Эрл. Ветры Кимрады

Глава 1

В далёких краях, где леса сплетаются с туманами, а время течёт медленнее, чем в остальном мире, берёт своё начало всякая великая сага.

В глухой деревушке, затерянной среди вековых деревьев и будто забытой самими богами, жила женщина, чьё сердце было полно тихой печали. Она была одинока, бездетна, и лишь одна мечта жила в её душе — держать на руках собственное дитя. Дни и ночи она возносила к небесам мольбы, и голос её, полный скорби и надежды, сливался с шёпотом ветра в кронах.

И небеса вняли её страданию.

Наступила гроза, какой не помнили даже старейшины: небо раскололось надвое, молнии плясали в воздухе, словно когти разъярённых духов, а ветер выл, будто предвещая гибель мира. Но в самом сердце этой бури, в той точке, где не бушевали ни вихри, ни огненные стрелы небес, возникло нечто невероятное.

Плетёная корзина, простая, будто сотканная из самой нужды и надежды, парила в воздухе — нетронутая яростью стихии. В ней, укрытый от бушующего мира, мирно спал младенец. А над корзиной трепетал грубый парашют из лоскутов ткани — словно рука неведомого покровителя удерживала этот хрупкий дар посреди апокалиптического хаоса.

Так началась легенда — тихая, печальная и великая одновременно. И никто тогда не знал, что этот ребёнок однажды изменит судьбу целого континента…

Женщина приняла младенца как дар свыше — и сердце её, столько лет скованное тишиной одиночества, наконец наполнилось светом. Она укутала дитя в лоскутное одеяло, пахнущее дымом очага и травами, и прошептала: «Ты будешь моим ребёнком. И я сберегу тебя от всего мира».

Но не только радость принесла корзина из бури. В ту же ночь старейшина деревни, седой провидец, чьи глаза видели не только то, что перед лицом, но и то, что скрыто пеленой грядущего, пришёл к её порогу. Он долго смотрел на спящего младенца, а потом тихо произнёс:

— В его дыхании — шёпот ветров, что предвещают перемены. Этот ребёнок — не просто дитя. Он — знак. И судьба его будет велика… и горька.

Старейшина рассказал, что в древних свитках, хранимых в тайном святилище на краю леса, есть пророчество: «Когда небо расколется от гнева, а земля задрожит от страха, явится тот, кто принесёт свет — и тот, кто станет причиной сумерек. Его путь будет устлан цветами и пеплом, а имя его будут произносить шёпотом и криком».

Женщина слушала, и радость в её душе смешивалась с тревогой. Она не хотела верить в грядущую беду, но в словах провидца звучала неотвратимость судьбы. И всё же она поклялась: что бы ни ждало впереди, она будет стоять между этим ребёнком и любой бедой.

Годы шли. Мальчик рос — тихий, внимательный, будто прислушивающийся к голосам, которых никто другой не слышал. Деревенские дети тянулись к нему, чувствуя в нём что‑то особенное, а старики порой смотрели с опаской, вспоминая слова старейшины. А когда ему исполнилось двенадцать, в деревню пришла весть: на востоке зашевелились древние тени, пробуждаясь от долгого сна, и знамения множились, словно звёзды перед бурей.

В ту ночь женщина снова вышла под небо, полное холодных огней, и прошептала в темноту:

— Пусть он принесёт свет. Пусть даже ценой собственной тени.

И ветер, пробираясь сквозь кроны вековых деревьев, будто ответил ей шёпотом: «Так и будет. Но цена окажется выше, чем ты можешь представить».

С годами имя Эрл стало в деревне почти нарицательным: «Бежит, как Эрл — будто земля сама его несёт», «Прыгает, как Эрл, — ни камень не подведёт, ни пропасть не схватит». И правда, мальчик будто не знал страха: мчался сквозь лес, не глядя под ноги, перемахивал с валуна на валун над зияющими расщелинами, а ветер только смеялся ему вслед, трепля светлые волосы.

Но чем смелее он становился, тем чаще его взгляд уплывал туда, куда смотреть было запрещено, — к Чёрной Стене. Она вздымалась вертикально в небо, словно застывший крик земли, и водопады срывались с её гребней, будто слёзы о потерянном севере. Говорили, что за стеной живут чудовища, что там обитают одни тени, что сама скала дышит холодом и злобой. Но Эрл чувствовал иное: не угрозу, а зов. Ему казалось, что стена не отталкивает его — она ждёт, когда он поймёт, что между ними есть связь. И порой, стоя у опушки, он закрывал глаза и слышал в рёве водопадов не шум воды, а чей‑то далёкий голос, будто зовущий по имени.

Женщина, видя, как всё сильнее манит сына запретный край, ночами не смыкала глаз. Она знала: запрет на приближение к Стене был не просто деревенским обычаем — он хранил деревню от беды. Каждый раз, когда Эрл возвращался из леса, она обнимала его так крепко, словно пыталась удержать в себе его неукротимую тягу к свободе, и шептала:

— Пусть небо будет твоим, сынок. Смотри на него, мечтай о полёте… но не тянись к тому, что несёт только тьму.

Эрл кивал, обещал быть осторожнее, но в глазах его по-прежнему горел упрямый огонёк. Он не хотел зла, не искал опасности — он искал ответы. Кто он? Откуда появился в этой глухой деревне? Почему в ту грозу корзина с ним парила в самом сердце бури, нетронутая молниями? И главное — почему Чёрная Стена будто отзывалась в его груди глухим эхом, стоило только подойти ближе?

Однажды, когда ему исполнилось четырнадцать, он не вернулся к ужину. Солнце уже садилось, окрашивая вершины скал в багровый цвет, а деревня замерла в тревожной тишине. Женщина стояла у порога, сжимая в руках старый отцовский нож, и смотрела туда, где небо сливалось с чёрным камнем. В тот момент она поняла: нельзя удержать ветер, нельзя привязать к земле того, кто рождён искать истину. Но можно дать ему знак, который вернёт домой, если тьма попытается его поглотить.

Она взяла уголёк и начертала на куске бересты древний символ — знак дома, знак памяти, знак того, что его здесь ждут.

— Если станет страшно, — шепнула она в пустоту, будто адресуя слова самой Стене, — пусть этот знак напомнит ему, что есть место, где его любят.

А Эрл тем временем стоял на краю обрыва, в нескольких шагах от запретной черты. Водопад ревел рядом, обдавая его брызгами, и в этом рёве ему вдруг послышалось не проклятие, а предупреждение: «Ты ещё не готов. Но ты будешь». Он протянул руку к холодному камню — и в тот миг, когда пальцы коснулись поверхности, Стена не оттолкнула его. Напротив, на мгновение будто вздохнула, и по её поверхности пробежали тонкие голубые прожилки, похожие на вены, наполненные светом. Они вспыхнули и тут же погасли, но Эрл успел заметить: в узоре прожилок угадывался знакомый контур — тот самый символ, что мать рисовала на бересте.

Он отшатнулся, сердце колотилось где‑то в горле, а в голове звенело от внезапного понимания: он не чужой этой стене. Он — часть её тайны. И пророчество, о котором шептали старики, говорило не о том, что Стена породит беду, а о том, что именно он может стать тем, кто-либо разрушит её, либо узнает, что скрывается по ту сторону.

В ту ночь Эрл вернулся домой, но уже не тем послушным мальчиком, который кивал в ответ на просьбы матери быть осторожнее. Он вернулся с вопросом, который не решался произнести вслух: «Если за Стеной — тьма и чудовища, почему она отзывается на моё прикосновение?»

И женщина, увидев в его глазах не страх, а решимость, поняла: скоро ему придётся уйти. Не потому, что он ищет приключений, а потому, что судьба тянет его туда, где кончается известный мир.

Солнце садилось за Чёрную Стену, окрашивая водопады в багрянец, будто сама природа плакала по тому, что должно было случиться. В маленькой хижине, пропахшей дымом очага и сухими травами, женщина лежала на узкой лавке, укрытая старым шерстяным пледом. Лицо её стало тонким, почти прозрачным, а дыхание — редким и тихим, как шелест опавших листьев. Эрл сидел рядом, сжимая её ладонь так крепко, будто боялся, что, если ослабит хватку, она исчезнет навсегда.

— Не надо так держаться, — слабо улыбнулась она, и в этой улыбке было столько нежности, что у Эрла внутри всё сжалось от боли. — Ты ведь всегда хотел свободы. А сейчас будто пытаешься удержать саму жизнь.

Эрл не ответил. Слова застряли в горле колючим комком. Он только покачал головой, не в силах выговорить ни «не уходи», ни «останься», потому что знал: эти мольбы не помогут.

— Ты построишь свой корабль, — прошептала она, глядя куда‑то поверх его плеча, туда, где за окном темнело небо. — И поднимешься выше облаков. Я знаю, ты это сделаешь. И пусть это будет не бегством от меня, а полётом к себе.

— Я не хочу лететь без тебя, — наконец выдавил Эрл, и голос его дрогнул. — Я не смогу…

— Сможешь, — она чуть сжала его пальцы, и эта слабая сила удивила его больше, чем любая буря. — Потому что я буду с тобой. Не здесь, не в этой комнате, а в каждом ветре, который наполнит твои паруса. В каждом рассвете, который ты встретишь.

Она закрыла глаза, и на мгновение в хижине стало так тихо, что Эрл услышал, как где‑то далеко, у самой Стены, рокочет водопад, будто отсчитывая последние мгновения. А потом тишина стала абсолютной. Женщина вздохнула — глубоко, спокойно, будто наконец нашла то, что искала, — и её рука в его ладони стала совсем лёгкой, почти невесомой.

Эрл замер, не веря, что это конец. Он звал её, шептал, тряс за плечи, хотя понимал, что уже поздно. Боль накатывала волнами, разрывая грудь, выжигая изнутри всё, что когда‑то было простым и понятным. Он кричал в темноту, и крик его уходил в ночь, растворяясь в рёве воды и шуме ветра.

На рассвете деревня узнала о смерти женщины. Люди приходили, говорили тихие слова, ставили у порога горшочки с едой, но Эрл никого не видел. Он сидел у окна, глядя на Чёрную Стену, и чувствовал, как внутри разрастается пустота, которую не заполнить ни словами, ни делами.

Старейшина пришёл ближе к полудню. Седой, сгорбленный, он остановился в дверях, не решаясь переступить порог.

— Эрл, — тихо позвал он. — Люди говорят, что ты собираешься строить летучий корабль. Что хочешь подняться выше облаков.

Эрл медленно повернул голову. В его глазах не было ни злости, ни отчаяния — только холодная решимость, от которой старейшине стало не по себе.

— Да, — коротко ответил Эрл. — Я построю его.

— Это не просто дерзость, — продолжил старейшина, подбирая слова. — Это вызов самой земле. И Стене. Ты знаешь, что говорят: кто пытается обмануть гравитацию, тот будит то, что лучше не трогать. Мы просим тебя… не запускать корабль здесь. Уведи его подальше. Пусть деревня останется в покое.

Эрл усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.

— Вы боитесь, что я разобью небо? Или что стена ответит?

— Мы боимся не стены, — спокойно ответил старейшина. — Мы боимся того, что ты потеряешь себя, пытаясь убежать от боли.

Эрл поднялся, высокий, худой, будто вытянувшийся от горя.

— Я уже потерял, — тихо сказал он. — А теперь хочу найти хоть что‑то. Даже если это будет только ветер.

Он вышел из дома, не оглядываясь, и направился к поляне за лесом, где уже лежали доски, канаты и куски парусины — всё, что он собирал месяцами. Деревня смотрела ему вслед, и в этом взгляде было и сочувствие, и страх, и тихая надежда, что он найдёт свой путь.

Месяцы текли, как вода по камням, и каждый день Эрл отдавал кораблю частичку себя. Он не просто строил — он слушал. Стоило ему коснуться балки, провести ладонью по стыку досок, как в сознании вспыхивали схемы, словно кто‑то невидимый транслировал ему чертежи из параллельных миров. Он видел не просто дерево и верёвки — он видел напряжения, слабые места, потоки сил, которые можно было направить иначе. Чёрная Стена, окутывая южное полушарие своим магнитным и гравитационным полем, будто шептала ему секреты инженерии: вот здесь добавить распорку, здесь — переплести канаты особым узлом, здесь — сместить центр тяжести, чтобы корабль не просто держался в воздухе, а жил в нём.

И фрегат рос. Огромный, гордый, с высокими мачтами и парусами, похожими на крылья гигантской птицы. Эрл работал в одиночестве, потому что одиночество стало его щитом: чужие голоса мешали слышать шёпот Стены, а чужие взгляды сбивали внутренний прицел.

Однажды, когда фрегат уже стоял на стапелях, почти готовый к первому полёту, Эрл снова пришёл к водопаду. Тяга к Стене не ослабевала — напротив, она стала частью его дыхания. У самой кромки воды, среди мокрых камней, он вдруг заметил металлический диск — тот самый, что когда‑то едва вибрировал в его руке. Теперь он лежал, будто ждал, когда его найдут.

Эрл поднял его, и в тот же миг прожилки на Стене вспыхнули тусклым голубым светом. Но теперь он не отшатнулся. Он поднёс диск ближе, и свет потянулся к нему, сплетаясь в узоры, похожие на схемы узлов и креплений. В сознании Эрла вспыхнули новые образы — не просто детали корабля, а принципы, лежащие в основе гравитационных машин, спрятанных в Стене и космосе. Он понял, что его способности — это не дар, а отклик на поле Стены: она даровала ему инженерное видение, позволяя видеть конструктивные особенности и изъяны, словно читая чертежи самой реальности.

Но вместе с пониманием пришла и тревога: он осознал, что поле Стены не просто помогает ему строить — оно влияет на сам полёт. Любой взлёт вблизи Стены будет искажён её гравитационными волнами. Чтобы подняться выше облаков, нужно либо уйти далеко от Стены, либо понять её законы настолько глубоко, чтобы научиться с ними договариваться.

В день первого полёта Эрл поднялся на палубу фрегата один. Он не хотел ни свидетелей, ни советов. Ветер гудел в снастях, будто смеялся над его решимостью, но Эрл стоял твёрдо. Паруса наполнились, корпус дрогнул, и фрегат медленно оторвался от земли. Он поднимался всё выше, величественный и гордый, словно бросая вызов самой природе.

Но когда он приблизился к невидимой границе у Стены, пространство будто сжалось. Корабль тряхнуло, как игрушку в бурной реке, паруса заполоскали, а сам фрегат начал медленно опускаться вниз, словно сама гравитация не хотела его отпускать. Эрл стискивал штурвал, чувствуя, как сквозь дерево в него вливается знание: здесь поле Стены слишком сильное, здесь законы полёта искажены. Он не мог победить это силой, только пониманием.

Наконец, фрегат мягко опустился на землю в нескольких милях от деревни. Эрл спрыгнул на траву, тяжело дыша, и посмотрел на Чёрную Стену. Она стояла, как всегда, молчаливая и неприступная, будто знала все его мысли.

— Значит, не так просто улететь от всего, — пробормотал он, проводя рукой по лицу.

В этот момент из‑за поворота тропы вышла женщина в дорожной одежде, с посохом и сумкой за плечами. Она остановилась, оценивающе посмотрела сначала на огромный фрегат, потом на Эрла.

— Впечатляет, — сказала она, чуть приподняв бровь. — Настоящий летучий фрегат. Не то что эти деревенские поделки. Но, судя по тому, как ты приземлился, гравитация всё‑таки сильнее амбиций.

Эрл нахмурился. Он не любил, когда чужие вторгались в его пространство.

— Кто ты?

— Меня зовут Лира, — она кивнула на корабль. — Бывшая навигатора торгового каравана. Знаю, как читать ветра и где прячутся опасные течения. И ещё знаю, что над Стеной никто не летает. По крайней мере, пока не доберёшься до мест, где поле стены становится тоньше.

Эрл помолчал, взвешивая её слова.

— Мне не нужны попутчики, — сказал он твёрдо. — Я летаю один.

Лира не обиделась. Наоборот, в её глазах мелькнуло уважение.

— И это правильно, — кивнула она. — На таком корабле, как твой, нельзя делить штурвал. Но я не предлагаю лететь с тобой. Я предлагаю кое‑что другое. У тебя есть небольшое судно — лёгкое, манёвренное. Если ты отдашь мне тот маленький корабль, на котором пытался взлететь раньше, я смогу использовать его для разведки. Буду лететь рядом, на безопасном расстоянии, и отмечать, где гравитационные волны сильнее, а где слабеют. Так ты сможешь проложить маршрут для фрегата.

Эрл задумался. Он не хотел зависеть от кого‑то, но и не мог отрицать, что её опыт может быть полезен.

— Маленький корабль… — пробормотал он. — Он мне больше не нужен.

— Тогда это будет честная сделка, — улыбнулась Лира. — Ты идёшь своим путём, а я — своим. Но наши пути могут идти рядом, пока это выгодно обоим.

Эрл посмотрел на фрегат, на его потрёпанные паруса и сломанные крепления. Потом снова на Лиру.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Возьми тот корабль. Но помни: я не ищу компании. Я ищу путь.

Лира кивнула, принимая условия.

— Договорились. Я не буду мешать тебе быть одиноким. Но и не позволю тебе разбиться из‑за гордости.

Они двинулись дальше: Эрл — рядом со своим фрегатом, готовя его к новому полёту, Лира — к маленькому кораблю, который теперь стал её. Впереди лежал долгий путь, и первой остановкой должен был стать торговый город Атия, где Эрл надеялся найти ответы, а может, и новые загадки. Но прежде чем он достигнет Атии, ему предстояло научиться летать не вопреки Стене, а вместе с её законами.

Чёрная Стена молча наблюдала за ними, храня свои тайны. И где‑то в её глубинах гравитационные машины тихо гудели, словно шептали: «Он приближается. Он начинает понимать».

Путь до Атии занял почти две седмицы. Эрл вёл фрегат осторожно, не бросая вызов ветру, а прислушиваясь к нему — так, как учила его Чёрная Стена. Лира держалась рядом на маленьком корабле, отмечая на карте места, где гравитационные волны вздымались, словно подводные скалы, и где воздух будто становился гуще, мешая ходу.

— Здесь поле сильнее, — кричала она через расстояние, указывая на изломанный край каньона, где скалы уходили вниз, теряясь в белёсом мареве тумана. — Держи правее, иначе фрегат начнёт проседать!

Эрл кивал, не отвечая, и корректировал курс. Он не любил лишних слов, но не мог отрицать: её наблюдения спасали его корабль не раз. Маленький корабль Лиры скользил легко, как лист по воде, и Эрл порой ловил себя на мысли, что в этом изяществе есть своя инженерная красота. Но свой фрегат он не променял бы ни на что: в его массивности, в тяжёлой поступи по воздушным течениям была сила, которой он доверял.

Местность вокруг становилась всё более дикой. Катаклизм, разрушивший север, оставил после себя шрамы: глубокие каньоны, будто рассечённые гигантским клинком, пропасти, в которых терялся даже крик, и скалы, торчащие, как сломанные зубы. Деревья росли странно — кривыми, узловатыми, цепляясь корнями за малейшие выступы. Порой Эрлу казалось, что сама земля здесь помнит боль того дня, когда северное полушарие раскололось.

И вот однажды утром горизонт изменился. Из тумана выступила огромная скала, словно кто‑то срезал её вершину ровным ударом топора. На этой плоской вершине раскинулся Атия — город, будто собранный из камня и ветра. Его окружали навигационные башни — высокие, тонкие, похожие на шпили, уходящие вниз, в самую глубину пропасти. Они мерцали тусклым голубым светом, отзываясь на гравитационные потоки, и служили маяками для воздушных кораблей. Вокруг города кольцом стояли скалы, с которых срывались водопады, падая в бездну и растворяясь в тумане задолго до дна.

— Вот она, — прокричала Лира, выравнивая свой корабль рядом с фрегатом. — Атия. Город, который держится на ветре и расчётах. Здесь каждый камень стоит там, где ему велит гравитация.

Эрл молча смотрел на город. В нём не было восторга, только напряжённое внимание. Он чувствовал, как меняется поле Стены: здесь оно было не сплошным, а раздробленным, словно мозаика из разных течений. И фрегат отзывался на это — дрожал едва уловимо, будто узнавал знакомые ноты в чужой песне.

Они начали снижаться, следуя за сигнальными огнями башен. Внизу, на причальных платформах, вырубленных прямо в скале, сновали люди, махали флажками, подавали сигналы. Воздушные корабли — от огромных грузовых гигантов до юрких курьерских судёнышек — кружили, как птицы, выбирая место для посадки.

Фрегат Эрла опустился тяжело, но ровно — он будто знал, как вести себя в этом сложном танце гравитации. Едва коснувшись платформы, Эрл спрыгнул на камень, не дожидаясь трапа. Он хотел почувствовать землю под ногами, убедиться, что она всё ещё держит.

Но едва он сделал шаг, как его взгляд зацепился за деталь, которую никто вокруг, казалось, не замечал. Причал был вырублен в скале и укреплён металлическими стяжками, но одна из них, массивная, кованая, имела едва заметный излом — микроскопическую трещину, которую обычный глаз мог бы пропустить. Однако Эрл видел не просто металл: он видел напряжения, бегущие по нему, как молнии по грозовому небу. Он видел, как трещина медленно, но верно растёт, подпитываемая гравитационными волнами, которые пронизывали город.

Он подошёл ближе, провёл рукой по стыку, и в сознании вспыхнула схема: вот здесь нагрузка превышает расчётную, вот здесь металл устал, а вот здесь крепление держится на честном слове и ржавчине.

— Эй, парень, не стой на краю! — рявкнул портовый надсмотрщик, крепкий мужчина в кожаной куртке, увешанной значками. — Тут не смотровая площадка!

— Там трещина, — коротко бросил Эрл, не отводя взгляда от металла. — В стяжке. Если через неё пройдёт тяжёлый корабль, она не выдержит.

Надсмотрщик фыркнул.

— Мы тут не первый год корабли принимаем. Если бы что было не так, башни бы дали сигнал.

— Башни следят за потоками, — спокойно ответил Эрл. — А не за усталостью металла.

Надсмотрщик прищурился, будто хотел разглядеть в этом юноше насмешку, но в голосе Эрла не было ни насмешки, ни вызова — только сухая уверенность, от которой становилось не по себе.

— Ладно, — буркнул он, доставая свисток и подавая сигнал рабочим. — Пусть глянут. Но если это пустая тревога, ты отработаешь простой!

Эрл не ответил. Он отошёл в сторону, чувствуя, как взгляды портовых липнут к нему, словно к чужаку, который слишком много знает. Лира подошла к нему, слегка нахмурившись.

— Ты всегда так? — спросила она тихо. — Сразу видишь, где сломается?

— Я не вижу, — поправил Эрл. — Я чувствую. Как будто кто‑то шепчет мне на ухо, где слабое место.

Лира кивнула, будто это объяснение её не удивило.

— В Атии это может пригодиться. Или, наоборот, сделать тебя неудобным. Тут любят, чтобы всё шло по правилам, а не по ощущениям.

Пока рабочие осматривали стяжку, Эрл бродил по причалу, впитывая устройство города. Он видел, как навигационные башни взаимодействуют с гравитационными потоками, как платформы держатся в воздухе не за счёт магии, а за счёт точных расчётов и хитроумных механизмов. Он видел изъяны и в других местах: в креплениях подъёмников, в стыках платформ, в том, как некоторые корабли стояли чуть косо, будто их тянуло в сторону невидимой силой.

И именно в этот момент, когда Эрл замер у края платформы, пытаясь понять, почему одна из башен мерцает слабее остальных, к нему подошёл человек, который сразу выделялся среди портовой суеты.

Это был Дирек. Не в форменной одежде капитана, а в дорогом камзоле из тёмной ткани, расшитом серебряными нитями, с тяжёлой цепью на груди — знаком торгового дома. Он шёл неторопливо, но уверенно, и люди расступались перед ним, будто признавая его вес не в мускулах, а в золоте и связях. Рядом с ним семенил писарь с блокнотом, торопливо записывая каждое слово.

Дирек остановился напротив Эрла, окинул взглядом фрегат, потом самого Эрла — с ног до головы, как оценивают товар.

— Это твой корабль? — спросил он, голос у него был низкий, маслянистый, будто смазанный мёдом и сталью.

— Мой, — коротко ответил Эрл.

— И ты тот самый, кто поднял тревогу по стяжке? — Дирек чуть приподнял бровь. — Говорят, ты увидел трещину, которую приборы не ловят.

— Она там была.

Дирек хмыкнул, и в этом звуке было что‑то вроде уважения, смешанного с расчётом.

— Знаешь, в Атии ценят две вещи: золото и точность. Точность приносит золото. А ты, похоже, умеешь видеть то, что скрыто.

Эрл молчал, не понимая, куда ведёт этот разговор.

— У меня есть груз, — продолжил Дирек, чуть понизив голос, так что писарь едва успевал записывать. — Дорогой. Очень дорогой. И я хочу перевезти его в Кимраду. Но не на любом корабле. Мне нужен тот, кто понимает, как эти потоки работают. Кто не положится на удачу, а посчитает каждый узел.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Твой фрегат выглядит крепким. А ты — человеком, который видит слабые места. Если ты согласишься взять мой груз, я заплачу столько, что ты сможешь достроить всё, что захочешь. Или купить новый корабль. Или улететь так далеко, что даже Чёрная Стена станет просто линией на горизонте.

Эрл посмотрел на Дирека. В его глазах не было жадности — только холодный расчёт. Для него деньги были не целью, а средством. Но предложение было заманчивым: оно давало ресурсы, чтобы двигаться дальше, к разгадке тайн Стены.

— Мне не нужны попутчики, — сказал Эрл твёрдо. — Я летаю один.

Дирек улыбнулся — не широко, а так, будто услышал именно то, что ожидал.