Бильярдист

Пролог

Май 2017-го года. Сочи. Бильярдный клуб «Абриколь».

Рудин сидел за столиком неподалёку от барной стойки бильярдного клуба и не сводил глаз с наполовину опорожнённой пивной кружки. Со стороны могло показаться, будто он с почти научным вниманием изучает игру света на стекле, высчитывает по рядам пузырьков градус оставшегося хмеля или ищет в янтарной глубине ответы на вечные вопросы. На деле же Алексей не видел ни кружки, ни стойки, ни даже собственного отражения в тёмном зеркале барной панели. Взгляд его ушёл куда-то далеко — туда, где время течёт иначе, не по часам, а по ощущениям. Непонятно отчего, но именно сегодня на него накатила эта тихая, но упрямая волна воспоминаний — будто кто-то тихонько повернул ручку старого приёмника, и сквозь привычный треск будней прорвался знакомый голос из прошлого. Возможно, виной тому было пиво — а это уже четвёртая кружка за час, и хмель мягко подталкивал память, заставляя её ворошить старые страницы. А может, всему виной был этот спокойный весенний вечер за окном: в нём было столько мягкой, чуть ленивой задумчивости, что даже воздух казался пропитанным ностальгией. Да и музыка, льющаяся из динамиков, развешанных по стенам, звучала не как обычный клубный фон, а как ненавязчивый аккомпанемент к чьему-то личному, невысказанному монологу.

Рудин вспоминал, как такими же прекрасными вечерами, много-много лет назад, они со Светой гуляли по улицам Сочи. Тёплый ветер шевелил ей волосы, а они шли, крепко держась за руки, и говорили о чём-то бесконечно романтичном — о том, как будет устроена их жизнь, какие города они ещё увидят, каким вырастет их счастье. Казалось, тогда они были едины в каждом своём помысле, в каждом вздохе. И однажды, прекрасным весенним днём, влюбленные поженились — и в ту минуту искренне верили, что счастливее их нет никого на свете. Потом, конечно, бывали и ссоры, и обиды, и эти нелепые, почти детские «дулись друг на друга». Но разве у кого-то обходится без этого? Сейчас Алексей уже не помнил ни причин тех глупых раздоров, ни даже самих сцен — словно время стёрло их, как стирает мел с доски. А вот самые светлые мгновения их со Светланой жизни сохранились в памяти с поразительной чёткостью, будто случились только вчера. Он прекрасно помнил то непередаваемое, острое счастье, когда родилась первая дочка. И точно такое же, но уже другое, особенное — когда на свет появилась вторая. В памяти бережно хранились все семейные праздники, дни рождения, походы в театр и кино, вылазки на пикники, когда вся семья, смеясь, расстилала плед прямо на траве, и даже самые обычные прогулки по городу — те, где не происходило ничего особенного, но именно в них и пряталось настоящее тепло. Он хранил в душе все дни своего безудержного, почти мальчишеского веселья — и теперь эти воспоминания казались ему чем-то хрупким, как тонкий лёд, который нельзя тревожить резким движением.

И всё же он никак не мог вспомнить, в какой именно момент и по какой причине в их семье начали появляться трещины. Вернее, отчего они появились — это как раз было понятно. Рудин сутками пропадал в бильярдных, стараясь заработать больше для семьи. И ведь получалось! Благодаря своему азартному увлечению он сумел приобрести прекрасную четырёхкомнатную квартиру, новенькую «Тойоту Камри», да и по мелочи накупил столько, что хватило бы на небольшую выставку достижений. Но проблема была, и она выражалась одним словом — алкоголь. Выпивка давно стала частью его ремесла. Сто пятьдесят граммов коньяка перед партией снимали напряжение, делали движения раскованными, а шары, будто сами находили лузы. К тому же слегка «подшофе» он казался соперникам лёгкой добычей — и они охотнее шли на игру. Нужную степень опьянения он умел изобразить с артистизмом опытного актёра.

Однако когда он возвращался домой — зачастую под утро, с крепким запахом спиртного, прилипшим к одежде, как неотвязный спутник, — Светлана казалась отнюдь не в восторге. Раз за разом вспыхивали скандалы, и жена слышать ничего не хотела про «особенности деятельности бильярдиста-каталы». Она никак не могла понять, что именно благодаря этой «работе» семья живёт так неплохо. Правда, везло не всегда. Бывало, конечно, и проигрывал. Непобедимых игроков не существует. И даже у самых удачливых случаются чёрные полосы. Несколько раз проигрыши выходили настолько крупными, что расплатиться, сразу не получалось. Тогда Рудин не появлялся в клубах по нескольку дней — пока не удавалось найти нужную сумму. Точнее, найти того, кто согласится её одолжить. Но долги он всегда отдавал своевременно. Это было делом чести — и, пожалуй, единственной вещью, в которой он не допускал ни малейшей небрежности.

Однажды Алексей пришёл домой даже не слишком поздно — около полуночи. И принёс с собой очень крупный выигрыш: вечер выдался на редкость удачным. Бильярдист, по старой традиции, отметил успех изрядной порцией коньяка, а потом сразу отправился домой — на такси, потому что права у него недавно в очередной раз отобрали за езду в нетрезвом виде. Он пришёл довольный, в отличном настроении, с деньгами в кармане, и думал, что жена обрадуется. Но вместо радости его встретил грандиозный скандал. Потому что была ночь. Потому что он снова пьян. Потому что опять не сможет завтра отвезти её на машине по делам. Потому что «накипело» — и эта простая, горькая правда звучала в каждом её слове. А Рудин так устал от этих ссор. День выдался непростым, хоть и принёс отличный заработок — вот он, в руках, ощутимый, тяжёлый. Но жена кричала, и в этом крике не было ни понимания, ни сочувствия, ни даже попытки услышать его сторону. И он не выдержал. Выругался, резко, горько, и ушёл к старшей сестре — просто чтобы перекантоваться, успокоиться, пожить хоть пару дней в тишине, без вечных упрёков и скандалов.

Сестра Елена после давнего развода с мужем жила одна в небольшой двухкомнатной «хрущёвке» — в той самой, где обои ещё помнили семидесятые, а кухня была ровно такой, чтобы вдвоём не толкаться локтями. И без лишних разговоров пустила к себе брата.

— Конечно, живи, сколько хочешь. Хоть два дня, хоть два года. Меня не стеснишь, да и веселее мне будет, — сказала она просто, без пафоса, как говорят люди, у которых в сердце ещё осталось место для родственной жалости.

Как в воду глядела. И не на два года остался у неё Алексей, а навсегда. Как-то так вышло, что день за днём появлялись денежные клиенты, приходилось катать шары допоздна, и о возвращении в семью думать пока было некогда. Время словно само подкидывало поводы задержаться: то партия не кончалась, то разговор затягивался, то ещё какая-нибудь мелочь цепляла и не отпускала.

Приехал к себе в квартиру лишь через месяц. Утром, пока жена ещё на работе, а девочки — в школе. Купил цветы, торт, на лицо «приклеил» соответствующую улыбку — ту самую, что должна была сказать: «Я всё понял, я исправился, давай начнём сначала». Хотел сделать сюрприз. Но дома его поджидала совсем другая неожиданность. В одной из комнат стояли три большие сумки с его вещами. В ванной не оказалось ни зубной щётки, ни бритвенных принадлежностей. Но самым тихим и беспощадным оказалось другое: совместные фотографии исчезли с привычных мест, словно их и не было никогда.

Вместо улыбки на лице Алексея отразилась растерянность, а следом за ней — тяжёлая, невыносимая грусть, такая густая, что её хотелось стряхнуть, как налипшую грязь. Он посидел немного в прихожей, пытаясь привести мысли в порядок, словно искал в них хоть одну зацепку, которая всё объяснит и вернёт всё на свои места. Потом аккуратно поставил цветы в вазу — будто этим жестом можно сохранить хотя бы видимость того, что всё ещё может быть хорошо, — торт убрал в холодильник, забрал сумки и вызвал такси. Больше он домой не возвращался.

Спустя два месяца они со Светланой развелись — по её инициативе. А ещё через полгода она вышла замуж за какого-то инженера. Наверняка до тошноты правильный и совершенно не пьющий. В этом даже имелась своя горькая ирония: человек, который ни разу не задержится в бильярдной, не закатит глаза от очередного опоздания, не будет оправдываться тем, что «это часть работы». Страдал Алексей года полтора, хотя ни разу самому себе в этом не признавался. Всё же он по-настоящему любил бывшую супругу и долго не хотел осознавать, что его семейное счастье кончилось не с криком и грохотом, а с тихим щелчком — как защёлкивается замок на чужой двери. А потом как-то разом отлегло от сердца. То ли привык, то ли всё же воспринял случившееся как данность, и… успокоился. Несмотря ни на что, он продолжал жить той жизнью, которая ему нравилась: играть в бильярд, «разводить лохов», пить коньяк и общаться с людьми — интересными и разными, шумными и молчаливыми, честными и не очень. А семья… «Что ж, Бог с ней, с семьёй, — думал Алексей, стараясь не замечать, как эта мысль царапает изнутри. — Пусть будут счастливы без меня. Тем более, в довершение всего, подрастающие дочери совершенно перестали с ним общаться. Не иначе, с подачи Светланы. И да Бог ей судья…». Рудин глубоко вздохнул и наконец оторвался от созерцания пивной кружки. Сграбастал её крепкими пальцами, опустошил одним большим глотком и со стуком поставил на стол — будто этим резким движением хотел сбросить с себя остатки воспоминаний.

В следующую секунду к его столику подошёл невысокий худощавый мужчина явно кавказской национальности, в дорогом чёрном костюме-двойке. Отодвинул стул и без приглашения уселся напротив. Высокий лоб, пронзительный взгляд тёмных глаз. Кого-то он Алексею смутно напомнил — то ли кого-то из прошлой жизни, то ли героя старого фильма, где все говорили громко, а решали всё тихо. Пару минут мужчина внимательно разглядывал бильярдиста из-под насупленных бровей, словно пытался прочитать на его лице ответы на вопросы, которые ещё не задал.

— Что-то не помню, чтобы я вас приглашал за мой столик, — первым нарушил молчание Рудин, и в голосе его уже звенела сталь — не показная, а настоящая, выработанная годами, когда слово могло стоить дороже денег.

— А меня приглашать не надо, — с характерным грузинским акцентом заявил незнакомец. — Я сам прихожу и ухожу, когда надо, понял, да?

— Ну, так и давай, уходи, — озлился Алексей.

— Уйду, — неожиданно миролюбиво согласился кавказец. — Денег тебе дам, и уйду. Очень много денег.

Только сейчас Алексей обратил внимание на чёрный дипломат в руках собеседника, на который тот недвусмысленно указал кивком головы.

— Денег? — хмыкнул катала, и в этом хмыканье слышалось больше усталости, чем насмешки. — И за что, если не секрет?

— Какой секрет, да? Ты прошлый год в Нижний Новгород ездил, помнишь?

Ах, вот в чём дело! Рудина передёрнуло. Такое не забудешь.

— Вижу, помнишь. Ну, так ты же сам туда по доброй воле ездил, да? И Гиви, брата моего, бильярд учил, тоже по доброй воле. И брат много денег тебе заплатил. За учёбу. Так ФСБ и скажешь, да?

— В доме твоего брата оружие и наркотики нашли, — выдохнув воздух через нос, чтобы слегка успокоиться, напомнил бильярдист. — Ему и без меня большой срок светит…

— А, что оружие, наркотики, да? Это не его всё, шестеркам его принадлежит. Разболтались совсем. Судья тоже живой человек, от денег не откажется, да?

При этом незнакомец поставил дипломат на пол возле своих ног и слегка подвинул его в сторону Рудина — так, чтобы тот мог его видеть, но не мог не замечать.

— Пошёл вон отсюда, — сквозь зубы выговорил Алексей, наливаясь нешуточной злобой. — Брат твой в подвале меня гнобил и кормил, как собаку. Шестёрки его руку мне сломали. Денег, говоришь, дашь? Пошёл вон!

— Я тебе только один раз ещё скажу, — тоже зло и жёстко прошипел кавказец. — Руку ты сам сломал, да? Когда во дворе нечаянно споткнулся. И сам Гиви учил. Никто тебя не заставлял. В подвале не держал. Так и скажешь. Деньги возьми, да?

Закончив говорить, он резко толкнул ногой чемоданчик, и тот аккуратно подъехал к ботинкам бильярдиста, будто сам просился в руки.

— Пошёл вон отсюда! — в третий раз почти выкрикнул Рудин, вскакивая на ноги. На него стали оборачиваться немногочисленные в этот час посетители — кто с любопытством, кто с опаской, кто просто потому, что тишина вдруг стала слишком громкой.

— Ну, как знаешь, — грузин неторопливо встал, наклонившись с показной небрежностью, взял в руки дипломат.

— Смотри, пожалеешь, да? — процедил он напоследок и вразвалочку направился к выходу, словно весь этот разговор являлся не больше чем мелкой бытовой сделкой, которую не удалось заключить.

Алексей уселся обратно, провёл ладонью по лицу, словно стирая с него следы этого разговора, и сделал знак бармену:

— Коньяку принеси…

«А может, ну его на хрен всё, — мелькнула вдруг после второй рюмки эта скользкая, заманчиво тёплая мыслишка. — Взять „бабки“, изменить показания и свалить куда-нибудь, да хоть за границу. Грузин этот сказал, что деньги очень большие. А если для Гиви „полтинник“ за партию — это так, мелочь, вроде сдачи в магазине, то, может, и правда там сумма такая, что хватит на новую жизнь…». Тут же вспомнился Сашка — его спокойные, чуть сочувствующие глаза и эта его фраза: «Тебя вот спасаю…». «Ведь он действительно меня спас, — продолжал размышлять Алексей, и от этой мысли в груди становилось теснее, будто на неё давила тяжёлая плита вины. — Увидел, узнал кий — и сообщил в ФСБ. Если б не он… Кто знает, может, до сих пор сидел бы я в том подвале у Гиви. Или, что вернее, лежал бы где-нибудь в безымянной яме. Баран неадекватный, этот грузин… Лишь благодаря другу я сейчас жив и на свободе. И как потом пришлось бы смотреть Сашке в глаза? С самим собой, положим, ещё как-нибудь договорился бы, а вот что сказать Сашке? Да нет… Себя-то, и не обманешь. Не стоит разменивать на деньги ни самоуважение, ни уважение друзей».

Он выпил ещё одну рюмку, но закусывать уже не хотелось — еда сейчас казалась такой же лишней, как зонтик в бурю.

— Да вот хрен вам всем до небес! — он со стуком опустил рюмку на стол, едва не разбив хрупкую посудинку, и в этом резком звуке было столько злости, сколько не удавалось собрать за весь вечер. — Хрен вы меня испугаете! И деньги ваши грязные засуньте себе… куда влезут! «Будет сидеть! Я сказал!» — так вроде Высоцкий говаривал в роли Жеглова. Пусть и не про это совсем, но сейчас фраза пришлась в самый раз.

Следующий вечер выдался на редкость удачным. Лохи шли один за другим, будто сами просились на крючок. Ещё только девять вечера, а в кармане уже почти «сотка». И вот — ещё один желающий сыграть на «полтинник». Рудин привычно состроил «пьяное» лицо, оглянулся по сторонам… и весь кураж, весь азарт разом схлынули, как вода сквозь пальцы.

Взгляд зацепился за смутно знакомую спину в чёрном пиджаке. И тотчас пришло узнавание: брат Гиви. А напротив него — двое молодых мужчин в обтягивающих футболках. Руки у обоих — мощные, мускулистые, предплечья густо покрыты наколками, явно тюремными. Славяне, без сомнений. И старательно прячут глаза. Смотрят куда угодно: по сторонам, на собеседника в чёрном, но только не на Рудина. Хотя спинным мозгом он чувствовал: именно о нём сейчас и идёт речь. Или он слишком много о себе возомнил? Думает, что всем в этом зале есть дело именно до него? Когда он разбивал пирамиду, руки заметно тряслись — не от страха, а от той самой внутренней дрожи, когда инстинкт кричит: «Беги!», а гордость требует: «Держи лицо». Но постепенно он «вошёл в игру». Тем более что соперник оказался не таким уж и лохом: не одолеет Алексея, конечно, но попотеть придётся. Азарт потихоньку возвращался, адреналин захлестнул, и Рудин целиком окунулся в свою стихию — туда, где есть только шары, лузы и его собственные точные движения. Закатил удачный шар, распрямился с удовлетворённой полуулыбкой — и тут же краем глаза уловил чьё-то присутствие за спиной. Хотел повернуться, но чьи-то руки, жёсткие, как стальные тиски, ухватили за предплечья и на секунду обездвижили.

— Привет от Гиви, — прошелестел в ухе холодный шёпот.

И — острая, пронзительная боль где-то внизу спины…

Москва, несколькими днями позже.

Павел сидел на жёсткой скамье инкассаторского фургона, уставившись в квадратик бронированного окошка. Смотреть на человека, которого вскоре предстоит убить, а тем более разговаривать с ним, совершенно не хотелось. Фургон неторопливо катил по московским улицам, до назначенного времени в расчётно-кассовом центре оставался ещё час, и Павел, от нечего делать, предавался воспоминаниям — тем самым, от которых обычно старался держаться подальше. Азарт у него ощущался в крови с детства: сначала «камень‑ножницы‑бумага» и фанты, потом карты на деньги. А в пятнадцать лет он впервые шагнул в зал игровых автоматов. Сто рублей в прорезь — и через пару минут уже триста. Потом ещё семьсот пятьдесят на соседнем автомате. Он ушёл с неплохим кушем, и именно тогда азарт впервые показал свои зубы: не как радость от выигрыша, а как обещание, что «в следующий раз точно повезёт». С тех пор он ходил туда почти каждый день. Залы в Ростове стояли на каждом углу, мигали огнями, словно знали, кого именно ждут. И Павел шёл. Выигрыши бывали, но всё чаще деньги улетали в ненасытную пасть автоматов — и очень скоро Павел погряз в долгах.

С возникшей проблемой он разобрался довольно просто — угон дорогого мотоцикла, стоявшего возле супермаркета, показался ему почти гениальным решением. Мотоцикл он продал знакомым байкерам на запчасти. Деньги оказались ещё более лёгкими, чем в тот первый игровой день, но оставленные без присмотра такие дорогие игрушки на улицах попадалось крайне редко. Он продолжал играть в автоматы и «просидел на игровой игле» почти три года. За деньги, которые занял у знакомого бизнесмена и никак не мог отдать, Павла однажды чуть не убили. Спасло то, что его призвали в армию. Молодой человек фактически сбежал от кредиторов. Правда, лишь на год. Оставаться на службу по контракту ему не хотелось: армия не давала того азарта, к которому он уже успел привыкнуть.

Так получилось, что именно в армии Павел и открыл для себя бильярд. Однажды, будучи в наряде, он мыл пол в одной из комнат офицерского собрания — в той самой, где стоял тяжёлый, отполированный до зеркального блеска бильярдный стол. Командир роты, завзятый любитель погонять шары, «умирал» от скуки и от нечего делать предложил бойцу попробовать свои силы. Поначалу у Павла выходило не очень: кий будто жил своей жизнью, шары разлетались не туда, а каждое движение казалось неуклюжим. Но капитан не торопился отпускать парня. Через час он вдруг хмыкнул и заявил, что у бойца наличествует несомненный дар бильярдиста. И с тех пор стал периодически вызывать его — мол, составишь компанию, а заодно и потренируешься. Через пару месяцев Павел и сам начал замечать, что игра даётся ему всё легче. А когда впервые обыграл комроты, в груди вспыхнуло странное, почти забытое чувство — то самое, что он испытывал в игровых залах Ростова: миг, когда удача ложится точно в ладонь. С тех пор он уже не сомневался: бильярд — это его стихия.

Когда демобилизовался, в родной город заглянул лишь на пару дней. Обнялся с родителями, посидел с приятелями за рюмкой водки — и понял: задерживаться нельзя. Не ровен час, отыщут кредиторы и открутят голову за долги и набежавшие за год проценты. Поэтому вскоре он уже ехал в Москву искать счастья. В столице сначала устроился охранником в ЧОП, поначалу на стройку. А через полгода, после курсов и получения удостоверения частного охранника, получил и разрешение на ношение служебного оружия. После этого его взяли сопровождать бронированные машины одной из крупнейших инкассаторских компаний России. На тот момент в компании сложилась любопытная практика: экипаж машины составляли совершенно незнакомые друг с другом люди. Водитель числился в штате самой компании, инкассатор — в банке, который заказывал перевозку, а охранник — в ЧОПе, с которым у корпорации имелся договор. Возможно, делалось это специально, чтобы сотрудники не могли заранее сговориться и провернуть криминальную комбинацию вроде ограбления. При этом вооружён служебным оружием почему-то был только охранник. И однажды эта мера предосторожности сослужила компании очень плохую службу…

График у Павла был удобный: два дня по двенадцать часов, потом два выходных. Жильё — койка в общежитии — фирма предоставляла бесплатно. Выходные он обычно проводил в бильярдных клубах: совершенствовал мастерство и играл на деньги. Не то чтобы удавалось заработать много, но обычно оставался «в плюсе» — пусть и небольшом. Это был хоть какой-то приработок, приятный и привычный. Но однажды всё пошло наперекос. Он проиграл по-крупному — тридцать тысяч рублей, всю свою месячную зарплату. Проиграл какому-то «залётному» игроку, молодому мужику, то ли профессиональному спортсмену, то ли катале. Он допустил нелепую ошибку — и соперник тут же его разгромил. Когда Павел попросил шанс отыграться, «залётный» лишь покачал головой. Павел был уверен: в следующей партии он бы не промахнулся. Он уже раскусил тактику этого типа, просчитал его ходы. Но тот не хотел рисковать. А может, просто не видел в этом смысла: зачем играть с тем, у кого последние деньги?

И снова — долги. На этот раз долги были не страшные — так, мелочь, чтобы дотянуть до следующей зарплаты. Но осадок остался тяжёлый, словно после удара под дых, когда ещё долго не можешь нормально вздохнуть. А через пару недель после того досадного случая к Павлу в бильярдной подошёл незнакомый, на первый взгляд приятный тип. Пригласил поговорить, угостил выпивкой. И за рюмкой хорошей водки сделал шокирующее предложение — ограбить инкассаторский фургон. Сказал, что по достоверной информации через некоторое время из расчётно‑кассового центра одного банка в другой будут перевозить очень крупную сумму наличными — около шестисот миллионов рублей. Перевозить деньги будет машина компании, которая пользуется услугами ЧОПа, где трудится Павел. Благодаря кое‑каким знакомствам собеседник мог договориться, чтобы именно его отправили охранять тот фургон. И если охранник согласится, его доля составит двести миллионов рублей.

Парень мысленно присвистнул. Сумма была такой огромной, что казалась не деньгами, а каким-то абстрактным числом из учебника математики. И всё же он практически уже решил рискнуть. Со слов незнакомца, ему особо и напрягаться-то не придётся — дел на копейку, а барыш на всю оставшуюся жизнь. В строго определённом месте Третьего транспортного кольца (маршрут движения фургона организаторам ограбления, якобы, заранее известен) нужно застрелить инкассатора, затем через переговорное окошко направить оружие на водителя и заставить остановиться у обочины. Как только тот выполнит требование — завалить и его. Там уже будет ждать машина с соучастниками. Вместе они выгрузят деньги из фургона и уедут на «секретную базу». Павел получит свою долю и быстро свалит за границу — ещё до объявления всероссийского розыска. Мол, с такими деньгами и документы сменить, и даже внешность — не проблема. Павел после небольших сомнений и лёгкой борьбы с совестью коротко, почти рывком, кивнул и крепко пожал руку искусителя в знак согласия. Вот только пошевелить мозгами о том, захотят ли с ним бандиты делиться, он не успел… или не захотел. В тот момент сумма затмевала всё: и здравый смысл, и остатки совести, и даже страх.

А сейчас он катил по московским улицам в инкассаторском фургоне вместе с двумя людьми, которых собирался лишить жизни. И жалости в душе почти не ощущалось. «Хорошо всё-таки, что увидел их сегодня впервые, — мелькнуло в голове. — Убивать постоянных напарников не в пример труднее».

— Николай, поверни вон за то здание, — наклонился к переговорному окошку инкассатор.

— Отлить надо. Не на обочине же.

— Ладно, — нехотя протянул водитель. — Время позволяет.

Павел по-прежнему смотрел в окно, стараясь ни о чём не думать. По пустынной в ночное время улице медленно шёл какой-то прилично одетый мужчина. Машина обогнала его, и охранник вдруг замер, не веря глазам. Не может быть! Тот самый «залётный» бильярдист, что обыграл его на тридцать тысяч. «Вот это удача!» — пронеслось в голове, и мгновенная, неуправляемая ярость горячей волной ударила в виски. Павел ни секунды не раздумывал. «Семь бед — один ответ», — прошептал он про себя, будто этим старым присловьем можно было оправдать всё, что сейчас произойдёт. Через час с небольшим ему предстояло расправиться с инкассатором и водителем. Но сначала он прикончит этого недоумка.

Из остановившейся за углом здания машины Павел выскочил на улицу вслед за инкассатором.

— Покурю, — коротко бросил водителю и почти бегом рванул на главную улицу. Потом перешёл на быстрый шаг — чтобы не спугнуть, не дать жертве шанса сорваться с крючка. Он двигался целенаправленно, как хищник, который наконец-то настиг свою добычу. Остановился напротив, прямо посреди тротуара, перекрыв путь.