Вся жизнь по анекдотам

После этого Вовочку вызвали к директору детского учреждения, и данным событием он поделился с папой вечером наедине.

— И чего ей надо было от тебя? — спросил родитель.

— Она выясняла, есть ли у меня маленькие братья и сёстры. Я ответил: «Нет пока. Я один ребёнок в семье!»

— Ну и молодец, Вовочка. Это её огорчило?

— Неа. Она сказала: «Слава Богу!»

Папа задумался. Потом спросил:

— А ты ей сказал про менструацию?

— Нет, это было до.

— А что было после?

— После она спросила, как меня зовут. Я сказал. Она записала и сказала: «Слава Богу». Но я не понял — это она про меня или про то, что я один?

Папа потрепал его по голове и сказал, что, скорее всего, про то, что один. Потому что двух таких — это, наверное, уже не Богу, а министру образования слава. Вовочка не понял, при чём тут министр, но кивнул. Он уже привык, что взрослые говорят загадками, а понятное — оставляют для себя.

А вечером во время ужина Вовочка решил обрадовать маму:

— Мам, а меня воспиталка при папе апостолом назвала.

— Молодец, Вовочка, — обрадовалась она. — Значит, ты наконец-то стал себя хорошо вести.

А папа всё испортил:

— Не апостолом она его назвала, а остолопом…

Мама медленно повернулась к папе. Потом к Вовочке. Потом снова к папе. В её взгляде читался вопрос: который из двоих остолоп, а который — апостол? И можно ли быть одновременно и тем и другим, или это всё-таки разные люди? Папа, почувствовав опасность, быстро добавил, что, может, и апостолом — кто их разберёт, этих воспитательниц, у них вон имя-отчество какое, ни один святой не выговорит. Мама не улыбнулась. Она сказала, что если Вовочка — остолоп, то это наследственное, и папе не стоит удивляться, откуда что берётся. Папа замолчал и стал есть. Бабушка Таня, сидевшая в углу, тихо перекрестилась — то ли на икону, то ли на телевизор, то ли просто так, на всякий случай. В этом доме даже святым, приходилось непросто.

Через несколько дней Вовочка спросил у мамы:

— А вот если Царевна-Лебедь забеременеет, снесёт яйцо или родит ребёнка?

Она так странно на него поглядела, ничего не ответила и ушла в другую комнату. Наверное, к папе. Потому что, если ты не знаешь ответ на детский вопрос — лучше уйти. А если ты знаешь, но не хочешь отвечать — тем более. Вовочка остался сидеть и думать. Лебедь — птица. Птицы несут яйца. Но Царевна — человек. Люди рожают детей. А Царевна-Лебедь — это пограничный случай. Ни зоология, ни сказка не дают чёткого ответа. Вовочка решил, что, наверное, снесёт ребёнка в яйце. И это, пожалуй, самое разумное, что можно было выжать из этой неразрешимой задачи в четыре с половиной года.

Но сын дождался, когда мама вернётся, и решил с ней посекретничать:

— Мама, у нас в детском саду есть девочка Лена, она мне очень нравится. Когда мы лежали в кроватках, я хотел её поцеловать. Но она лежала очень далеко, поэтому я в неё плюнул…

Мама остановилась. Посмотрела на него. Потом села. Потом встала. Потом снова села. Она явно пыталась выбрать между педагогическим разговором и молчанием. Молчание победило — потому что, что тут скажешь? Мальчик хотел поцеловать девочку, не дотянулся и плюнул. Это, конечно, не романтика. Но, с другой стороны, и не равнодушие. Вовочка потом думал, что, может, именно так и начинаются все большие чувства: не дотянешься — плюёшь. А потом все удивляются, откуда столько горькой слюны в браке.

На другой день друг Сашка во время обеда завёл серьёзный разговор со сверстниками:

— Я сегодня по бабам поеду!

Все притихли, только слышался хруст за ушами. Услышала это заявление Вовкиного друга и воспитательница. Строго посмотрела на него и спросила:

— Куда, куда ты, Саша, поедешь?

Он:

— Говорю же — по бабам. Сначала к бабе Зое, а потом к бабе Люде…

Жена Геннадия моргнула. Потом посмотрела на Сашку, потом на Вовочку — будто искала соучастника. Вовочка развёл руками: я-то тут при чём, у меня только одна баба Таня, и та дома. Сашка продолжал жевать и не понимал, почему все вокруг напряглись. Он действительно ехал по бабам — к бабушкам. Но звучало так, будто ему не четыре года, а сорок пять, и он едет в баню с друзьями. Жена Геннадия вздохнула и сказала, что в следующий раз нужно говорить «к бабушкам». Сашка пожал плечами и ответил, что «бабушки» — это когда ты их любишь, а «бабы» — когда они тебя. В этом, конечно, была своя логика. Но воспитательница предпочла её не развивать.

В садике Вовочка достал из машинки две батарейки и стал ими стучать одну о другую. Жена Геннадия сказала:

— Так нельзя делать. Иначе произойдёт атомный взрыв.

Но Вовочка был упрям и продолжал своё чёрное дело. Тогда все дети заревели… Воспитательница спросила:

— Почему вы все заплакали?

За всех ответила Леночка:

— Мы сильно хотим жить…

Вовочка глянул на Ленку. Потом на батарейки. Она стояла с таким лицом, будто уже видела перед собой ядерный гриб и пыталась договориться с судьбой. Вовочка передумал губить мир и отдал батарейки надзирательнице. Потому что, если Ленка хочет жить — значит, надо уступить. Не из страха, конечно, а из уважения. Женщина, которая в четыре года формулирует волю к жизни одним коротким предложением, заслуживает того, чтобы мир был цел. По крайней мере, до обеда.

Оценив его гуманный поступок, воспитательница спросила:

— Вовочка, а раньше тебе приходилось спасать чью-либо жизнь?

— Да… Ведь это я подменил мамке противозачаточные таблетки на обычные витамины…

Тишина. Абсолютная, оглушительная, как тот атомный взрыв, которого все так боялись. Жена Геннадия стояла с батарейками в одной руке и открытым ртом — в другом смысле. Дети молчали, потому что не поняли. Ленка молчала, потому что поняла. Вовочка стоял с видом человека, который только что совершил два подвига подряд — спас мир и спас будущего человека. Правда, второе спасение заключалось в том, что он его же и устроил. Но об этом — в следующий раз.

А вечером сияющий папа объявил:

— Твоя мама родила тебе сестрёнку Красную Шапочку.

Вовочка выслушал и напрягся. Ему читала про неё сказки бабушка Таня. С волками эта Шапочка шуры-муры разводила, в лес одна ходила, с подозрительными типами разговаривала. Не лучшая компания для новорождённой. Собрав волю в кулак, Вовочка попытался возразить:

— Но это же нечестно, папочка, ведь ты обещал щенка!

Однако папа был беспощаден:

— Поздняк метаться, она уже родила…

— Но щенок хотя бы гавкает, а эта только орать будет!

— Вовочка, не переживай. Когда ты родился, ты тоже не гавкал. Сначала орал, потом заговорил. Может, и она к трём годам загавкает. Или залает — это уже по обстоятельствам.

Папа сказал это с таким спокойствием, будто речь шёл о закономерностях природы, а не о его собственной дочери. Мама, к тому моменту, когда вернулась из роддома и узнала про эти разговоры, со слабой улыбкой сказала, что если Вовочка не перестанет сравнивать сестру с собакой, то ему и впрямь лучше было бы иметь щенка. Вовочка вздохнул. Он уже начинал понимать, что в этом доме обещания выполняются — но не те, на которые ты рассчитывал.

В итоге Вовочка информацию воспринял относительно спокойно, но в садике решил поделиться этой новостью. Узнать мнение своих сокамерников по этому вопросу:

— Мне мама вчера родила сестрёнку!

Лена спрашивает:

— А сколько ей лет?

Вовочка замер. Потому что ответ «ноль» звучал как-то обидно. Как будто сестрёнка ещё не существует. А «один» — уже врёшь, потому что ей один день. Вовочка выбрал честный, но неуклюжий вариант:

— Один день.

Ленка кивнула и сказала:

— А моему брату — пять. Значит, твоя сестра младше.

Вовочка не нашёл, что возразить. Потому что возражать Ленке — это как стучать батарейками: взрыва не будет, а руки заболят. Зато теперь он знал точно: у него есть сестра, ей один день, она — Красная Шапочка, и волки, по крайней мере, пока, не угрожают. Потому что в роддоме, как он слышал, волков не держат. Пока не держат.

В выходной день папа взял сына с собой в родильный дом познакомиться с новой родственницей. По дороге говорит:

— Я покажу тебе сестрёнку, которую мы с мамой купили в магазине.

Вовочка:

— Тоже мне делов — сестрёнку! Ты тот магазин покажи!

Папа поперхнулся и сделал вид, что не расслышал. Потому что, если ребёнок просит показать магазин, где продают детей, — это вопрос, на который у любого отца нет ответа. У матери тоже. У бабушки тем более. У Макаренко — может быть, но Макаренко нет. Вовочка, впрочем, не настаивал. Он просто хотел знать координаты — на случай, если эта сестрёнка не оправдает доверия и придётся обменять. Как машинку. Дал в глаз — получил машинку. Сходил в магазин — получил сестрёнку. Логика рыночных отношений в четыре с половиной года работала безупречно.

Санитарка принесла малюсенькую кричащую куклу в красной шапочке, завёрнутую в пелёнки. На её ручке висел какой-то номер, и брат сказал:

— Смотри, папочка, она совсем новая, даже цену ещё не сняли…

Папа побледнел. Санитарка побагровела. Вовочка стоял над сестрёнкой с видом эксперта-оценщика: товар новьё, плёнка на месте, номер не отклеен, упаковка не повреждена. По всем признакам — только что с конвейера. Красная шапочка, правда, маловата и кричит, но это, видимо, заводская настройка. Папа аккуратно взял его за руку и отвёл от пеленальника. Потому что, если ребёнок считает, что номер на ручке — это ценник, следующим вопросом будет: «А сдачу дадут?». А папа не был уверен, что ответ «нет» не вызовет у сына желания вернуть товар продавцу.

А когда шли домой после смотрин, им встретилась старая цыганка, которая предложила папе погадать на его судьбу. Родителю в свете последних событий будущее казалось туманным, и он согласился. Цыганка:

— Вижу, золотой мой, в будущем шикарную виллу с бассейном, в котором плавает красивая блондинка, крутой «Мерседес» во дворе и тебя там вижу…

— За рулём «Мерседеса»?

— Нет. Ты находишься недалеко от автомобиля, у забора, с той стороны, в дырку подглядываешь…

Папа замолчал. Вовочка, шедший за ручку, тоже молчал, но по другой причине: он не понимал, зачем взрослый дядька стоит у забора и смотрит в дырку, если у него есть свой дом. Потом подумал и решил, что, наверное, это такой папин способ смотреть на жизнь — всегда снаружи и всегда через щель. Вовочка пожал ему руку. По-мужски. Потому что, если твой папа в лучшем будущем стоит за забором и подглядывает, — значит, жизнь не удалась. Но ты рядом, и ты его не бросишь. По крайней мере, пока он за тебя платит.

Через несколько дней Вовочка с папой на такси привезли маму и сестрёнку домой. Бабушка Таня решила осмотреть внучку как следует и на кровати родителей развернула пелёнки. Брат был в ужасе, кричит отцу:

— Папа, она пису потеряла!

Мама в полной задумчивости успокаивает первенца:

— Когда она вырастет, у неё много будет…

Бабушка Таня, державшая в этот момент внучку на весу, замерла. Потом посмотрела на маму. Потом на папу. Потом снова на маму. В её взгляде читалось: «Ты серьёзно сейчас это выдала?». Мама, видимо, осознала, что сказала, и побледнела. Папа сделал вид, что рассматривает обои. Обои были обычные, но папа смотрел на них с таким интересом, будто там был спрятан ответ на все вопросы — и про пису, и про жизнь, и про виллу с бассейном. Бабушка Таня тихо завернула внучку обратно в пелёнки и сказала, что, может, не всё то, что потеряно, — потеряно. А кое-что, наоборот, — найдено. И не всегда там, где ищешь. Вовочка не понял, но запомнил. Потому что бабушка говорила редко, а когда говорила — значит, было нужно. Или опасно. Или и то и другое.

Папа решил радостью поделиться с друзьями и позвонил Николаю:

— Я жену с дочерью домой привёз!

— Поздравляю! Имя-то придумали?

— Машка сказала, назовём Юлей.

Николай решил прощупать данный вопрос с неожиданной стороны:

— Ну, и как тебе теперь, весело?

Папа ответил без подготовки:

— Раньше на меня две женщины орали, теперь их три… Кстати, приглашаю вас завтра после работы это дело отметить…

Николай помолчал и спросил:

— А смысл отмечать-то?

— Какой смысл? — возмутился папа. — Смысл в том, что я выжил. И планирую выживать дальше. А для этого нужно отметить. Иначе — зачем выживать?

Николай согласился, что смысл есть, и сказал, что придёт. Ольга, услышав разговор, спросила, куда это он собирается. Николай ответил, что идёт отмечать рождение Юли. Ольга сказала, что Юля — это красивое имя, и вообще она рада за Серёжу и Машу. Николай посмотрел на неё с подозрением и спросил, с чего это она такая добрая. Ольга ответила, что просто рада, что в соседнем подъезде стало на одну женщину больше. А значит, на одного кричащего мужчину — тоже. Николай промолчал. Он уже начинал понимать, что радость чужой жены по поводу твоей жены — это всегда плохой знак. Но об этом — в другой главе.

Отец немного замялся и добавил:

— Но, вы сами понимаете, какое сейчас время, как сейчас трудно… Короче, приходите уже пьяными!

Николай, видимо, переспросил — не ослышался ли. Папа повторил. Потом добавил, что трезвому человеку смотреть на его жизнь — это зрелище не для слабых нервов. А пьяный, может, чего и не заметит. Или заметит, но посмеётся. Николай ответил, что он как-то привык отмечать трезвым, чтобы утром помнить, ради чего пил. Папа сказал, что это, конечно, благородно, но нерационально — утром всё равно ничего не помнишь, зато трезвым на празднике быть — это как в бассейн заходить без воды. Ольга, подслушавшая разговор, добавила, что папа Серёжа прав: если трезвый — значит, трезвеющий, а трезвеющий на чужом празднике — это подрывная сила. Николай замолчал. Он уже начинал понимать, что спорить с двумя женщинами из соседнего подъезда — занятие, которое делает трезвым быстрее любой водки.

Пока папа говорил по телефону, Вовочка вышел из квартиры и позвонил в дверь соседке напротив. Та открывает дверь и спрашивает:

— Вовочка, а почему ты мне звонишь? И почему принёс в коробке все свои игрушки?

— Да вот, хочу отдать вам игрушки на хранение, а то мы из роддома сестрёнку привезли,… кто знает, что она за человек…

Соседка посмотрела в коробку. Потом на Вовочку. Потом снова в коробку. В ней лежали: машинка без одного колеса, деревянный солдатик без головы, резиновый крокодил с откусанным хвостом и мятый медведь с одним глазом. Весь, так сказать, стратегический запас. Соседка спросила, неужели он всё это отдаёт. Вовочка ответил, что не отдаёт, а на хранение. Потому что отдаёт — это навсегда, а на хранение — это пока не выясним, с кем имеем дело. Соседка кивнула и сказала, что понимает. Она сама однажды спрятала серебряные ложки, когда муж привёл домой кота. Потому что кот — он вроде маленький, а потом вырастает и всё твоё становится его. Вовочка согласился, что логика правильная. Он уже начинал понимать, что в этом мире все живут в страхе перед новыми жильцами — независимо от того, два у них года или четыре лапы.

Друзья не послушали совета отца, пришли трезвые, но с собой принесли бутылку водки и шампанского. Родители их встретили приветливее, чем обычно. Выставили на стол салаты и большую копчёную курицу. Когда тосты у взрослых кончились, Вовочка встал, поднял фужер с морсом и произнёс тост:

— Ну, за курочку Рябу!

Все засмеялись. Папа — громче всех, потому что, когда твой четырёхлетний сын поднимает бокал за курицу, ты либо смеёшься, либо задумываешься, кто его воспитывал. Вовочка сел довольный. Он, конечно, не знал, кто такая Курочка Ряба в контексте застолья, но курица на столе была, имя у неё, скорее всего, было Ряба, а значит — тост логичен. Он это сделал. Грамотно и со смыслом.

Потом мама сказала:

— Перед выпиской из родильного дома меня осматривал доктор. Я настояла, чтобы при этом присутствовала хорошенькая медицинская сестра…

Тётя Оля вскрикнула:

— Боже мой! Ты не доверяешь этому врачу и побоялась остаться с ним наедине?

— Нет, ему я доверяю, но опасаюсь оставить в приёмной моего мужа наедине с этой сестричкой!

Папа, сидевший рядом, сделал вид, что увлёкся салатом. Салат был обычный, оливье, с горошком. Но папа ел его с таким сосредоточенным вниманием, будто в нём был спрятан секрет вселенной. Или, по крайней мере — секрет того, как не встречаться взглядом с женой при свидетелях. Дядя Коля хмыкнул и сказал, что Маша — умная женщина. Потому что, если муж остаётся наедине с медсестрой — это ещё не измена. Но если медсестра хорошенькая — это уже повод для подозрений. А подозрение, как известно, хуже измены: измену можно доказать, а подозрение — никогда. Тётя Оля посмотрела на Колю с таким видом, будто он только что расписал в общих чертах свою биографию. Коля поёжился и тоже ушёл в оливье.

Тётя Оля, видимо решив, что достаточно дала маме, перешла к своему:

— Вчера с утра хорошее настроение было. Вышла на балкон попеть. Так соседи закидали яблоками и картошкой. А мне бы ещё кусок мяса и яйца. Сегодня запела ещё громче.

Мама:

— Ну, и чего?

— Да, ничего. Видно, вчера наслушались…

Мама, видимо решив поддержать подругу — мол, не только тебе жить тяжело — поведала:

— А я своего до того, как попала в роддом, целую неделю заставляла начать ремонт в туалете.

— И что же?

— В субботу он повесил на нём объявление: «Туалет закрыт на ремонт» и уехал жить на дачу…

Дядя Коля расхохотался и сказал, что Серёжа — гений. Потому что не каждый мужчина догадается повесить объявление там, где жена не сможет его прочитать, — ведь в туалет-то не войдёшь. Папа скромно ответил, что тут дело не в гениальности, а в инстинкте самосохранения. Когда на тебя орут две женщины, а третья на подходе, единственный выход — на дачу. Затем туалет. Желательно — в такой последовательности. Бабушка Таня, сидевшая в углу с Юлей на руках, тихо сказала, что в её время мужчины не от туалета прятались, а от детей. Вовочка это услышал и подумал, что бабушка, конечно, права, но туалет — всё-таки надёжнее. В туалете нет детей. Пока нет. А если есть — значит, кто-то уже там прячется. И, скорее всего, это папа.

Когда дядя Коля запьянел, он рассказал реально страшную историю:

— На работе у нас Степан во время перекура прикололся… Пошёл, говорит, я пьяный в хлам на воскресную проповедь в церковь. Мол, помолюсь, и тяга к водке пропадёт. Вдруг слышится гром и сквозь дым появляется огромный страшный сатана. Все прихожане со страху спрятались под лавки или убежали, а Степан стоит, как ни в чём не бывало. Наверное, подумал, что мерещится. Дьявол подходит к нему ближе и говорит: «Глупец, ты знаешь, кто я?». Тот отвечает: «Знаю, конечно!». Сатана ему: «И что, ты меня совсем не боишься?». Мужик спокойно: «Чего мне бояться? Я тридцать лет женат на твоей сестре…».

Все засмеялись. Папа — громче всех. Мама — тише всех, потому что смотрела на папу. Папа быстро перестал и сказал, что, конечно, заливает Степан. Потому что тридцать лет — это, во-первых, невозможно. Во-вторых — если и возможно, то недоказуемо: ни один мужик, проживший тридцать лет в браке, уже не сможет внятно объяснить, кто его жена — сестра дьявола или сам дьявол. Потому что к тридцати годам совместной жизни слова «жена» и «дьявол» сливаются в одно, и разница — только в том, что дьявол, по крайней мере, рога не прячет.

Бабушка Таня перекрестилась. Юля спала. Вовочка сидел на стуле, болтая ногами, и думал о том, что взрослые — странные люди. Они боятся сатаны, но не боятся жениться. Они прячутся в туалете от ремонта, но не прячутся от детей. Они отмечают рождение дочери тостом за курицу и при этом сами не знают, рады они или напуганы. Может, и то и другое. Как сказал бы Гад — если там кто-то есть, то зачем портить отношения? А если никого нет — то зачем пить? Впрочем, взрослые этот аргумент, кажется, не принимали. Они пили. За курочку. За сестрёнку. За то, что выжили. И за то, что, видимо, ещё выживут. Наверное.

После такого тоста папе захотелось хоть как-то развеселить гостей, и он сообщил:

— А нас утром собрал всех начальник и строго спрашивает: «Кто вчера пил?»

Все подумали, что он запах от кого-то уловил, и молчат, опустив головы. Начальник ещё более строгим голосом:

— Я ещё раз спрашиваю, кто вчера пил?

Я думаю, была — не была, и говорю: «Ну, я пил».

А он уже спокойно: «Пошли похмеляться, остальные работать!».

Дядя Коля расхохотался и спросил, правда ли это. Папа приложил руку к сердцу и ответил, что чистая правда, и что именно поэтому он так ценит своего начальника — потому что тот единственный человек в его жизни, кто понимает, что похмелье — это не порок, а производственная травма. Мама посмотрела на папу с таким видом, будто искала к его голове кирпич — на всякий случай. Знала бы она, что произойдет, через некоторое время…Тётя Оля сказала, что у Коли на работе тоже так, только там начальник не спрашивает, а просто нюхает и говорит: «Ты — со мной. Остальные — к станку». Коля подтвердил и добавил, что у них на заводе вообще всё через нос регулируется. Кто не пахнет — тот работает. Кто пахнет — тот повышается. Папа кивнул и сказал, что система простая и справедливая, и что если бы министр образования так же работал, Жена Геннадия давно бы была директором. Или уволенной. Но это, как говорится, уже детали.

Потом отец пошёл провожать друзей до их квартиры, и только вышел из подъезда, как ему на голову упал кирпич. Вот он — момент истины. Потом ещё один. Летели тихо, практически бесшумно, тщательно выбирая цель. И ведь попал стервец… со второй попытки. Дождался, видно, своего часа.

Потому что кирпич — он такой. Он не торопится. Он лежит на карнизе пятого этажа годами, смотрит вниз, ждёт. Ждёт, когда папа выйдет из подъезда в хорошем настроении, с лёгким хмельком, провожая друзей. Когда ему кажется, что жизнь наладилась: доченька родилась, гости пришли, тост прозвучал, курица съедена. И вот тут — бам. Второй кирпич — точнее. Потому что первый, видимо, был разведчик. Он пролетел мимо, дал целеуказание, а второй — уже бил наверняка. Как папа учил Вовочку: «Сначала смотрим, потом делаем». Кирпич, видимо, тоже читал папину методику.

Друзья в шоке рванули назад в нашу квартиру, чтобы первыми информировать вдову о происшедшем несчастье. Мама в молодые годы стать вдовой оказалась не готова и вызвала скорую. Те приехали довольно быстро, и неподвижное тело папы увезли в травматологическое отделение поликлиники.

От праздника до беды оказался один шаг. Ну, несколько, если быть точным. От подъезда до тротуара — три шага. От тротуара до карниза пятого этажа — тридцать метров по вертикали. От «пошли похмеляться» до «вызывайте скорую» — минута. От «курица на столе» до «кирпич на голове» — один лестничный пролёт. Папа, если бы мог, наверное, оценил бы иронию: его начальник искал, с кем похмеляться, а кирпич искал, кого трезвить. И нашёл. Наглядно и эффективно. Без вопросов и без похмелья.

Бабушка Таня, оставшаяся дома с Вовочкой и Юлей, когда услышала, перекрестилась. Потом взяла Юлю на руки, Вовочку за руку и сказала, что, если кто-то думает, что кирпич — это случайность, тот не знает жизни. Случайностей не бывает. Бывает невнимательность. Кто-то не закрепил кирпич на карнизе. Кто-то не смотрел наверх. А кто-то вышел провожать друзей в тот момент, когда кирпич решил, что его час пришёл. Вовочка слушал и думал, что бабушка, наверное, права. Но ещё он думал, что если бы папа не пошёл провожать, а остался бы дома, то кирпич упал бы на кого-то другого. Или не упал бы. Или упал бы, но на следующий день. Потому что кирпич, в отличие от папы, никуда не торопился. У него было время. А у папы — только один затылок.