Маятник Судьбы

— Домой!

И мы поплелись, опустив головы, заранее ощущая неизбежность кары. По «сидячему месту» уже бежали мурашки, и, когда они добрались до моего детского мозга, в нём созрел план — и вместе с ним робкая надежда. С детства я слыл мастером всяческих тактических хитростей. Тихонько, чтобы не услышал отец, шепнул восьмилетнему брату:

— Как подойдём к дому, ты беги, а я один потерплю эту порку. Чай, не впервой.

Брат, тронутый моим «благородством», согласился. Подойдя к хате, он сорвался с места и припустил что есть мочи, а я остался на месте будущей «казни». Мол, «покаянную голову меч не сечёт». Но, как я и рассчитывал, в отце проснулся «охотничий инстинкт»: он неторопливо, даже картинно, вскочил на велосипед и пустился вдогонку за неразумной жертвой.

Стоя у калитки, я видел, как страх подстегнул брата: он промчался первый круг по двум соседним улицам, словно лидер гонки. А я, не выдержав напряжения происходящего, прибег к запрещённому приёму — крикнул, что отец уже на хвосте. Брат рванул на второй круг с ещё большим усердием. Но колесо, подарившее человечеству скорость, оказалось сильнее: незадачливый беглец был вынужден сдаться. Отец доставил Виктора к дому — за шиворот, как щенка. А тот, пользуясь статусом «самого маленького», немедленно «сдал» меня с потрохами: мол, это я всё затеял. Отец всё понял — и вдруг расхохотался. Так нам в тот раз удалось избежать наказания.

…Не случайно, думаю, этот случай всплыл в памяти в следственном изоляторе. Он словно рифмовался с моей жизнью в девяностых, после увольнения из милиции. Обдумывая своё положение и причины, которые привели меня сюда, я понял: мой образ жизни был тем же ненадёжным плаванием, что в детстве закончилось падением в ледяную воду, а теперь — тюрьмой. И, как тогда, мне будто бы удалось увернуться от серьёзного наказания. Само пребывание в казематах на улице Болотной, по сути, не кара, а лишь ожидание её — пусть и несправедливой, как показало время. В этой параллели есть своя горькая ирония: я так и остался тем же мальчишкой, который ищет лазейки и надеется, что всё обойдётся.

Хорошо помню ещё один случай из детства. Русский язык и литературу в нашей школе преподавала замечательная учительница — Лидия Павловна Кукушкина. Ученики иногда бывали у неё дома: она охотно знакомила нас со своей домашней библиотекой и угощала яблоками из сада. Её дом казался островком уюта, и культуры посреди нашей простой деревенской жизни. Но у неё оказалась неизлечимая болезнь — рак крови, или, как говорили в народе, белокровие. Она никогда не рассказывала об этом своим ученикам и ушла из жизни тихо, внезапно. Все её воспитанники пришли проводить её в последний путь. А я где‑то вычитал, что по истечении сорока дней из могилы начинает выделяться фосфор и в темноте можно увидеть свечение.

Этими «глубокими» познаниями я не преминул поделиться с друзьями, и мы задумали безумную вылазку: на сороковой день после похорон отправиться ночью к любимой учительнице. На авантюру решились пятеро-шестеро мальчишек одиннадцати-тринадцати лет. Кладбище находилось в трёх километрах от посёлка Нерль, в лесу возле деревни Пырьевка. Возможно, Лидия Павловна когда‑то жила там.

Мы дождались ночи — не просто темноты, а той густой, бархатной мглы, что опускается на глухие места, будто специально чтобы прятать шалости мальчишек. Идти было страшновато: хоть мы и храбрились, каждый знал — кладбище ночью совсем не то, что днём. Но гордость не позволяла отступить: ведь это была не просто прогулка, а научное исследование, почти подвиг во имя истины! И вот около полуночи мы двинулись вдоль железной дороги — точнее, по шпалам, под которые приходилось приспосабливать шаг. Справа и слева от нашего пути плотной стеной стоял смешанный лес. В это время суток он выглядел довольно мрачно, несмотря на небо, усыпанное яркими звёздами, и излучающий отражённый свет полумесяц. Была середина лета, на улице достаточно тепло, и все мы были одеты в лёгкую одежду.

Луна то выглядывала из‑за туч, то пряталась снова, будто играла с нами в прятки. Мы шли гуськом, стараясь не шуметь, хотя под ногами похрустывали редкие сухие веточки. Я, как главный инициатор, шёл впереди и время от времени оборачивался, проверяя, все ли на месте.

— А вдруг она… ну… встанет? — шёпотом спросил самый младший, Витька, и его голос предательски дрогнул.

— Не встанет, — уверенно ответил я, хотя сам почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок. — Это же просто легенда. Наука!

Но, признаться, в тот момент я и сам не был уверен в своих словах.

Наконец впереди показалась деревянная ограда кладбища. Мы остановились, прислушиваясь. Тишина стояла такая, что, казалось, слышно, как где‑то очень далеко, словно из другого мира, лает собака. Калитку искать не стали — перемахнули через деревянный невысокий забор. Теперь идти стало труднее: то и дело кто‑то спотыкался о кочки или старые надгробия. Я достал фонарик — один на всех, самый маленький, с тусклой лампочкой. Луч света выхватывал из темноты то покосившуюся ограду, то поблёкшую фотографию на памятнике, отчего всё вокруг казалось ещё более зловещим. Мы долго бродили между могилами, стараясь найти заветный холмик. Я помнил, что Лидия Павловна похоронена у самой опушки, рядом с большим дубом. Наконец поиск увенчался успехом.

Однако никакого свечения над местом захоронения не оказалось, и мы, разочарованные, присели на корточки, затаив дыхание.

— Ну что, есть свечение? — нервно хихикнул Мишка, нарушая тишину.

— Подождём, — важно произнёс я, хотя внутри уже зрело разочарование.

Мы просидели так минут двадцать, вздрагивая от каждого шороха. Сова, где‑то ухнула так громко, что мы все подпрыгнули. Пока мы сидели на этом мрачном месте, я вспомнил несколько «страшных» рассказов, которые любил рассказывать в компании. Суть их сводилась к тому, что в конце нужно перейти на шёпот, а затем внезапным криком озвучить концовку. Обычно слушатели непроизвольно вздрагивали, иногда даже вскрикивали. Рассказывать подобные истории я любил и умел.

С нами увязался самый младший по возрасту и маленький по росту, как я уже упоминал, Витя Шенягин, который сам решил всех напугать. Не дожидаясь финала моей очередной байки, он внезапно, что есть мочи, заорал. На моей голове красовалась настоящая солдатская пилотка — тогда для ребят моего возраста это был самый модный головной убор. Как и где мы их доставали — отдельный разговор. Никогда бы не подумал, что волосы обладают своими «мышцами» и, когда человек пугается, способны поднять головной убор сантиметра на два. Но оказалось именно так…

Все рванули в сторону посёлка, забора даже не заметили — просто перелетели. Только Шенягин преодолеть препятствие смог с большим трудом, порвав при этом одежду. Три километра вдоль железнодорожных путей мы пробежали со скоростью локомотива и оказались на окраине посёлка в безопасности…, а Виктора-то нет! Пошли назад, ему навстречу. Примерно на половине пути увидели «явление народу». Оно еле двигалось по шпалам в порванных штанишках, испуганное и зареванное. «Прежде чем пугать других, не напугаться бы самому», — подумал я.

…Сейчас, вспоминая эту историю в тюремной тишине, я невольно улыбаюсь. Как же мы были наивны и отважны одновременно! И как же сильно мир тогда отличался от того, что окружает меня теперь. Но даже здесь, в этом холодном каменном мешке, иногда кажется, будто тот мальчишеский смех доносится откуда‑то издалека — словно эхо из другой жизни.

И странное совпадение пришло на ум в карцере. Следователь Костина тоже пугала нас огромными сроками и предлагала «пойти на сделку со следствием», чтобы его уменьшить. Пугала, пугала, а в итоге напугалась сама, когда нас полностью оправдал областной суд. Ведь она рисковала потерять всё, в том числе и свободу. Но кто‑то нажал на нужные кнопки, и следачка отделалась «лёгким испугом». Если так можно назвать загубленную карьеру. Она сдала экзамен на должность федерального судьи и вот‑вот должна была получить направление в одно из учреждений Фемиды. Однако развалившееся в областном суде «наше дело» не позволило этим планам осуществиться…

Атеизм, который нам прививали в школе, зачастую порождает вседозволенность — особенно там, где «никто не видит и никто не узнает». Прямо напротив нашего дома № 36 по улице Октябрьской находился искусственный пруд: его вырыли экскаватором в целях пожарной безопасности рядом с детским садиком. Когда было тепло, мы купались в его мутной воде, а зимой он превращался для нас и в каток, и в хоккейную площадку одновременно. Как‑то летом я увидел на берегу водоёма стайку воробьёв: они весело чирикали и играли в густой, довольно высокой траве. Всего около тридцати озорников — никому не мешающих. Стояла солнечная погода, которая, казалось, радовала всё живое.

И во мне вдруг проснулся охотничий азарт. Тихонько пробравшись под обрывом берега, я поднял попавшийся под руку камень и кинул его в самую середину стаи. При этом отчётливо понимал: могу покалечить или даже убить кого‑то из этих непосед. И — странно — в душе даже желал этого… Воробьи с шумом разлетелись, но не все: один остался на земле. Он беспомощно бился и не мог взлететь. Я подошёл, взял его на руки — и заревел, увидев результат своего поступка. В одиннадцать‑двенадцать лет никак не мог понять, зачем искалечил живое существо, которое не сделало мне ничего плохого. Ведь я любил всех животных — ну, кроме змей, к которым всегда испытывал ужас. Серого подранка я со слезами принёс домой, положил перед ним хлеб и воду, надеясь, что он выживет, и я тем самым хоть как‑то искуплю вину. Но к вечеру птичка умерла.

Тогда я не задумывался о том, что зло, причинённое другим, рано или поздно возвращается — по закону бумеранга. Об этом вроде бы все знают, но вспоминают обычно лишь тогда, когда сами начинают страдать или когда появляется время для размышлений — как в моём случае. Не случайно же этот постыдный эпизод всплыл в памяти именно в тюремном карцере. Словно кто‑то Всевидящий и Всезнающий нравоучительно произнёс: «Говоришь, сидишь без вины и несправедливо… А вот к этому как относиться?». Невольно задумаешься: может, то, что со мной сейчас происходит, и есть та самая Высшая справедливость? Почему‑то именно здесь всплыла в памяти и первая настоящая физическая боль, которую я испытал.

Мне тогда было лет двенадцать‑тринадцать, а может, и меньше. Прямо напротив нашего дома, за дорогой и рядом с прудом, машинно‑тракторная станция (МТС) строила микрорайон для своих рабочих: двухэтажные кирпичные домики на два подъезда, рассчитанные на двенадцать семей. По воскресеньям строители отдыхали, и недостроенные дома становились для нас, подростков, полигоном для шалостей: мы играли и в прятки, и в войну — одни защищали «крепость», другие атаковали. «Вооружались» мы звуками, издаваемыми губами, — «огнестрельным» оружием, — и деревянными мечами. Вырабатывали правила: убит, ранен или мимо. Они, конечно, частенько оказывались спорными, и доказывать свою правоту приходилось криком, а в очень редких случаях дело доходило и до драки.

О редкости конфликтов среди близко знакомых мальчишек я сказал правду. Но причиной их возникновения мог послужить настолько ничтожный повод, что и вспоминать стыдно. Однажды в летние каникулы, примерно в тот же период, у меня — подростка, претендовавшего на роль лидера «детской банды», — случился спор с моим ровесником Вовкой Сизовым. Предметом спора стал возраст нашего одноклассника Владимира Озерова по кличке «Арбуз». Сизов утверждал:

— «Арбуз» родился в 1954 году. Он старше нас почти на год.

Поскольку тот учился со мной в одном классе, я возразил:

— Не может этого быть, он наш погодок.

Сам Озеров, крепкий и высокий подросток, стоял чуть в стороне с другими ребятами и наш спор не слышал. «Сизый» вредненько ухмыльнулся и предложил:

— Давай спросим у самого «Арбуза». И если ты не прав, то вызови его драться один на один.

— Согласен, — заявил я и направился к Озерову. Мой оппонент засеменил следом.

— «Арбуз», ты с какого года? — бесцеремонно спросил я.

— С пятьдесят четвёртого, а что? — ответил ничего не подозревающий одноклассник.

— Тогда пошли, выйдем один на один, — резко бросил я, раздражаясь на себя за то, что так глупо проиграл спор.

Что интересно, «Арбуз», будучи выше меня почти на голову и уверенный в своих силах, даже не стал спрашивать о поводе. Он коротко ответил:

— Давай!

Вся наша компания — человек восемь‑десять — молча двинулась по улице Нерльской, где мы проводили большую часть свободного времени, в сторону лесной посадки вдоль железнодорожного полотна. Когда перешли «железку» и вокруг не оказалось ни души, образовался стихийный круг болельщиков. Ставок никто не делал — были ещё малы для этого. Мы с «Арбузом» стояли друг напротив друга, не решаясь ударить первым. Членам поселковой «банды» это пассивное стояние не нравилось, и они и всячески подстрекали нас начать. И вдруг всё вспыхнуло…Беспричинная, неистовая схватка, полная криков и обид, когда каждый удар оказывался сильнее ожидаемого. Кто ударил первым, я не помню, но мы били друг друга кулаками по лицу со всей силы. И никто не падал — оба держались на ногах. Когда силы иссякли, мы по обоюдному согласию взяли небольшой перерыв. Затем бой продолжился с новой силой. Выложившись до полного изнеможения, мы согласились на ничью. Никаких обид друг на друга, конечно же, не осталось.

Для подъёма кирпичей на второй этаж недостроенных домов строители использовали электрический подъёмник типа «Пионер». Он представлял собой небольшую лебёдку с металлической стрелой, через которую был пропущен трос с крюком на конце; вся конструкция крепилась на платформе и позволяла поворачивать стрелу влево и вправо. Мой друг и погодок Колька Петухов, большой умелец, умудрился смастерить приспособление из проволоки для включения электродвигателя подъёмника. Теперь можно было ухватиться за крюк и подняться прямо на второй этаж, а при обратном включении — спуститься вниз. Почти полёт на электрической тяге. Главное — не сорваться в свободное падение. Вовка Сизов управлял включением и реверсом лебёдки. Но что‑то пошло не так, когда я довольно быстро начал подниматься к небесам…

Подъёмная машина вовремя не выключилась, тонкий трос оборвался, и я стремительно, без парашюта, приземлился на кучу новых белых кирпичей. Каким‑то непостижимым образом левая рука оказалась под телом и приняла на себя всю силу удара. Неимоверная боль пронзила меня насквозь; когда я взглянул на свою конечность, то увидел самый настоящий перелом. Рука выглядела неестественно кривой. Произошло сие событие около четырёх часов дня в воскресенье. Я прибежал домой, и мама сразу потащила меня в поселковую больницу, где трудился единственный хирург по фамилии Коломин. Странное совпадение: именно в его дочку я был по-детски влюблён в школьные годы. Свой законный выходной врач проводил на рыбалке, а значит, терпеть боль придётся до понедельника…

Родителям утром в пять часов нужно было идти на работу, на ткацкую фабрику в селе Кибердино, расположенном в двух-трёх километрах от нашего дома. Весь вечер и всю ночь я просидел на кухне за обеденным столом при включённом свете, тихо постанывая. Отец пытался уснуть, а мать каждый час вставала и проверяла моё самочувствие — которого, по правде говоря, почти не было. Физическая боль была невыносимой: казалось, она расползалась от руки по всему телу, заполняла все органы, включая голову, не давая ни на минуту забыться. Шину наложить никто не догадался, хотя она могла бы облегчить страдания, и я терпел из последних сил. Впервые в жизни появилась спасительная мысль: рано или то это закончится…

Эта мысль, кстати, не раз выручала меня и позже, когда становилось нестерпимо тяжело. Практически не поспав, Юрий Логинович всё-таки ушёл на работу — в те времена нарушителей трудовой дисциплины наказывали очень строго, — а мама решилась на прогул. В восемь часов утра мы уже сидели в больнице и ждали, когда проснётся мой несостоявшийся тесть. Он оказался высоким и широкоплечим мужчиной с доброй улыбкой; белый халат внушал доверие. Привязав пострадавшую конечность полотенцем за плечо к ручке двери медицинского кабинета, хирург неожиданно для меня с силой дёрнул за кисть. Что‑то хрустнуло, боль пронзила всё тело, но зато рука приобрела более естественный вид.

До сих пор помню: при падении случился перелом лучевой кости. А вот правой или левой — память не сохранила. Доктор наложил временную шину и повёл меня в рентгеновский кабинет, чтобы проверить результат. Однако видимо, он ему не понравился. Ничего не объясняя, врач снял шину и попросил положить больную руку под углом на стол. И… конечность вновь стала совсем кривой, со всеми сопутствующими ощущениями. Вторая попытка поставить кость на место оказалась более удачной. Наложили гипс, и целый месяц я ходил, как раненый боец, с подвешенной на бинтах рукой.

…Когда я закончил описывать этот случай, задумался. Мысль развивалась вслед за размышлениями о справедливости — не субъективной, человеческой, а Высшей, порой для нас непонятной. Сделал когда‑то больно другому — не возмущайся, когда и самому станет больно… Интересно, воробушек, которому я умышленно сломал крыло, страдал так же или гораздо сильнее? Мелькнула догадка: может, это наказание небес за загубленную птаху? Или за иконы, брошенные под гусеницы трактора? Или за какой‑то другой неблаговидный поступок, который пока даже не приходит на ум? Но ведь все люди, за редким исключением, иногда нарушают десять библейских заповедей. Получается, человечество постоянно терпит наказание от Бога? И в чём тогда смысл? Зачем он создал нас такими? Дал свободу выбора — и теперь наказывает? Я уснул на жёстких деревянных нарах с мыслью, что, по-видимому, методом «кнута и пряника» Он делает нас лучше, спасает от самих себя… И во сне снова увидел того воробья: он сидел на краю кирпичной кучи, смотрел на меня умными чёрными глазками и будто говорил: «Ты сам выбрал этот путь».

…Однако наша детская банда не только хулиганила — порой мы брались и за общественно полезный труд. В двенадцать-тринадцать лет я регулярно ходил в поселковую библиотеку и однажды взял там «Тимура и его команду» Аркадия Гайдара. Книга будто ударила меня током: столько в ней было света, порядка, настоящей мужской чести. Прочитав её сам, я дал её друзьям — и мы загорелись идеей перенять инициативу главного героя. В команду вошли самые близкие: Мишка Снагин, Колька Петухов и мой брат Виктор. Разумеется, во главе встал я. Мы собирались творить добро тайно, по-тимуровски, и потому акции планировали с особой тщательностью, учитывая время года и наши скромные возможности. На дворе стоял конец апреля: земля уже оттаяла, но ещё не успела высохнуть, а в воздухе пахло прелой листвой и первой зеленью. Близился сезон массовой посадки картофеля.

Мы дождались ночи — тёмной, безлунной, укрывшей нас своей бархатной тишиной. Вооружившись лопатами, словно настоящие партизаны, крались по спящему посёлку. Чтобы тайное общество не раскрыли, ночью вскопали лопатами землю на огородах пожилых людей. Правда, выбирали только те участки, что находились перед домом, а не за забором, — чтобы не нарушить границу, не покуситься на чужое. Работали азартно, с упоением, чувствуя себя настоящими героями. Холодная земля липла к лопатам, руки быстро устали, но «тимуровцы» не сдавались. Мы верили: утром старики выйдут на крыльцо, увидят вспаханную землю и обрадуются. В наших детских головах это был идеальный сюрприз.

Но реальность оказалась куда прозаичнее и обиднее. Одна старенькая женщина, жившая неподалёку, не поняла благородства нашего поступка. Она увидела не заботу, а угрозу. Её напугало то, что ночью кто-то хозяйничал на её земле. И она, не раздумывая, написала заявление поселковому участковому: мол, «незнакомые граждане пытаются отнять у меня участок земли и уже вспахали его». Нас легко вычислили и вызвали «на ковёр». Стояли мы перед участковым, опустив головы, чувствуя себя не героями, а воришками. Тогда я впервые осознал простую, но жестокую истину: добро, совершённое тайно, легко принять за зло. При этом оно почти всегда наказуемо, если его не сопровождает громкая слава и объяснение намерений. На этом тимуровская команда прекратила существование. Энтузиазм угас, словно задутая ветром свеча, оставив после себя лишь горький запах гари. И снова в памяти мелькнул тот воробей — как знак, как предупреждение, которое я тогда не понял.

И я, и все мои друзья любили животных, а лошадей просто обожали. Прокатиться на спине одной из них казалось мечтой любого подростка — почти священным ритуалом взросления. И вот у меня родилась идея, которую я тут же озвучил бывшим «тимуровцам»:

— Друзья, давайте на летние каникулы устроимся работать в колхоз на конюшню. И денег заработаем, и на лошадях покатаемся досыта.

Замысел всем понравился. Никому и в голову не пришло, что в таком возрасте на работу нас никто не возьмёт. Мы выбрали колхоз поближе к посёлку и отправились к председателю. Его кабинет показался нам огромным, а сам он — воплощением власти и важности. Дрожащим голосом я выпалил:

— Дяденька председатель, возьмите нас на работу, на конюшню! Не пожалеете…

Он усмехнулся, откинувшись на спинку стула:

— Официально взять вас не могу, малы больно. Да и конюх у меня есть. Но я могу его попросить, чтобы разрешил вам помогать. Будет от вас польза — немного и денег дам. Приходите завтра часиков в восемь утра прямо на конюшню.

Этого нам оказалось вполне достаточно. Мы еле дождались следующего утра и прибежали за двадцать минут до назначенного времени — так хотелось поскорее начать «взрослую» жизнь. Конюх дядя Вася, мужчина лет шестидесяти с доброй улыбкой и морщинами у глаз, будто выточенными солнцем, выдал каждому из нас вилы и деревянные носилки. Он показал стойло, из которого нужно было вычистить конский навоз, скопившийся за зиму. Пахло терпко, по‑деревенски: сеном, потом, влажной землёй и запахом стойла. Мы взялись за дело с энтузиазмом, но часа через три силы иссякли. Малолетние работники сидели на улице, в тени сарая, и грустили, глядя на лошадей, которые паслись поблизости на залитом солнцем лугу. Их хвосты лениво отгоняли мух, а мы мечтали оказаться там, верхом, свободными.

Конюх, заметив нашу тоску, подошёл и, хлопнув меня по плечу, предложил:

— Мальчишки, хотите, для отдыха разрешу вам на лошади верхом покататься?

Я гордо взглянул на друзей — мол, я же говорил! — и солидно ответил за всех:

— Только вы уздечку сами наденьте как надо, чтобы управлять конём.

Дядя Вася привёл пару самых тихих старых лошадей с прогнутыми от возраста спинами. Снарядил их, как мы просили, только без сёдел, и подвёл к телеге, стоящей на улице, чтобы нам было легче взобраться на этих высоченных животных. Я и Колька Петухов уселись первыми, ногами обхватили тёплые, подрагивающие от нетерпения лошадиные бока. Дружно крикнули:

— Но!

Лошади, словно выполняя команду из сказки, не спеша пошли, переваливаясь с боку на бок. Они слушались уздечек, выполняли нужные повороты, но бежать галопом не хотели ни за какие коврижки. Да и заманчивых «коврижек» у нас, по правде говоря, не имелось… Накатавшись и напившись воды из колодца — холодной, звонкой, — мы вновь принялись за тяжёлую работу. Вилы уже втыкались в навоз неглубоко, а поднимать его на носилки становилось всё сложнее.

Однако бывшие «тимуровцы» так легко не сдались: приходили и на другой день, и на следующий. Среди небольшого табуна выделялся молодой жеребец чёрной масти. Он заметно отличался от остальных: шаг казался бодрым, взгляд живым, а движения — пружинистыми. В очередной перерыв я, набравшись смелости, спросил у конюха:

— Дядя Вася, а можно мне вон на том прокатиться?

Конюх засмеялся, смахнул невидимую пылинку с рукава:

— Вообще-то это жеребец, а не лошадь. И он не любит, чтобы на нём сидели. Сильно строптивый, может и скинуть, и покалечить.

Мы продолжили трудиться, но теперь косились на чёрного красавца с удвоенным интересом. Разницу между конём и лошадью, зато усвоили накрепко. Конюх куда-то ушёл, а мы, переглянувшись, решили испытать судьбу. Тихо, стараясь не шуметь, сами надели на жеребца уздечку и подвели к телеге. Он, наверное, думал, что его собираются запрягать, и не сопротивлялся. Но стоило мне вскочить на его спину, как всё изменилось.

Жеребец взвился на дыбы с такой силой, что я едва не слетел сразу же. Он яростно мотал головой, пытаясь сорвать уздечку, а затем начал крутиться на месте, будто волчок. Я вцепился в его гриву, изо всех сил сжимая коленями бока, и только чудом удерживался наверху. И, наконец, рванул с места, что есть сил… Мир вокруг, превратился в размытое пятно: земля и небо слились в одну стремительную полосу, ветер свистел в ушах, а адреналин, густой и горячий, разливался по венам. Конь промчал не менее двух километров, почти до самого леса, и лишь тогда перешёл на шаг. Я, дрожащими руками сжав уздечку, развернул его. Он слушается меня! Дёрнул чуть сильнее, требуя увеличения скорости, и мы поскакали обратно.