- -
- 100%
- +
Как-то раз привезли женщину-колхозницу, кругом переломы, ушибы. Врач спрашивает:
— Как же так вас угораздило?
— Да всё из-за вас, докторов. Пошли у меня прыщи по телу, а косметолог сказал: «Когда моетесь, обливайтесь парным молоком».
— И что?
— Ну, два дня всё было нормально. А сегодня корова на куске мыла поскользнулась…
Папа, слышавший это из палаты, лёг на спину и уставился в потолок. Получалось, что косметолог — самый опасный врач: хуже патологоанатома. Потому что патологоанатом хотя бы не даёт советов. А косметолог даёт — и совет его привёл к тому, что корова поскользнулась, а колхозница в больницу. Совет — это кирпич, только словесный. Правда, от словесного кирпича валидол помогает. А от настоящего — только повязка.
Сосед по койке, видя, что папа опять задумался, тихо сказал:
— Серёга, ты чего?
— Думаю, — ответил папа.
— О чём?
— О корове.
— При чём тут корова?
— Ни при чём. Но я теперь знаю, что парное молоко — опаснее кирпича. Кирпич летит сверху, а корова — сбоку. И ты её не видишь.
Сосед помолчал. Потом сказал:
— Ты бы лучше о выписке думал.
Папа кивнул. Но про корову всё равно запомнил. Опасность подстерегает отовсюду: сверху — кирпич, снизу — корова, сбоку — жена с валидолом. Не спасёт ни повязка, ни каска, ни железные трусы. Разве что — чувство юмора. Да и то — ненадолго.
А однажды к папе в палату подселили директора крупного предприятия. А там, кроме летчика, все простые работяги. И один из них спрашивает:
— А ты кто по профессии?
Директор скромно:
— Меня на машине возят…
Работяга кивнул с уважением и больше вопросов не задавал. Папа, однако, заметил, что директор сказал не «я езжу», а «меня возят». Разница, как между «я бросаю кирпич» и «в меня попадает кирпич». В этой больнице все — пассивны. Кроме, может быть, санитарки. Она, по крайней мере, ходит сама. Пока.
Потом привезли парня с переломами обеих ног. Дежурный врач спрашивает:
— Расскажите, что с вами случилось?
— Да я прошёл полное обследование, и мне сказали, что возможно у меня рак…
— И что?
— Не выдержал, ожидания окончательного диагноза… выпрыгнул из окна пятого этажа.
Врач задумчиво:
— Теперь у вас возможно рак и… две сломанные ноги.
В палате стало тихо. Лётчик в гипсе перестал диктовать письмо. Директор перестал скромничать. Сосед перестал бояться папиных мыслей. Все думали об одном: человек так испугался возможного рака, что сделал себе реальные переломы. Воображение — страшнее болезни. А ожидание — страшнее результата. Страх перед тем, чего ещё нет, — опаснее того, что уже есть. Кирпич — реален, его можно увидеть. А рак, которого, может, и нет, — невидим. И от невидимого не увернёшься. Разве что — выпрыгнуть. Но выпрыгивать — тоже не выход. Потому что ноги — тоже пригодятся. От кирпича в голове — повязка помогает. А от кирпича в воображении — даже повязка бессильна.
Сосед по койке, который, видимо, тоже додумался до чего-то подобного, тихо сказал:
— Серёга, ты помалкивай.
Папа кивнул. Но молчал недолго. Потому что молчать — это, как он уже понял, не его. Его — это звучать. Даже с повязкой. Даже после кирпича. Даже когда сосед просит. Потому что, если папа замолчит, кто тогда расскажет маме про корову? Про лётчика? Про директора, которого возят? Про парня, который испугался возможного и получил реальное? Никто. А значит — молчать нельзя. Потому что если папа не расскажет — Вовочка расскажет. А Вовочка расскажет так, что мама побледнеет. А мама и так бледнеет часто. И валидол не резиновый. И нервов — не напасёшься. Так что лучше уж папа. Сам. Своими словами. Понятно и по делу.
Мой папа, чтобы скоротать время, стал засиживаться возле приёмного кабинета. Там хоть какая-то движуха. Привозят совсем молодого человека. На обычный вопрос:
— При каких обстоятельствах получили травму?
Отвечает:
— Приехал в деревню, обратился к пожилой женщине с коромыслом: «Бабушка, как попасть в больницу?». Она отвечает: «Ещё раз назовёшь меня бабушкой, сразу там и окажешься»… Ну, я назвал,… дальше ничего не помню…
Папа слушал и думал, что вот он — идеальный способ попасть в больницу. Не кирпич, не корова, не шкаф. А слово. Одно слово — «бабушка» — и ты уже в травматологии. Бабушка с коромыслом — профессионал. Мишка Галкин — хулиган. А папа — мишень.
Папа решил немного полюбоваться на рыбок в аквариуме, который располагался рядом с приёмной. А там стоял пациент с повреждённой головой и донимал рыбку:
— Ну, дай мне большой дом, дорогую машину и дачу! Тебе что, жалко?
Подошла медицинская сестра:
— Больной, отойдите от аквариума! Рыбки говорить не умеют.
— Вот и я ему целый час твержу, — заговорила рыбка. — Начитался Пушкина…
Папа не мог определиться: рыбка говорила — или нет. «Начитался Пушкина» — это не та фраза, которую придумывает больное воображение. Больное воображение придумывает «дай мне машину и дачу». А «начитался Пушкина» — это уже литература. Но папа не успел поговорить с рыбкой — она уплыла. Папа вернулся в палату и сказал соседу, что в приёмной разговаривает рыбка. Сосед посмотрел на папу. Потом на его повязку. Потом тихо сказал:
— Серёга, может, тебе уже пора домой.
Раздался звонок в регистратуре:
— Скажите, как состояние моего мужа? Только — или хорошо, или ничего…
Сестра в регистратуре замерла. Потом посмотрела на телефон. Потом на коллегу. Потом снова на телефон. В её взгляде читалось: что отвечать, если ни «хорошо», ни «ничего» не подходит? Например, «стабильно тяжёлое»? Или «был бы жив — и то спасибо»? Или «приходите, посмотрите сами»? Сестра положила трубку и пошла за советом к старшей. Старшая, выслушав, сказала, что в медицине есть только два состояния: «хорошо» и «ничего». Всё остальное — для родственников. Потому что родственникам нельзя говорить правду — они её не переживут. А вранья — не переживёт пациент. Так что остаётся «хорошо» или «ничего». В зависимости от того, кто спрашивает: жена — «хорошо», мать — «ничего», сам пациент — «иди отсюда, я занят». Сестра кивнула и вернулась к телефону. Но звонивший уже положил трубку. Видимо, понял, что если ему не могут ответить сразу — значит, ближе к «ничего». А «ничего» — это, как говорил отец, — не плохо и не хорошо. Это просто — состояние, при котором тебя ещё не выписали, но уже не лечат. Как папа в шестидесятой палате.
Мужик в грязной одежде затаскивает в травматологическое отделение другого мужчину в бессознательном состоянии. Объясняет доктору:
— Короче, еду я по трассе на своём грузовике, ночь, грязь, ливень — ни хрена не видно. Гляжу, на обочине мужик на иномарке застрял, буксует вовсю, колёса бешено на месте крутятся, но машина ни с места. Дай, думаю, помогу… Подошёл к легковушке, дверь открыл, а водитель шары выпучил, заорал, выскочил из салона, башкой о дерево хрясь — и потерял сознание…
Привели нашатырём потерпевшего в сознание, и он рассказал свою версию необъяснимого происшествия:
— Валю я по трассе, ночь, грязь, ливень… Прилично херачу под сто сорок километров в час, ни сзади, ни спереди никого нет, и вдруг… вот этот дверь открывает и спрашивает: «Тебе помочь?».
Папа, слышавший обе версии, лежал на койке и улыбался. Впервые за всю больничную историю он чувствовал, что не он один в этом мире попал в нелепую ситуацию. Кирпич хотя бы молчит. А этот — ещё и предлагает помощь. Не предлагай помощь тому, кто мчится под сто сорок. И не открывай дверь тому, кто буксует. Потому что оба — в больнице. А ты — если неосторожен — будешь третьим.
Сосед по койке, видя, что папа опять улыбается, насторожился:
— Чего радуешься?
— Понял одну вещь, — сказал папа.
— Какую?
— Что я не один такой.
— Ты не один — это точно, — сказал сосед. — Тут таких — полкорпуса.
Папа кивнул. Но имел в виду другое. В этом мире все друг другу — то кирпич, то помощь. И предсказать, что именно прилетит, — невозможно. Можно только лежать, смотреть в потолок и надеяться, что мимо. Как рыбка в аквариуме. Только рыбка — за стеклом. А папа — нет.
Затем зашёл своим ходом, но слегка прихрамывая, в приёмное отделение молодой человек с разбитой головой. Сестра, заполняя карту, спрашивает:
— Женат?
А тот:
— Да нет, это я в ДТП попал…
Сестра покраснела. Молодой человек посмотрел на неё. Потом на свою карту. Потом снова на сестру. И тихо сказал:
— Извините. Я думал, вы спрашиваете, от чего я тут. А не про семью. Хотя, если подумать, — тоже от жены. Она сказала «купи хлеб», а я… купил мотоцикл. И поехал за хлебом. Через три перекрёстка. В дождь. Без шлема. Потому что шлем — в мотоцикле. А мотоцикл — на боку. Вот так и живём.
Сестра записала «женат» и добавила в скобках «ДТП». Потому что в медицине, как и в жизни, скобки — это то, что объясняет главное. Главное — «женат». А в скобках — то, почему он здесь. Всё, как у папы. Только у папы — кирпич. А у этого — дерево. И у обоих — женщина, которая сказала не то, что нужно. Мама — «провожай гостей». Жена — «купи хлеб». А мужчина идёт. И получает. По голове.
Папа, лежавший в палате и узнавший об этом случае от сестры, подумал: «Не хрена себе, сходил за хлебушком», и сказал:
— Вообще-то, я тоже пошёл, потому что жена сказала.
Сосед спросил:
— Что сказала?
— Провожай гостей.
— И проводил?
— До больницы. Папа замолчал. Потом добавил:
— Знаешь, в этой жизни все дороги ведут в одно место. Просто одни — через кирпич, другие — через дерево, третьи — через коромысло. А результат — один. Приёмное отделение. И вопрос «женат?». На который правильный ответ — «нет, это я в ДТП». Или — «нет, это мне кирпич». Или — «нет, это бабушка». Главное — что «нет». Потому что если «да» — значит, есть ещё одна женщина, которая скажет «иди». И ты пойдёшь. Потому что ты всегда идёшь.
Сосед посмотрел на папу. Потом на повязку. Потом снова на папу. И сказал:
— Серёга, я тебя умоляю — заткнись.
Папа кивнул. Медсестра, сидящая возле телефона, куда-то отошла, и папа решил ответить на звонок, со свойственным ему юмором. Женщина взволнованным голосом:
— Алло, алло, это больница?
Папа:
— Нет, это морг.
— Ой, не туда попала, к вам мне ещё рано.
Папа:
— Мы подождём…
Женщина положила трубку. Папа положил трубку. Потом подумал и перезвонил в регистратуру — узнать, не звонила ли кто насчёт него. В регистратуре ответили, что нет, насчёт Смирнова не звонили, но насчёт морга — дважды. Папа решил, что, если ему и дальше не дадут спирту, он откроет приёмное отделение прямо в палате. Сосед по койке, услышав про морг, тихо спросил:
— Серёга, ты зачем это сделал?
— А что? — удивился папа. — Может, человеку и правда рано. Я её подбодрил. Сказал, что подождём. Это же забота.
— Это не забота, — сказал сосед. — Это издевательство.
— В нашей больнице, — ответил папа, — это одно и то же. Просто забота — с улыбкой, а издевательство — с трубкой.
Однажды в палату отделения травматологии зашёл врач, да не один, а с практикантами.
— Как вы видите, молодые люди, пациенты в этой палате имеют довольно серьёзные переломы. Надеюсь, они сделали правильные выводы из своего печального опыта. Давайте у них спросим. Вот вы, голубчик, что нам скажете?
— Я всегда буду пристёгиваться в машине.
— А вы, голубчик?
— Я всегда буду ездить на мотоцикле в шлеме.
— А вы что нам скажете?
— Я никогда не буду надевать свитер, спускаясь по лестнице.
Врач повернулся к практикантам и сказал, что вот, пожалуйста, — каждый извлёк урок из своей ситуации. Папа лежал и думал, что его урок был бы самый короткий: «Я никогда не буду провожать гостей». Или, ещё короче: «Я никогда не буду выходить». Потому что, если не выходить — не получишь. Кирпич летит снаружи, а снаружи — если ты внутри. Значит, надо сидеть дома. Кисель, конечно, проигрывает дому, но выигрывает у кирпича. Хотя бы потому, что кисель — тёплый. А кирпич — нет.
Врач, между тем, подвёл практикантов к следующей койке и спросил:
— Ну а вы, голубчик, какой вывод сделали?
Пациент — здоровый мужик с загипсованной рукой — посмотрел на врача. Потом на практикантов. Потом снова на врача. И сказал:
— Я сделал вывод, что жена — это не только человек, но и тяжёлое орудие.
Врач покраснел. Практиканты записали. Папа хмыкнул. Потому что все выводы в этой палате сводились к одному: к женщине. Пристёгиваться — потому что жена сказала «поезжай аккуратно». Шлем — потому что жена сказала «надень». Свитер — потому что жена сказала «оденься теплее». А папа — провожай гостей. Все мужчины здесь потому, что послушались женщину. А те, кто не послушался, — наверное, в морге.
На машине скорой помощи привезли пожилую женщину после серьёзной автомобильной аварии. Дежурный врач осматривает её и диктует медсестре, заполнявшей историю болезни:
— Перелом правой ключицы. Перелом шестого и седьмого ребра справа. Ссадина на голове…
Затем обращается к пациентке:
— Сколько вам полных лет?
— Двадцать семь.
Доктор медсестре:
— И сотрясение мозга с полной потерей памяти…
Папа, слышавший это из коридора, остановился. Потом прислонился к стене. Потом тихо засмеялся. Человек с переломами, ссадинами и, видимо, солидным возрастом называет себя двадцатисемилетней. И это — не ложь. Это — потеря памяти. Настолько полная, что человек помнит только лучшее. А лучшее — это двадцать семь. Папа подумал, что, может, и ему стоило бы потерять память. Не полностью — только ту часть, где кирпич, Галкины и провожания гостей. Оставить двадцать семь. Когда мама была молодая, он был стройный, а Вовочки ещё не было. Правда, и Юли — тоже. И курицы. И киселя. Так что, если потерять память — потеряешь не только плохое, но и хорошее. А хорошее — это не только двадцать семь. Это ещё и тост «за курочку Рябу». И Вовочкино «мамочка, я тебя очень люблю». И Ленкино «мы сильно хотим жить». Так что, может, память — не такое уж и зло. Если, конечно, не вспоминать Галкиных.
Врач осматривает пациента:
— Как вы получили эти переломы, ушибы и рваные раны?
— Жена приревновала к кому-то в телевизоре, я даже не успел понять к кому.
Папа посмотрел на пациента. В его голове возник новый вопрос: если жена может проломить тебе голову из-за телевизора, то не безопаснее ли вообще его не смотреть? Но папа уже знал ответ — не смотреть нельзя. Потому что не смотреть — значит признать страх. Поэтому мужчины смотрят. И получают. Кто сковородкой, кто кирпичом, кто пультом, если жена не нашла сковородку. В этой жизни все дороги ведут в больницу, но самые короткие — через жену. Кирпич — длинная дорога: с крыши, мимо, со второй попытки. А жена — короткая: с дивана до головы — одна секунда. И не промажет. Потому что, в отличие от Мишки Галкина, жена целится. И попадает. С первой попытки. Всегда.
Особенно жалко, когда страдают дети, по сути — невинные создания. Взволнованные родители на своей машине привезли в больницу сына, восьми лет с гвоздём в попе. Тот царапал на новеньком «Лексусе» слово «лох» и увидел хозяин. Рука с гвоздём, со слов малолетки, непроизвольно соскользнула…
Папа выслушал и долго молчал. Потом сказал соседу:
— Вот видишь. Мой кирпич — это ещё по-божески. Кирпич — он честный. Прилетел снаружи, сверху, от хулигана. А тут — ребёнок, гвоздь, «Лексус» и слово «лох». Это уже не травма. Это — воспитание. Причём — с двух сторон. С одной — родители, которые не научили. С другой — хозяин «Лексуса», который, видимо, научил. С гвоздём в качестве наглядного пособия.
Сосед посмотрел на папу и сказал:
— Серёга, ты сравниваешь несравнимое.
Папа удивился:
— Сравниваю? Я сравниваю. Это моя работа. Я тут лежу и сравниваю. Кирпич с коровой, корову с лягушкой, лягушку с рыбкой, рыбку с Пушкиным. И ты знаешь, что я выяснил? Что жизнь — это сравнение. А больница — это место, где тебе дают время на сравнение. Бесплатно. По полису.
Сосед вздохнул и отвернулся к стене. Он уже привык, что папины выводы — это как повязка: снимешь — больно, оставишь — чешется.
Папка вышел на улицу покурить и на входной двери увидел два наклеенных объявления:
«Если, упаси Бог, попадёте в больницу — захватите свои лекарства, свои перевязочные материалы, свою еду и своих врачей. Остальное — по полису». И ниже: «В больницу требуются люди с температурой 36,6 для проверки и калибровки термометров».
Повернул голову на соседнее здание, а там плакат: «Самолечение опасно для вашего здоровья!». Повреждённый мозг увязать эту информацию в единое целое — отказался.
Папа стоял, смотрел на три объявления и чувствовал, как три мысли сталкиваются в его голове, как три кирпича. Принеси всё своё — значит, у больницы нет ничего. Им нужны здоровые люди — значит, больница не лечит, а калибрует. Не лечи себя сам — значит, лечить тебя будут другие, у которых нет ни лекарств, ни врачей. Все при деле, никто не виноват. Папа подумал, что это — не больница, а философская система. Проще, чем у Канта. И страшнее. Потому что у Канта хотя бы термометры не калибровали на живых людях.
Папа дома перед сном привык смотреть телевизор. Не оставил он эту привычку и в больнице. Вдруг к нему подошла молоденькая медсестра и говорит:
— Больной, хватит смотреть телевизор, пора в койку.
— А нас не застукают?
Медсестра покраснела. Потом побагровела. Потом посмотрела на папу так, будто он только что попросил её не спирту, а чего-то похуже. Папа — человек с повязкой на голове, который флиртует с медсестрой в больнице, — это, подумал он сам, — уже диагноз. Не травматологический, а, скорее, психиатрический. Но, с другой стороны, если женщина говорит «пора в койку», а мужчина отвечает «а нас не застукают» — это не флирт. Это — реакция. Реакция человека, который три дня лежит в больнице без жены, без телевизора по-настоящему и без киселя в неограниченных количествах. А что остаётся? Правильно — шутить. Потому что, если не шутить, — заплачешь. А плакать с повязкой на голове — это уже совсем печально. Сосед по койке, слышавший этот обмен, тихо сказал:
— Серёга, тебя же жена убьёт.
— Не убьёт, — ответил папа. — Она меня уже один раз убила. Кирпичом. Через Галкина. Теперь — не страшно.
На другой день с утра папа проходил мимо реанимации и услышал, как доктор говорил больному:
— И знаете, что самое интересное? Абсолютно все религии сходятся в одном: земная жизнь лишь юдоль, наполненная страданиями, подготовка к иной, вечной и полной радостей жизни. Я уверен, все вместе они не могут ошибаться.
Еле живой больной чуть слышным голосом:
— А в этой больнице есть другой реаниматолог или вы один?
Папа остановился в коридоре. Прислонился к стене. И тихо засмеялся. Потому что вот оно — идеальное резюме всей его больничной жизни. Человек лежит в реанимации, а доктор ему рассказывает про страдания и вечную радость. Больной, который и так страдает, спрашивает, есть ли другой доктор. Потому что этот — не лечит, а проповедует. А проповедь в реанимации — это как соль на рану. Или, если угодно, — как второй кирпич по той же голове. Папа подумал, что он и сам, пожалуй, добрался бы до реанимации, если бы узнал, что его лечат не от кирпича, а от грехов. Потому что кирпич — это травма, а грех — это уже философия. А философия — это то, что начинается после удара по голове и не заканчивается до выписки. А может — и после.
Сосед по койке, видя, что папа опять остановился и задумался, вздохнул и сказал:
— Серёга, я тебя вижу. Ты опять думаешь.
— Думаю, — подтвердил папа.
— Про что?
— Про то, что все религии сходятся в одном.
— И в чём?
— В том, что в больнице нужен другой реаниматолог.
Сосед закрыл глаза. Потом открыл. Потом снова закрыл. Он уже понял, что спорить с папой — бесполезно. Как с кирпичом. Только кирпич хотя бы молчит. А папа — нет. Папа — звучит. И будет звучать. До самой выписки. А может — и дольше. Реанимация — это, по сути, единственное место, где человек готов слушать. И не потому, что хочет. А потому, что не может уйти. Как папа. Как больной. Как сосед. Все — лежат. Все — слушают. И все — ждут. Чего? Выписки. Или другого реаниматолога. Смотря кто быстрее.
Вот юмористов у нас в стране развелось — хоть пруд пруди. Собралась такая компания больных в курилке. Один тип стоял с гипсом на ноге и на костылях. Другой весельчак решил его приколоть:
— Привет, а ты че тут делаешь?
Тот посмотрел на свою ногу и решил подхватить эстафету «Тупой вопрос — тупой ответ»:
— Да вот гепатит «А» у меня.
— А на хрена тебе костыли?
— Дык он же заразный, чтобы руками всё подряд не хватал, дали костыли. Мол, руки теперь заняты.
— Так, а в гипсе-то чего?
— Ногу сломали, чтобы костыли не забывал…
Папа стоял в стороне, курил и слушал. Идеальная система: болезнь лечится костылём, костыль закрепляется гипсом, гипс — болезнью. Все элементы держат друг друга, как кирпичи в стене. Убери один — всё рассыплется.
Потом этот мужик решил отыграться на весельчаке и спросил:
— А у тебя дети есть?
Тот отвечает:
— Трое, два пацана и девочка.
— Ну и как они к тебе относятся?
— Как к Богу!
— Это как?
— Меня почти не слушают. Мои просьбы толком не выполняют. Порой даже делают вид, что меня не существует. Но если им что-то потребуется, сразу зовут и просят…
Папа затянулся и медленно выпустил дым. Это — не анекдот. Это — точное описание его жизни. Вовочка не слушает. Мама делает вид, что папы нет, когда он не нужен, и зовёт, когда он нужен. А «как к Богу» — самое точное определение отцовства, которое он когда-либо слышал. Только Бог, в отличие от папы, всесилен. А папа — с повязкой. И кирпичом. И Галкиными.
Когда мужики накурились и вернулись в коридор травм-отделения, медсестра кому-то звонила по телефону, видимо, хотела обрадовать:
— Ваш дедушка после травмы, наконец, вышел из комы!
На том конце провода женщина весёлым голосом:
— И когда его можно забрать?
— Да хоть сейчас. Он умер…
В коридоре стало тихо. Весельчак перестал веселиться. Мужик с костылями перестал шутить. Папа перестал курить. Все стояли и думали об одном: женщина обрадовалась, что дедушка вышел из комы, чтобы забрать его, а забирать — некого. Потому что вышел — не в том смысле.
Отец, услышав печальное сообщение, сильно загрустил. И невольно потянуло на философию. Он вдруг осознал: «После чёрной полосы всегда наступает белая. Если сегодня вас укусил злой пёс, значит, завтра укусит добрый».
Сосед по койке, видя, что папа опять загрустил-зафилософствовал, посмотрел на него и спросил:
— Серёга, ты чего?
— Думаю про полосы.
— Про какие?
— Про чёрную и белую.
— И что?
— А то, что белая — это не обязательно хорошая. Белая — это, может, простыня. Или — бинт. Или — потолок морга. А чёрная — это, может, — не плохо, а — просто ночь. Темно, ничего не видно, зато — спокойно. А белая — светло, всё видно, а видеть — не всегда хочется.
Сосед посмотрел на папу. Потом на свою руку в гипсе. Потом снова на папу. И сказал:
— Серёга, я тебя умоляю — не сегодня.
Папа кивнул. Но про полосы — запомнил.
Однажды папу навестили коллеги по работе. Мой отец сочувствующим голосом спрашивает:
— У вас без меня теперь прибавилось работы?
— Да не волнуйся, старик, всё в порядке. Мы решили поделить твою работу между собой… Только никак не можем вспомнить, а что ты, собственно, делал…
Папа лежал и молча смотрел в потолок. Если трое коллег не могут вспомнить, что ты делал, — значит, ты либо делал что-то настолько важное, что никто не заметил, либо — не делал ничего настолько заметного, что никто не запомнил. Но — пришли. Значит, не всё потеряно. Может, они не помнят работу, но помнят — человека. А это, как сказал бы патологоанатом, — уже кое-что.
Вдруг в больнице пошла движуха, доктора побежали в приёмное отделение, папа следом. Привезли экскаваторщика с многочисленными переломами, всего в синяках. Чуть не хором спрашивают: