Маятник Судьбы. Осень жизни

Что делать дальше? Оставить их рядом после выхода на свободу и использовать в своих целях — как я порой делал в следственном изоляторе областного центра? Или предъявить публичную претензию, выгнать с позором из коллектива и, по сути, серьёзно испортить им жизнь? Мы, узкий круг самых доверенных лиц, решили иначе. И тут, пожалуй, прав польский поэт и сатирик Станислав Ежи Лец (1909–1966), утверждавший: «Чаще всего выход там, где вход».

Всех членов фонда я пригласил в сауну при баре «Вега», заранее договорившись с её хозяином. В назначенное время никто не опоздал — отдыхать, ведь не работать. Вызывала некоторое удивление моя просьба к тем, кто «пахал» за нас, пока мы сидели: захватить с собой списки клиентов благотворительного фонда с указанием размера оплаты за защиту и прочие услуги. Пришедшие погреться разделись догола и с улыбками зашли внутрь — в предвкушении пара, водных процедур и приятного общения. Но почти сразу раздались недоумённые возгласы:

— Юрич, а чего в сауне так холодно?

— Зачем мы раздевались вообще?

Я не сдержался и засмеялся — задорно, искренне. Смех мой «заразил» ещё нескольких человек.

Когда все успокоились, я ответил:

— Пригласил я вас, чтобы откровенно поговорить, а не попариться. А разделись вы… дабы при разговоре не имели места микрофоны, скрытые камеры и прочая оперативная атрибутика.

После этих слов сделал многозначительную паузу, внимательно изучая реакцию каждого члена фонда. Чуть дольше взгляд остановился на тех, кто так и не познакомился с тюрьмой. Спокойно, почти бесстрастно, произнес:

— Списки клиентов «Селены» принесли, кого я просил?

— Да, да, принесли, — недружно послышалось в ответ.

Не сдержав язвительной улыбки, потребовал:

— Давайте их сюда.

Когда несколько листочков бумаги, исписанных корявым почерком, оказались у меня в руках, я твёрдо заявил:

— Мы посоветовались между собой и решили, что при фонде останутся только те, кто томился в казематах СИЗО. Остальные с этой минуты — сами по себе.

Для «остальных» это стало настоящим шоком. Кто‑то уже пытался возразить, но я бесцеремонно перебил:

— Честно скажу: кое‑кому мы могли бы жизнь серьёзно испортить, но не хотим. Так что без обид, до свидания.

Все вопросы и возможные аргументы разом отпали. Не зря же говорят: «Знала кошка, чьё мясо съела».

Как ни крути, считать их даже условно «друзьями» не было сил в измученных тюрьмой душах. Оговорюсь: не все наши бывшие коллеги по благотворительности, оставшиеся на свободе, оказались под подозрением. Но по‑другому нельзя. Иначе слишком явным стало бы для кого‑то это самое «подозрение» — на грани серьёзной «предъявы», а этого мы как раз хотели избежать. Английский философ Фрэнсис Бэкон (1561–1626) верно сказал о товариществе: «Дружба удваивает радости и сокращает наполовину горести». Думаю, ни один человек, у кого появились обоснованные подозрения в предательстве друга, при всём желании не сможет изобразить душевную близость. Именно она объединяет три основных принципа мужской дружбы: взаимное доверие, взаимный интерес и взаимовыручку. Об этом я хочу порассуждать подробнее чуть позже.

В подобной ситуации, убеждён, лучше «мягко удалиться», чем «жёстко выяснять» справедливость своих догадок. У людей, покидавших импровизированное собрание, вид оказался весьма удручённый. Они молча натягивали одежду, избегая смотреть друг другу в глаза, — словно стыдились собственной растерянности или вдруг осознали зыбкость того положения, что ещё недавно считали надёжным. Кто‑то неловко зацепил стул, тот скрипнул по полу резким, неприятным звуком — и этот скрип будто подвёл черту под нашей общей историей. «Переживут, привыкнут, — подумалось мне. — Мы не такое пережили…».

Я проводил их взглядом до двери, а потом повернулся к своим побратимам. За стенами сауны медленно сгущались сумерки, окрашивая небо в тускло‑лиловые тона — как будто сама природа напоминала, что после каждой бури наступает затишье. В помещении сразу стало тише, просторнее, будто вместе с ушедшими выветрилось, что‑то лишнее, фальшивое. Оставшиеся «сидельцы» переглянулись. И в этих взглядах читалось многое: облегчение, настороженность, ожидание — и, пожалуй, даже благодарность за то, что решение принято за них. Атмосфера в комнате понемногу менялась: напряжение отпускало, уступая место той самой мужской солидарности, что закалялась не в тёплых кабинетах, а в холодных стенах СИЗО.

В глазах присутствующих читалась усталость, но и решимость. Да, мы потеряли часть команды, но, возможно, именно сейчас обретали что‑то более ценное: чистоту отношений, ясность целей, доверие, которое больше не нужно проверять. Наконец, обратившись к оставшимся бывшим «сидельцам», я сказал:

— Самая неприятная часть нашего разговора осталась позади. Теперь давайте решать: будем продолжать заниматься благотворительной деятельностью в рамках фонда «Селена» или… разбегаемся?

Разговоры, негромко раздававшиеся по поводу ушедших товарищей, сразу умолкли. Затем то один, то другой участник необычного собрания произнёс примерно одно и то же:

— Надо подумать. Так сразу решать нельзя.Тогда я вновь взял инициативу в свои руки и резюмировал:

— Хорошо. Тогда попросим управляющего Калошина наметить какой‑то день. Всех заинтересованных лиц оповестить. Соберёмся в офисе, не спеша каждый выступит, скажет своё мнение, и большинством голосов решим.

Игорь затягивать с этим делом не стал. Дня через три все сидели на своих привычных местах в родном офисе на улице Ленина. Десять крепких мужчин, проверенных жёсткими условиями следственного изолятора, растерянно смотрели друг на друга, не решаясь высказаться первыми. В воздухе висело напряжение — словно каждый взвешивал слова, боясь нарушить хрупкое равновесие. Кто‑то, наконец, выкрикнул:

— Управляющий нас собрал. Пусть он первым и выскажется.

Калошин спорить не стал. Он зачем‑то поднялся со стула, хотя вокруг сидели самые близкие люди, и произнёс:

— Мы столько помогали людям. Всё у нас налажено в плане работы, остались коммерсанты, готовые поддерживать благотворительные акции. Я за то, чтобы продолжить работу в рамках официального фонда «Селена».

По комнате прокатился нестройный гул — очевидно, часть присутствующих придерживалась другого мнения.

Я решил взять слово:

— Братья, мы прошли такой долгий путь вместе — и что? Сейчас разбежимся кто куда? На сегодняшний день всем правоохранительным органам стало абсолютно ясно, что областной общественный благотворительный фонд «Селена» не являлся прикрытием для организованного преступного сообщества. У нас на руках оправдательный приговор суда… Я за то, чтобы продолжить работу.

Но тут же раздались голоса оппонентов. Их аргументы, если обобщить, сводились к следующему:

— Хватит, насиделись мы за эту благотворительность. И фонд наш — как бельмо на глазу у ментов: они от нас не отстанут, пока мы вместе. Устроят опять охоту. А помогать людям можно и в одиночку, без общественных объединений и особой огласки. Да и дружить между собой мы не прекратим…

В памяти невольно всплыли слова христианского богослова, одного из Учителей Церкви IV века, преподобного Ефрема Сирина: «С каким усердием подвизаетесь вы, преуспевая в добродетели, в такой мере враг ваш воспламеняется неистовством, скрытно ставя вам различные сети». Похоже, многие из нас в них и попались…

Споры разгорались всё жарче. Каждый приводил свои доводы, вспоминал пережитое, взвешивал риски. Атмосфера накалялась, но в ней не было злости — лишь усталость, тревога за будущее и желание найти верный путь. В итоге, после довольно темпераментных дебатов, большинством голосов решили фонд закрыть. Клиентов разделить — и попробовать заниматься той же деятельностью, но индивидуально, в соответствии с пожеланиями самих коммерсантов. В том смысле, с кем они хотят сотрудничать, тот и возьмёт шефство над ними. Ведь «насильно мил не будешь».

Ещё в следственном изоляторе я прочитал в религиозной брошюре, что сатане не нравится благодеяние людей, так как оно ведёт к их спасению. Святитель Иоанн Златоуст наставлял:

«Ничто столько не уподобляет нас Богу, как благотворительность».

И ещё:

«Дьявол непрестанно противодействует нашему спасению, сам не получая от этого усердия никакой пользы, но ещё испытывая величайший вред; и однако он одержим таким неистовством, что нередко отваживается даже на невозможные дела, и нападает не только на тех, которых надеется непременно побороть и низвергнуть, но и на тех, которые, вероятно, преодолеют козни его».

Видимо, так оно и есть… Мы переглянулись. В глазах товарищей читалась смесь облегчения и тревоги: выбор сделан, но впереди — новый этап, новые вызовы. Решение моих соратников откровенно расстроило. Мы прошли через такие испытания вместе — и вдруг, под прикрытием хороших слов о дружбе, наступает распад…

Успокаивало лишь одно: оказывать реальную помощь людям можно и без «мощного коллектива за спиной». Было бы желание. «Да и друзья окажут содействие, если что», — думал я, справедливо полагая, что достаточно сделал для их выхода «из плена». Американский философ Ральф Уолдо Эмерсон когда‑то заметил: «Награда за доброе дело — в самом его свершении». Каких-то финансовых трудностей в связи с изменившимися обстоятельствами я не опасался. Был уверен, что смогу зарабатывать и в одиночку. Тем более, в «Селене» я по большому счёту постоянно делился заработками с приятелями, а не они со мной. Не зря советовал мастер афоризмов Станислав Ежи Лец (1909–1966): «Все хотят добра — не отдавайте его». От себя я бы добавил: «Оно не вернётся».

Как бы то ни было, фонд «Селена» прекратил свою деятельность. В душе вдруг всплыли ассоциации с далёким детством — когда мы пытались продолжить дело «Тимура и его команды». Ещё одна связующая ниточка. Мысль, что «добро всегда наказуемо», — моя личная, к святым отцам она отношения не имеет… Мы вроде бы разбежались, но намеревались сохранить товарищеские отношения и оказывать содействие друг другу во всех начинаниях. Однако эти планы, как несложно было догадаться, остались нереализованными. Британская писательница Джоан Роулинг точно подметила: «Есть события, пережив которые, нельзя не проникнуться друг к другу симпатией». Мы пережили столько, что, как говорится, «врагу не пожелаешь» ничего подобного. И всё же у меня уже тогда появилось ощущение, что наша взаимовыручка осталась в прошлом. Как ни обидно сие осознавать…

Мне казалось, что члены благотворительной организации в душе считали лучшим выбором несколько отдалиться от меня — чтобы не проснуться однажды снова в тюрьме. Моя персона, очевидно, казалась им токсичной: по общему мнению, правоохранительные органы питали ко мне устойчивую неприязнь. Доля истины в этом, безусловно, присутствовала. Французский писатель Франсуа де Ларошфуко (1613–1680), автор «Максим», писал: «Достойно вести себя, когда судьба благоприятствует, труднее, чем когда она враждебна». Возможно, эта мысль имеет отношение и к нам. Полиция и прокуратура полагали, что я избежал уголовной ответственности благодаря интеллекту, изворотливости и огромному везению. В их глазах я оставался преступником, чьё законное место — за решёткой. «Ату его!» — словно звучало в воздухе.

От отдельных людей в полиции, не желавших участвовать в интригах своего руководства, до меня доходили истории — порой до нелепости забавные, но оттого не менее тревожные. Они приоткрывали завесу над тем, как на самом деле работает система, — и эти откровения заставляли всерьёз задуматься: а так ли однозначна картина, которую рисуют официальные обвинения? В такие моменты особенно остро ощущаешь, как легко репутация превращается в клеймо, а прошлое — в тяжёлые цепи, сковывающие каждый шаг. Но что останется со мной, независимо от решений бывших соратников и отношения властей? Лишь честность перед собой и верность устоявшимся принципам — незыблемый внутренний компас в бушующем море обстоятельств. А пресловутое «отношение властей» ярче всего проявлялось в конкретных, почти гротескных примерах…

Однажды начальник УМВД по Ивановской области, генерал‑майор полиции Александр Забегалов, собрал на совещание всех районных начальников подведомственных ему подразделений. Среди прочих вопросов он озвучил прямое требование — голос его звучал жёстко и непреклонно:

— Поскольку вы все слышали, что «харитоновские бандиты» по воле случая избежали заслуженного наказания и вырвались на свободу, приказываю в течение года всех их «закрыть» за любые правонарушения — даже по линии ПДД. «Земля должна гореть» у них под ногами.

«Оно, конечно, „закрыть за любые правонарушения“ — наверное, формально законно, — размышлял я после этой нерадостной вести. — Лишь бы не начали вновь фабриковать „доказательства“ якобы совершённого мною преступления…»

Так началась игра в прятки — но не детская забава, а напряжённая, изматывающая игра с «правоохранительными органами». Я не собирался менять образ жизни, и открыто демонстрировал, что он далёк от криминального. Однако, как и до ареста, время от времени я начинал ощущать на себе, чей‑то пристальный взгляд — интуиция в этом плане меня никогда не подводила. В круг моего общения всё чаще попадали люди, мягко говоря, излишне любопытные. Личный телефон, похоже, поставили на постоянную «прослушку» — я знал характерные признаки этого оперативного действия. Но вот парадокс: все бывшие заключённые вели себя настолько безупречно, что один из сотрудников ГАИ с досадой докладывал своему руководству:

— Не можем придраться к «харитоновским» даже формально. Административный протокол составить не за что. Машины, на которых они ездят, — чистенькие, блестят, как «кошачьи яйца». Сами водители пристегнуты ремнями безопасности, скоростной режим не нарушают, общественный порядок тоже.

Мне даже стало, немного жаль своих бывших коллег: столько сил приложили, чтобы «поймать в луже рыбу, а её там, оказывается, нет и быть не может». Поведение «преступной группировки» с точки зрения полиции выглядело совершенно нелогичным. Совсем не так должны вести себя обычные бандиты после освобождения из мест лишения свободы — и эта не состыковка словно высвечивала всю абсурдность ситуации холодным, беспощадным светом. Забегая далеко вперёд, отмечу главное: на дворе 2025 год — и ни одного моего задержания больше не случилось. Это, безусловно, справедливо, но не в этом суть. Самое удивительное — я больше не интересен никому из оперативных служб. Как сейчас любят добавлять — «от слова совсем».

Возникает закономерный вопрос: почему? Я отошёл от дел? Изменил образ жизни? Отвечу прямо — нет, нет и ещё раз нет. Правда, сторонюсь любого проявления криминала — но, что примечательно, точно так же, как и раньше. Тогда, когда нас подслушивали, за нами следили, когда против нас одна за другой организовывались провокации. Так в чём же дело? Где «собака порылась»? Ответ прост: непорядочный начальничек, которого я, по сути, взрастил своими руками, — Василий Юрьевич Кунькин — ушёл на пенсию из правоохранительной системы в звании генерала. Не здесь, не в нашей области, а где‑то далеко — на Урале. И до сих пор не могу взять в толк: как его не «разглядели» те, кто продвигал по служебной лестнице и присваивал столь высокое звание?

Впрочем, в своё время я тоже не разглядел… А теперь этот человек, каким‑то образом пробрался на высокую должность в администрации нашего областного центра. Полагаю, немного осмотрится, сблизится с нынешними коррупционерами в погонах — и, возможно, я вновь стану интересен каждой «полицейской собаке». А может… сам окажется там, где так сильно хотел видеть меня. Судьба, она такая — умеет расставлять точки над «i», порой с ироничной точностью.