Маятник Судьбы

Эти записи сделаны в карцере СИЗО № 1 города Иваново о реальных случаях из моей очень интересной жизни…. При дальнейшем редактировании, уже на воле, добавлялись новые сюжеты, «расширялись» старые.

Пролог

Холодный карцер Ивановского следственного изолятора… На каменных толстых стенах всюду видны капли конденсата. Словно сам камень льет слезы по своим пленникам день и ночь, независимо от времени года. Большая часть камеры находится под землей по самые окна; они вместо стекла закрыты полупрозрачным целлофаном. Вечное царство холода и сырости, в которое так неожиданно забросила меня судьба. Я старался обогреть его, цепляясь своей памятью за то далекое, невозвратное, но такое теплое прошлое. Сидел на деревянном настиле, заменяющем кровать, на коленях – новая общая тетрадь, в правой руке ручка. Хотел описать свою жизнь и не знал, с чего начать. Мысль летала от одного фрагмента памяти к другому и не могла ни за что зацепиться. Оказалось не так просто выбрать событие, связанное невидимой нитью со всеми другими эпизодами, все равно, что начать жизнь с чистого листа.

Свой день рождения в далеком тысяча девятьсот пятьдесят пятом году тридцатого июня я не помню, как и абсолютное большинство людей, живущих на Земле. Хотя, оказывается, есть и такие уникумы, чья память начинается прямо с момента появления на свет – читал о них в интернете. Итак, с чего начать свой рассказ? Пожалуй, начну с исповеди батюшке Владиславу в храме села Горки, расположенном километрах в десяти от родного города Кинешмы. Ведь это таинство вольно или невольно заставляет вспомнить все повороты своей судьбы, порой довольно крутые, да и чего греха таить не всегда беспорочные…

Главной достопримечательностью этого храма, безусловно, является икона Божией Матери «Всех скорбящих радость». История ее появления здесь просто поражает воображение. Она до Великой Отечественной войны, находилась в церкви села Велизанец Кинешемского района, и была очень почитаема местными жителями. Но перед самым началом всемирной бойни храм загорелся, как знак приближающейся большой беды. Причина пожара осталась неизвестной, несмотря на то, что селяне, живущие неподалеку, прибежали довольно быстро. Однако и огонь времени зря не терял, набрал устрашающую силу «в мгновение ока». Внутри любого даже каменного здания имеется немало деревянных предметов, к тому же старых и сухих, как и висящие на стенах иконы. Местные жители переговаривались между собой, время от времени крестя лбы, но каких-то активных действий по усмирению огненной стихии не предпринимали. Откуда-то появился очень смелый местный подросток четырнадцати лет по имени Валентин.

При нем оказался топор, и он через церковное окно проник вовнутрь, так как сама дверь была объята пламенем. Самая ценная и большая икона, ради которой юноша рисковал своей жизнью в проем окна, естественно, не помещалась. На ум пришло единственное верное решение. Всенародную любимицу подросток аккуратно разрубил на три части и вытащил их по одной через то же оконце. Следом вылез сам. Взрослые не решились на то, что сделал, по сути, ребенок! Поскольку церковь сгорела почти дотла, стояли только закопченные каменные стены, икону через пару дней после пожара решили везти на телеге с запряженной лошадью в храм села Горки, примерно за десять километров. Однако кобыла шла почему-то очень неохотно. А недалеко от конечного места на переправе через маленькую речку повозка вообще встала, и как ни погонял извозчик свою «тягловую силу», она не реагировала. Священник, служитель местной церкви «Введения во храм Пресвятой Богородицы», передвигаясь на коленях по земле к мосту, умолял икону войти к нему в обитель. И Господь услышал… Вдруг лошадь без понуканий тронулась, и образ «Всех скорбящих радость» обрел новое место «жительства»… Много времени прошло с тех пор, немало священнослужителей сменилось в Горках, а в описываемый мною период исправно нес службу уважаемый всеми прихожанами батюшка Владислав.

Он примерно моих лет, а мне тогда было где – то сорок пять годков. Да, да, именно в этом возрасте я исповедался впервые. Естественно готовился к этому таинству заранее, но не молитвы читал подобающие, а пытался достать из закоулков памяти различные моменты беспокойной, да и беспорядочной порой жизни, где двигался в разрез со своей покладистой совестью. Хорошо помню, как дорогой в машине, сидя за рулем, пытался вспомнить свои явные грехи и не мог сделать это – одни «заслуги» и «благодеяния» перед Богом и людьми приходили на ум. Одному помог, другому подсказал, а третьего даже наказал физически, но за дело, не для его унижения. Да и животных всех люблю, никого не обижаю… У подножия храма возникла крамольная мысль: «удивлю сейчас батюшку своей «святостью»; таких честных, принципиальных и добрых людей он, наверное, еще не встречал».

Кстати сказать, само желание прикоснуться к этому таинству возникло у меня, только ради того, чтобы потом причаститься. Слышал я, что данное таинство периодически должен делать всякий человек, считающий себя православным христианином. А батюшка строг был, и все ритуалы соблюдал так, как предписывали правила богослужения. Не всякого, да и не сразу допускал до причастия. Обязательным условием было внимательно прослушать молебен от начала до конца, потом исповедаться с полной искренностью… В общем на службу, которая проходила в этот день с утра, я немного опоздал, но отстоял ее полностью, как и потом небольшую очередь на исповедь.

– Ну, сын мой, начинай рассказывать о грехах своих, – обратился ко мне священник голосом скорее сочувствующим, чем осуждающим.

А я… не знал, с чего и начать. Образовалась неловкая заминка, и батюшка стал подсказывать, перебирая обычные наши пороки, на которые мы в обыденной жизни и внимания то не обращаем: «…каверзные помышления, объядение, пьянство, сквернословие…». Однако вскоре на ум пришли подобные примеры из моей жизни… и, наконец, я начал вещать. Не зря народ говорит – лиха беда начало. Грехи вспоминались и вспоминались, и казалось, им не будет конца ….

Возникло ощущение загубленной души, неожиданно из глаз обильно полились слезы сожаления и раскаяния, говорить становилось все тяжелее и тяжелее…. Всхлипывая, я обратился к отцу Владиславу:

– Сегодня не могу исповедоваться, давайте, приду к вам потом, в другой день.

Однако батюшка заверил, что именно так и должно происходить покаяние и потребовал продолжать. Короче, причащать в этот день он меня отказался, слишком тяжкий груз я пытался скинуть зараз и, выйдя из храма, почувствовал не облегчение, как обычно говорят в подобных случаях прихожане, а наоборот, огромную тяжесть на душе; я словно ощущал – хуже меня в этом мире человека просто не существовало. Резкое разочарование в самом себе переживал как непоправимую трагедию. Мысли лихорадочно крутились в голове, изворотливый ум, ранее неоднократно спасающий казалось бы из безнадежных ситуаций, не находил никакого выхода. Думаю, исповедь не списывает с человека его грехи, а заставляет их увидеть. И далеко не всем сие зрелище доставляет истинную радость…

Забегая вперед, могу подобное сказать и о своих карцерных записях: имел намерение описать геройские подвиги почти сверхчеловека. А когда в дальнейшем перечитывал и редактировал написанное, понял что геройского ничего и не сделал. Тысячу раз можно, оказывается, поступить иначе, но изменить уже ничего нельзя, и в своем повествовании буду максимально придерживаться пусть горькой, но исповедальной правды….

Иногда я задумывался, почему, когда размышляешь о своей жизни в прошлом, вспоминаются именно эти моменты, а не другие, порой более яркие и интересные. И именно в этой последовательности, а не в хронологическом порядке. Мне кажется, что каждое событие сегодняшнего дня связано невидимой ниточкой через нас с конкретным событием в прошлом, поэтому память так избирательна. Порой эта связь очевидна, а иногда практически не видна. Попробую провести некие параллели между свежими событиями и далекими в своих рассказах о студенческих и детских годах…

Глава 1. Эх, детство – время золотое

Мой отец, Юрий Логинович, трудился с пятнадцати лет. Шла война, и он как мог, помогал своим родителям. Семья у них была не маленькая, более десяти человек, правда, в те времена это считалось обычным явлением. Лично я знал только свою бабушку Орину, мать моего отца, и его родную сестру Екатерину. Она жила с мужем Анатолием и сыном Владимиром – моим погодком, в поселке Нерль. Наше семейство переехало сюда из деревни Бушарихи, расположенной в десяти километрах от него, когда мне исполнилось три года. Причем поселились мы в новеньком рубленом хоть и небольшом, но своем доме, который построил мой отец практически собственноручно. После рождения меня и младшего брата Виктора жить в одной комнате в деревеньке с бабулькой стало тесновато. Вот родитель и решил несколько улучшить жилищные условия своих близких.

Рабочий поселок состоял из частных в основном деревянных одноэтажных домов. Правда, ближе к центру стояли и несколько «казенных» двухуровневых каменных зданий. «Казенными» их называли потому, что они принадлежали толи ткацким фабрикам, коих имелось целых две, толи государству. Всего проживало около двух тысяч человек, в основном рабочих фабрик и МТС. Последняя аббревиатура обозначает машинно – тракторную станцию, которая обслуживала техникой местные колхозы. В центре поселка находился промтоварный магазин, где можно купить почти любую вещь для дома и хозяйства. Продовольственные лавки с нехитрыми продуктами разбросаны по разным частям Нерли для удобства проживающих здесь граждан Великой страны. Такое странное название селения имеет явно мордовские корни. Кстати сказать, в трех километрах от поселка протекает одноименная речка. Со всех сторон поселок окружен смешанными лесами, в коих прячутся и редко встречающиеся дикие животные, и небольшие деревеньки. Обычная российская глубинка…

Бабушка Орина, мать отца, меня открыто не любила и, надо признать, для этого имелись существенные причины…. Некоторое время она жила с нами в одном доме, построенном ее сыном на месте старого развалившегося семейного жилища. Человеком она казалась верующим: хорошо помню, как по утрам и вечерам читала молитвы перед небольшими деревянными иконами. При этом стояла с очень строгим и сосредоточенным взглядом, обращенным в молитвенник, и что-то тихонько бормотала про себя. Наше присутствие ее никогда не смущало… Родительский дом имел всего одну комнату, она же являлась и спальней. Правда, имелась еще маленькая кухонька, основную площадь которой занимала большая кирпичная печь, покрашенная белой известью, с лежаком. На нем любила спать бабушка. Как раз на кухне в углу и стояли эти иконки под самым потолком на деревянной полочке, которую заботливый сын специально соорудил для своей родительницы. Если говорить о вере моего отца и выразиться максимально деликатно, то сам он крестик под рубашкой никогда не носил. По крайней мере, я не ни разу видел…

Имелся, конечно, и большой не отапливаемый двор, пристроенный к дому сзади, в нем обитали куры во главе с красивым и крикливым петухом. Другой домашней живности я как-то не помню, если конечно не считать собаки, проживающей на улице в конуре и независимого и свободного красивого кота. Особей женского пола мать не воспринимала – «наплодят котят, а топить в воде некому, все жалостливые»… А справа к дому примыкала терраса, в которой тоже не отапливалось, зато стоял большой старинный сундук. В нем хранилось «ненужное барахло», то самое, что жалко выбрасывать. Вдруг когда-нибудь для каких-то целей и понадобится. Однако и я любил в нем порыться, по сути, втайне от родителей. Правда, вряд ли бы они меня отругали, если бы даже застукали за этим занятием. Старинные платья, мужские пальто, непонятные предметы, назначение которых порой неочевидно, старые фотографии в рамках под стеклом, безусловно, казались интересными подрастающему и любопытному отроку.

Учиться меня определили с семи лет в местную старую деревянную школу в два этажа. Правда, в ней находились ученики до четвертого класса, а затем всех переводили в другое учебное заведение, расположенное в центре селения. То здание больше по размерам и сложено из красного кирпича. Именно отсюда десятиклассников направляли в самостоятельную как правило рабочую жизнь… Как и везде по огромной стране существовали детские патриотические общественные организации. Вместе с другими одноклассниками в третьем классе меня приняли в пионеры. В советских школах данное значимое событие происходило при достижении девяти-десяти лет. И неокрепшим детским душам открыто и навязчиво прививался атеизм. Только за это с высоты прожитых лет я имею право не очень любить советскую идеологию. Зато тогда с засоренными мозгами придя домой из школы по зиме, и, видя, что никого нет дома, я забрал все иконы бабушки, шесть или семь штук. Как помню, они небольшого размера, на вид довольно старые. Я вынес их на улицу и положил в снег на большак, как тогда называли проселочные дороги. Проезжающий гусеничный трактор раздавил иконки на мелкие кусочки. Кстати сказать, водитель трактора их, наверное, не видел, ведь сверху я иконки присыпал снежком. Самое обидное для матери отца оказалось то, что меня за это не наказали, вообще никак, сам не знаю почему….

Удивительно, но в настоящее время я сам стал реально верующим человеком. Часто приходилось слышать вопрос, что же подвигло меня к вере в Бога. А как не уверовать в тех условиях, ставшим образом жизни, когда ты один в четырех каменных стенах, без крошки пищи в желудке? В карцерах я принципиально не кушал, только пил воду из крана. Если не верить органам чувств и зрения, а просто знать, что рядом находится невидимый Ангел-хранитель и даже… сам Господь, то все невзгоды переносятся значительно легче. Вера помогает принять и очевидную несправедливость обвинения. Беззаконие не кажется таким обидным и незаслуженным. Конечно, можно взывать к Небесам: « За что Ты со мной так, я же не виноват?», тогда злоба реально наполнит сердце. Вся суть, мне кажется, в правильной постановке вопроса, тогда получишь и правильный ответ. Если спросить: «Ради чего мне посылаются такие скорби? Какое благодеяние через них ты уготовил мне, Господи?». Тогда ответ придет сам собой – «Ради того, чтобы уверовал и не потерял то, что для тебя назначено Отцом Небесным». Впрочем, веру в Бога навязывать никому нельзя, это дело каждого – верить, не верить…

Как все рабочие люди отец любил выпить, в свободное от работы время. Но маме это все равно не нравилось, как любой другой женщине и он, не желая ее обижать лишний раз и выслушивать упреки, искал «нестандартные» пути удовлетворения своей жажды. За десять километров от поселка, в небольшой деревушке Бушариха, где я и родился, проживала моя бабушка, которую я упоминал чуть ранее, по линии матери Прасковья Павловна – женщина пожилая, но с трезвым мышлением и хорошим чувством юмора. Кстати сказать, с этой прародительницей мне реально повезло – она любила меня так, как только может любить бабушка и никто другой.

Как то под Новый год глава нашего семейства предложил мне съездить с ним на лыжах в лес за елкой. Я, не понимая коварного замысла, конечно, согласился. Надо сказать, что этот праздник для меня являлся самым главным. Нарядная елка дома, обязательные подарки для детей придавали этому событию особенную значимость. Прекрасное настроение появлялось уже в преддверии праздника. А мой день рождения, например, никогда вроде и не отмечали. Даже вообще забывали порой, все члены семьи, включая и меня самого. Кстати сказать, по прошествии лет я думаю это правильное отношение к данному событию. Может быть, следует отмечать какие-то «круглые даты» – юбилеи, не более того.

В тот зимний, морозный день мы долго бродили по волшебному лесу. Огромные березы, сосны и ели стояли украшенные снеговыми шапками в какой-то чарующей тишине, присущей только глухой чащобе. Через кроны деревьев еле пробивался свет, тем более что день выдался пасмурным. Снега в те времена выпадало много, а в лесу он казался довольно глубоким и рыхлым. Поэтому и я, и отец передвигались на довольно широких лыжах, привязанных к валенкам веревками. Тогда многие даже и не знали о существовании подобного спортивного инвентаря с ботинками и специальными креплениями.

По ходу движения мы почему-то неизменно приближались к Бушарихе, хотя лес там не хуже и не лучше, чем прямо за поселком. Даже когда нашли подходящую елочку, то рубить ее сразу не стали, мол, заберем ее на обратной дороге, заверил родитель, а попали… прямо к родной Прасковье Павловне. Естественно, мы оба замерзли, в те времена зимы бывали всегда морозными, не то, что сейчас. Само собой разумеется, что Юрий Логинович попросил у своей тещи «напитку для согреву», зная, что у бабки самогон всегда водился.

Жила она одна – дров привезти, наколоть, приходилось просить мужиков, а они брали плату только «напитком». Как «правильная» теща, немного поворчав для порядка, но без особого сопротивления бабуля сдалась и принесла бутылку первача. Отец, выпив залпом сто пятьдесят – двести граммов, подобрел. Много шутил, смеялся, а затем вышел на улицу покурить. Бабка, зачем-то ушла на минутку в комнату, и я на кухне оказался один. Между тем, в отцовском стакане осталось немного самогона, и я глотнул крепкого первача, полагая что «никто не узнает и не заметит». Так впервые мой неокрепший организм попробовал алкоголь. Вкус мне определенно не понравился, а как относиться к явно изменившемуся душевному состоянию я тогда еще не знал…

Глава семейства к подобному «действу» подходил очень строго, и своим детям внушал не прикасаться к крепким напиткам вообще никогда, называя их ядом. Эх, еще бы подтверждал это утверждение личным примером… Кстати, даже при таком воспитании до двадцати пяти лет я выпивал очень и очень редко, отдавая предпочтение спорту. А в тот день, для моих одиннадцати лет глоток бабкиного зелья оказался перебором. Когда шли на лыжах домой, я – позади отца, помню, как искрился и скрипел под лыжами предновогодний снег, видел спину отца и какие – то круги перед глазами, которые приближались, множились и вертелись вокруг меня. Голова кружилась вместе с ними, и, в конце концов, я упал, воткнувшись в глубокий снег. Освободить ноги от лыж не смог, кричать – тоже, да и руки совсем не слушались. Хорошо, что отец обернулся, увидел меня «в позе напуганного страуса», вытащил из сугроба и водрузил, словно кулек с песком, себе на спину вместе с лыжами. В общем, за елкой он съездил на следующий день и без меня. И я так и не понял – заметил родитель причину моей «чрезмерной усталости» или нет, но наказания и даже разговора на эту тему опять же не последовало…

…Как порой не хватало мне в тюрьме, для снятия стресса глотка бабкиного чудного лекарства! Однако не могу сказать, что я вел там абсолютно трезвый образ жизни, время от времени алкоголь у нас появлялся. Тюремные специалисты умудрялись за одни сутки из черных хлебных корок и сахара приготовить сорокаградусный напиток хорошего качества. Но случалось это не так часто, как хотелось. А сейчас пока сижу на деревянном настиле вместо кровати, голодный в холодном каменном мешке и надеюсь на то, что рано или поздно наступят лучшие времена. Без веры в эти самые «лучшие времена» в тюрьме можно сойти с ума, а в карцере с гарантией…

Надо прямо сказать, что рос я, как тогда говорили, большим баловником. Хорошо помню, как однажды по весне, мы – мальчишки от семи до двенадцати лет, решили покататься на льдинах по любимой нами речке Нерль. Когда наступал ледоход, обломки льда разного размера не спеша плыли по течению; некоторые – близко к берегу, на них можно без труда запрыгнуть. Для управления природными плотами служили сломанные сухие и не очень толстые деревья, стоявшие вдоль реки. Нас оказалось тогда шесть друзей, со мной как всегда средний брат Виктор. Снег в основном уже сошел, но свежая трава еще не проросла, и деревья стояли «голые» и не такие красивые как по поздней весне. Впрочем, уже ласковое солнышко прогрело воздух до пятнадцати градусов тепла и все оделись довольно легко.

Катались весело, но как это обычно бывает, оказались «по самые уши» в ледяной воде. Опыт выхода из экстремальных ситуаций у всех имелся: разожгли костер на Воробьевых горах и стали греться и сушить одежду. Крепили ее на палках и держали над огнем. При этом стояли в одних «семейных» трусах, приближаясь к костру на максимально возможное расстояние. В общем, не холодно, да и подобные приключения подростков во все времена привлекали возможностью ощутить независимость от взрослых.

В детских компаниях всегда находился кто-то, считавший себя старшим и почти взрослым. У нас им являлся Мишка Саватеев. У него всегда имелись сигареты и спички – главный признак «взрослости». Пацанам, признающим его старшинство, Мишка внушал, что родители проявляют лояльность к его табачным увлечениям. И мы почему-то ему верили. Возле костра сигарета пошла по кругу и вскоре дошла до Вовки Снагина, самого младшего из нас. Вдруг его глаза округлились от ужаса, а сигарета, которую он почему-то пытался выплюнуть, намертво прилипла к выделениям из носа. Все непроизвольно поглядели туда, куда и он… А там стоял отец с велосипедом и, как мне показалось, хитро и мстительно улыбался. Однако он спокойно приказал мне и брату: «Домой!».

И мы пошли, опустив головы, понимая неизбежность кары. По «сидячему месту» заранее бежали мурашки, и когда они достигли моего детского мозга, то в нем созрел план, и появилась надежда. Я с детства рос «мастером» различных тактических хитростей. Тихонько чтобы не слышал отец, шепнул восьмилетнему брату:

– Как подойдем к дому, ты беги, а я один потерплю эту порку. Чай, не первый раз.

Брат, оценив мое «благородство», согласился и, подойдя к хате, быстро побежал, а я остался на месте будущей «казни». Но, как и надеялся, сработал «охотничий инстинкт» отца, и он на велосипеде, показательно не спеша поехал за неразумной жертвой. Стоя у калитки, я видел, что страх добавил брату скорости, и он закончил первый круг по двум соседним улицам лидером возникшей гонки. А я использовал запрещенный прием – крикнул, что отец догоняет, и брат рванул на второй круг с еще большим усердием. Но не зря кто-то изобрел колесо, подарив человечеству скорость, и незадачливый беглец был вынужден сдаться. Когда отец за шиворот, словно щенка, притащил Виктора к дому, он на правах «маленького» сразу «сдал» меня назвав инициатором побега. Отец все понял, долго в результате смеялся, зато наказания в этот раз нам удалось избежать.

…Не случайно, думаю, этот случай вспомнился в следственном изоляторе. Он как то ассоциировался с моей жизнью в девяностых годах, после увольнения из милиции. Обдумывая свое положение и причины, которые привели меня сюда, я понял – мой образ жизни представлял собой такое же ненадежное плавание, которое в детстве закончилось падением в воду, а теперь тюрьмой. И так же, по большому счету, удалось избежать серьезного наказания. Само нахождение в казематах на улице Болотной таковым по закону не является – это ожидание кары, пусть и несправедливой, как показало время….

Хорошо помню еще один случай из детства. Русский язык и литературу в нашей школе преподавала прекрасная учительница – Кукушкина Лидия Павловна. Ученики иногда бывали у нее дома в гостях. Она охотно знакомила с домашней библиотекой, угощала яблоками из своего сада. Однако оказалась у нее неизлечимая болезнь – рак крови или, как в народе говорили, белокровие. Конечно, она об этом никогда своим ученикам не рассказывала и в одночасье тихо умерла. Все воспитанники пришли провожать ее в последний путь. А я где-то прочитал, что по истечению сорока дней из могилы начинает выделяться фосфор, и в темное время суток видно свечение. Столь обширными познаниями я поделился с друзьями, и мы решили на сороковой день ночью навестить любимую учительницу. Решились на столь безумный поступок пять-шесть пацанов в возрасте одиннадцати – тринадцати лет. Кладбище находилось в трех километрах от поселка Нерль, в лесу возле деревни Пырьевка. Возможно, Лидия Павловна там ранее жила.

И вот около полуночи мы по железной дороге, точнее по шпалам, под которые приходилось приспосабливать шаг, подошли к деревянной ограде кладбища. Надо сказать, что справа и слева от нашего движения, плотной стеной стоял смешанный лес. В это время суток он выглядел довольно мрачно, несмотря на небо, усыпанное яркими звездами и излучающий отраженный свет полумесяц. Середина лета, на улице достаточно тепло, соответственно, и одеты все в легкую одежку. Калитку искать не стали, перемахнули через деревянный невысокий забор. Конечно, с собой у нас оказалось несколько фонариков. Долго ходили меж могил, стараясь найти заветный холмик, и наконец, поиск увенчался успехом. Однако никакого свечения над местом захоронения не оказалось, и мы разочарованные поплелись обратно.