть кем‑то установлена единая такса за проведение таинства. И «установлена» явно не Господом и не с Его благословения… Конечно, я понимаю: и батюшки с прислугой должны питаться, и здание храма необходимо содержать, поддерживать в порядке, отапливать, ремонтировать, а для всего этого нужны деньги и порой немалые. Но где грань между необходимостью и превращением духовного в товар? Когда молитва становится услугой, а таинство — сделкой, разве не теряется сама суть веры?

Однако подобный «рынок услуг» в церкви отталкивает людей. Мне представляется, что при разговоре о совершении любого таинства речь о твёрдой оплате идти не должна. Вместо прейскуранта — ящик для добровольных пожертвований, на который священник мог бы мягко указать, если зададут вопрос о плате. В итоге, уверен, денег меньше не станет. Сам факт добровольности взывает к совести: кто-то, пытаясь искупить грехи, пожертвует куда больше пяти тысяч, а кто-то, не имея такой возможности, даст совсем немного — но и он не будет лишён возможности участвовать в ритуале, не будет чувствовать себя отлучённым, «живущим во грехе», как жил я с женой ровно пятьдесят лет.

Как бы то ни было, я твёрдо решил принять таинство венчания — супруга оказалась со мной в этом вопросе вполне согласна. Наиболее точно, пожалуй, о венчании сказал святитель Григорий Богослов: «Лучше всего, если Сам Христос присутствует на браке, потому что где Христос, там всё обретает достоинство, и вода претворяется в вино, то есть всё изменяется к лучшему». И последний вопрос, что не даёт мне покоя: должны ли образованный человек и абсолютно неграмотный верить в Бога одинаково, представлять Его и Его творения тождественно? Как ни крути, эти люди не могут осознавать подобные категории одинаково.

Очень характерен один диалог с батюшкой Нестором, которого я попросил консультировать меня при написании книги «Иллюзия смерти». В ней я утверждал, что при мытарствах бесы способны читать все наши мысли, и воспоминания — а потому утаить какой‑либо грех невозможно. Священник решил меня поправить — разговор шёл по телефону, очной встречи, как мне показалось, он избегал:

— При рождении человека Господь даёт ему Ангела‑хранителя, и тот записывает добрые дела на пергаменте. Дьявол же приставляет беса, записывающего все наши грехи. При мытарствах они зачитывают свои записи, и недавно умерший отвечает за каждый плохой поступок, рискуя оказаться в аду.

«Чёрт, видно, дёрнул меня за язык», — подумал я и с иронией спросил:

— А какой пергамент они используют — бересту, папирус или листы формата А4? И пишут они гусиным пером, чернильной ручкой или шариковой?

Батюшка обиделся, бросил трубку и две недели не отвечал на мои звонки…

А мне кажется, что если убрать явную абсурдность из религиозных учений, число верующих могло бы возрасти в разы. Ведь первоисточники писались для дремучего, необразованного человечества — чтобы оно смогло в целом понять и уверовать. Очень точно, на мой взгляд, выразился польский поэт, философ и сатирик Станислав Ежи Лец (1909–1966): «Одни бы хотели понимать то, во что верят, а другие — поверить в то, что понимают». Словно обо мне писалось — и о других, подобных мне, ищущих истину среди застаревших догм. В подтверждение своих мыслей приведу ещё одну цитату — на сей раз французского философа, лютеранского теолога Альберта Швейцера (1875–1965). Она не столь коротка, как те, что я привык использовать, но полностью созвучна моим размышлениям:

«Христианство может стать живой истиной для сменяющих друг друга поколений лишь в том случае, если среди них будут постоянно появляться мыслители, которые, оставаясь в Духе Иисуса, сумеют выразить веру в него в категориях мировоззрения своей эпохи. Становясь традиционной верой, которую люди должны принимать просто как данность, христианство теряет связь с духовной жизнью своего времени и способность принимать новую форму в соответствии с новым мировоззрением. Когда прекращается полемика между традицией и мышлением, страдают христианская истина и христианская правдивость».

И кто может сказать, что он не прав? Разве что человек с закостенелыми взглядами…

Близко мне по духу высказывание французского писателя Оноре де Бальзака (1799–1850): «Сомневаться в Боге — значит верить в него». Вряд ли найдётся хоть один думающий человек, в душе которого не таится ни единого зёрнышка сомнения относительно веры, которую он исповедует. Однако возникает вопрос: можно ли утверждать, что самые рьяные борцы с ересью среди священнослужителей искренне верят в Бога? А если и верят, то в полном ли соответствии с тем, что проповедуют прихожанам? Откуда тогда у некоторых из них предметы роскоши? Разумеется, я не говорю обо всех — это было бы несправедливо.

Почти на пятьсот лет раньше Бальзака итальянский поэт Франческо Петрарка (1304–1374) точно подметил: «В делах спорных суждения различны, но истина всегда одна». Вспомним и «пилатовский вопрос» — «А что такое истина?». От большинства батюшек на него быстрее всего последует краткий ответ: «Истина у нас одна — Христос!». Как хотите, так и понимайте… На мой взгляд, каждому человеку в жизни многократно встречаются личные, сокровенные подтверждения существования Создателя. И не нужно навязывать ему какие‑то «общие, универсальные доказательства» — они не столь важны, как внутренний опыт души. Альберт Швейцер (1875–1965) точно и лаконично выразил и мои собственные мысли: «Мыслящему христианству должно быть предоставлено право на существование среди верующего христианства». Насколько же верно сказано!

Так прав ли я в своих суждениях — или далёк от истины, балансируя на грани? Ведь есть авторитетные теологи, чьи взгляды совсем иные. Но тут вспоминается аллегория английского философа и историка Фрэнсиса Бэкона (1561–1626): «Истина есть дочь времени, а не авторитета». Пройдёт время — и каждому предстоит встреча с неизбежным, с тем страшным и загадочным событием, которое ответит на все основные вопросы. Каждому — отдельно, на понятном ему языке. И ещё один момент хотелось бы отметить в заключение. Не слишком ли много мы, люди, о себе вообразили? Вспомним евангельские слова, которые, по некоторым толкованиям, принадлежат Иисусу Христу: «Каждый волос сочтён на нашей голове, и не упадёт без воли Отца Небесного».

А теперь «включим» логику: Господь создал не только Землю и живущих на ней, но и всё, что мы не в силах охватить воображением — миллиарды вселенных, несчётное количество звёзд и планет. Это предполагает существование триллионов мыслящих существ, в том числе и совершенно непохожих на нас. Попробую провести некую аналогию — возможно, не самую изящную, но наглядную. На человеческом теле обитают миллиарды микробов и бактерий. Мы не считаем их мыслящими особями — нам так удобнее. Но волнует ли нас хоть в малой степени их жизнь и гибель? Вот именно… Почему же Господь должен проявлять к нам, столь малым и зачастую ничтожным, больший интерес? Если включить скромность, на многие вещи придётся смотреть иначе.

Мои высказывания — не неверие, а лишь сомнения, естественные для ищущей души. С другой стороны, именно к людям Господь направил Своего Сына… Получается, что не настолько мы и ничтожны? Не стану утверждать, будто древнегреческий философ и учёный-энциклопедист Аристотель (384–322 гг. до н. э.) говорил обо мне, но его фраза «Сомнение — начало мудрости» кажется мне глубоко верной. А пока, как сказал русский писатель и мыслитель Михаил Михайлович Пришвин (1873–1954): «Иду вперёд силой веры своей в лучшее, а путь расчищаю сомнением».