Тря дня без Христа

Я не ставил перед собой цели создать достоверный научный труд по истории или религиоведению. Всё, что написано здесь – лишь попытка простого мирянина представить, что должны были делать и ощущать знакомые нам с детства персонажи самой важной истории на земле, в те часы, когда она еще только становилось таковой.

ПЯТНИЦА

тринадцатый день месяца Нисана

Небо над Иерушалаимом захватили черно-красные пятна, будто кто-то вылил чернила, перемешав их с кровью. Людей на улицах почти не было. Все попрятались по домам, опасаясь новых подземных толчков. То там, то тут можно было заметить следы разрушений от недавнего землетрясения. Был вечер пятницы 13-го Нисана. Несколько часов назад по этим камням, истекая кровью, шёл Человек, окруженный ревущей толпой. Он нес на искалеченной плетьми спине тяжелый деревянный крест, который своим весом впивался в свежие раны…

Ледяной дождь смыл все следы. Солнца на улицах не было. Еще в обед началась ночь.

Совсем недавно ударом копья было закончено земное пребывание Бога среди нас. Но никто на земле, даже самые близкие ему люди, пока ничего не поняли. За пятницей настанет суббота, потом будет воскресенье, а с ним наступит великое облегчение, и всеобщий шок от внезапной смерти сменит еще большее потрясение – светлого Воскресенья и Вечного триумфа добра над злом. Но это будет нескоро. Совсем нескоро, потому что идет дождь; потому что Он умер; потому что Он – преступник, а вокруг злые люди усердно ищут всех, кто был с Ним, кто слушал Его; потому что нет выхода… Всё кончено.

На самом деле всё только началось. Сегодня только пятница. Первый день без Него…

Дворец Пилата.

Слуга и советник Понтия Пилата трибун по имени Марк заходит в приемную залу. Пилат спокоен. Он устал. Он сидит на троне.

Марк: Пришел человек. Член городского совета. Его зовут Иосиф из Аримофеи. Он просит твоей аудиенции, префект.

Пилат: Узнай у него, не мог бы он попросить аудиенции в другой раз. Сегодня был тяжелый день.

Марк: Его просьба нуждается в разрешении сегодня – перед праздником. Она связана с осужденным Иисусом из Назарета.

Пилат: Сегодня, как я понимаю, всё связано с осужденным Иисусом из Назарета. Пусть войдет.

Марк удалился. Через минуту в дверь вошел Иосиф из Аримофеи – статный преисполненный достоинства, совершенно не похожий на вечно сгорбленных и блеющих иудеев, которым всегда что-то нужно. В дверях, закрыв их, остался стоять Марк. Иосиф подошел к трону и поклонился.

Иосиф: Приветствую тебя, префект. От лица члена городского совета, чьи обязанности некоторым образом совпадают с твоими, я прошу обеспечить порядок в городе. Как известно префекту, завтра великий праздник. Много людей уже прибыло в Иерушалаим, много прибудет завтра. Не стоит в такой день омрачать город тремя распятыми иудеями.

Пилат молчал. Иосиф неожиданно для себя самого добавил то, что говорить в глаза Пилату не собирался.

Иосиф: Тем более, что вина некоторых из них так и не найдена. Людям не следует весь праздник вспоминать об этой казни передавать ее подробности из уст в уста.

Пилат: Я понял эту мысль. В ней есть логика. Можешь говорить прямо, Иосиф, чего ты хочешь от меня?

Иосиф: У твоего дворца стоят мать и близкие друзья осужденного Иисуса из Назарета. Ты не нашел в Нем вины, но Он распят. Прошу выдать Его тело для погребения по нашим обычаям.

Пилат (обращаясь к Марку): Разве Иисус из Назарета уже умер?

Марк: Сотник подтвердил – Назаретянин мертв.

Пилат (обращаясь к Иосифу): Мне кажется, сегодня уже поздно для погребения. Слишком уж рано стемнело. Я даю вам разрешение снять Его завтра, если Каиафа не будет возражать.

Иосиф: Завтра Пасха и любые погребения запрещены. Снять Его после Пасхи означало бы оставить тело на кресте на весь период праздника, но, по-моему, префект сам согласился, что для спокойствия в городе на праздник лучше все-таки снять тело?

Пилат: Это ваши религиозные обычаи. Меня они не касаются. Хотите снять тело – ступайте к Каиафе.

Иосиф: При всем уважении, не слишком ли большой властью префект наделяет иудейского первосвященника за один день?

Иосиф вдруг осекся. Зная крутой нрав Пилата, следующая фраза могла бы стоить жизни, но Пилат пока молчал, а мысль уже висела в воздухе – не произнести ее означало бы проявить нерешимость, а нерешимость породила бы отказ.

Иосиф: Сначала ты позволяешь Каиафе судить вместо тебя, потом позволяешь ему отпускать осужденных тобой преступников, потом ты отдал ему право осуждать на смерть людей, в которых сам ты вины не находишь. Может, городскому совету не стоит больше обращаться за правосудием к римским властям, а решать все вопросы напрямую со священнослужителями? Разве они отвечают за порядок в городе?

Пилат понял, что внезапно разозлился, но злился он сейчас на себя, а не на посетителя. Этот Иосиф из Аримофеи прав, но что важнее: завтрашний порядок или сегодняшний страх показаться слабым перед ним? Сегодня важнее был порядок. Еще один бунт приведет к расследованию, а расследование выявит, что к смерти приговорен безо всякой вины некто Иисус из Назарета. Сам префект сказал людям, что не нашел в Нем вины. Человек казнен не по приказу префекта, хотя никто кроме него не имеет права приговаривать к смертной казни. Что скажет кесарь?

Пилат понял, что молчит слишком долго.

Пилат: Марк, – обратился он к своему советнику у дверей, – проследи, чтобы этот человек снял с крестов всех осужденных сегодня. – Он снова повернулся к Иосифу, – если мне не изменяет память, сегодня на Голгофе распяли не одного только Назаретянина, а напоминание о казнях народу в праздник ни к чему. Марк, проследи, чтобы член городского совета позаботился обо всех распятых. Если нужно захоронить их именно сегодня, пусть поторопится – время позднее, а на улице уже тьма.

Иосиф поклонился, лицо его было бесстрастным. Больше отнимать время у префекта он не намерен. Марк вышел с ним. У входа в залу стоят двое солдат. Иосиф из Аримофеи проследовал мимо них к выходу из дворца, там ждала его небольшая группа. Из-за колон Марк наблюдает за ними. Все спешно направились прочь от дворца, едва Иосиф присоединился к ним. Марк посмотрел на стоящих у входа солдат, подозвал одного из них и тихо сказал:

Марк: Найди Петрония. Быстро.

Люди не успели скрыться из виду, когда центурион Петроний подбежал к Марку.

Марк: Видишь этих людей? Сопроводи их до Голгофы, если потребуется, и дальше. Они снимут казненных сегодня преступников и захоронят их по своим обычаям. Твоя задача, чтобы не было никаких препятствий. Если им нужна какая-нибудь помощь, оказывай без промедления. Не ввязывайся ни в какие религиозные препирательства – ни с ними, ни с другими местными. Если возникнут перепалки, попросту отсылай всех во дворец – ты просто исполняешь приказ префекта, все, кто не согласен с чем-то, пусть идут прямо к Пилату. Вернешься – доложишь мне лично. В любое время.

Марк хлопнул центуриона по плечу, давая знак действовать. В это время по лестнице поднимался другой солдат, мокрый от дождя. Он подошел к Марку, желая заговорить, но тот жестом остановил его, наблюдая, как исполняется его распоряжение. Люди удалялись быстро, центурион Петроний догнал их на лошади и следовал чуть позади, не отставая и не обгоняя. Марк перевел взгляд на мокрого солдата, тот заговорил.

Солдат: Наши ребята нашли висельника. Местные не хотят его снимать с петли и хоронить. Говорят, он проклят. Я навел справки – это Иуда Искариот – он тайно сотрудничал с Каиафой, а вчера прилюдно швырнул ему деньга в храме, отказавшись на него работать. Люди говорят, что Иуда Искариот очень помог Каиафе с сегодняшней казнью.

Марк думал несколько секунд.

Марк: Как думаешь, а Каиафа помог своему бывшему сотруднику повеситься после такой выходки на глазах посторонних людей? Или все-таки Иуда Искариот сам отпраздновал свой успех и свою отставку таким вот образом?

Солдат: Он повесился не сегодня. Своего успеха не увидел. Тело давно висит. Местные отказываются к нему прикасаться. Что делать нам? Ситуация непонятная, завтра у них праздник…

Солдат еще что-то хотел сказать, но Марк перебил.

Марк: Это далеко?

Солдат: В Акелдаме.

Марк: Попроси приготовить мне коня. Возьми с собой еще пару ребят.

Голгофа.

Центурион на коне, Иоанн, три Марии – мать Иисуса, Мария Клеопова и Мария Магдалина, с ними Иосиф из Аримофеи подошли к Голгофе. Возле Голгофы их ждал старец Никодим, держа за поводья двух груженых мулов. Никодим поклонился женщинам, они ответили поклоном. Все молча направились к трем возвышающимся крестам. Один из распятых навсегда сотрется из памяти людей. Того, что в центре и по правую руки от Него уже не забудут никогда. Но об этом еще никто не знает. Несколько минут назад солнце снова явилось миру. Так же необъяснимо, как и исчезло.. Но дождь не кончается и тучи закрыли весь свет. Все окоченели. У креста стоят двое. Ученики неуверенно подходят к центральному кресту, но эти двое преграждают им путь.

Первый: Вы куда?

Ученики переглядываются. Молчат.

Иосиф: У нас разрешение префекта, чтобы снять и похоронить распятых сегодня до наступления Пасхи.

Первый: По закону они должны висеть в назидание другим. Трогать казненных, особенно этого, – он указал на центральный крест, – запрещено до особых распоряжений первосвященника.

Ученики смутились.

Иосиф: Префект дал разрешение на захоронение всех тел, – он повернулся к центуриону, ожидая его поддержки, но тот пока не вмешивался.

Первый: Мне дал указания первосвященник. Если нужно, можете захоронить этих двух, на их счет у меня нет указаний – они казнены по приговору Пилата. Этот же обвинен в преступлениях против Бога, а значит, идите разговаривать с первосвященником.

Центурион слез с лошади и вышел вперед.

Центурион: Этот человек тоже осужден Пилатом. Его вина – государственная измена и попытка бунта. Он, как и ты, подсуден римским властям. У меня приказ – оказывать этим людям содействие, а посему можете смело оставить свой пост и доложить первосвященнику обо всем, что видели. Если его не устраивает решение префекта, пусть эти решают они вдвоем, а не мы, и не здесь.

С этими словами солдат подошел к кресту и в одиночку попытался поднять его, чтобы вытащить из ямы. Крест был тяжелым. Два старца, юноша и женщины поспешили помочь, минуя растерявшихся людей первосвященника, но тут второй охранник, доселе молчавший, ухватил Иоанна за рукав и грубо притянул к себе.

Второй: Повторяю! Трогать этого человека запретил первосвященник! Он казнен по закону, и в назидание другим Его тело будет висеть здесь до поступления других распоряжений первосвященника, – он посмотрел на центуриона и обращался к нему. – Хочешь командовать – езжай к себе в Рим. Если посмеете тронуть тело, оскорбите чувства верующих. Ваш префект посылал тебя устроить новый мятеж накануне праздника? Вы его получите, и сам кесарь нас не успокоит! Ступай на базар, солдат, и командуй там уличными торговцами, а мне наплевать на твоего хозяина и его приказы. Если первосвященник доверил мне охранять этого богохульника, я буду сторожить его тело, пока жив!

Охранник хотел отбросить Иоанна на землю, но тот удержался на ногах и оттолкнул неприятеля. На лице охранника появилась злобная усмешка и он вытащил откуда-то нож. Всё застыло. Охранник заорал и бросился на Иоанна.

Центурион: Довольно.

Но приказ не остановил стражника. Он пытался ударить юношу ножом снизу вверх, а Иоанн, который был явно слабее нападавшего, ухитрился поймать его руку и пока пресекал попытки нападавшего нанести удар ножом, но нападавший был сильнее и шансов у Иоанна не было, еще мгновение и Иоанн будет повержен. Все происходило быстро и в то же время медленно, как в липком сне. Все молча смотрели, как убивают Иоанна. Мария-мать держала за руку Никодима, которых хотел помочь, но сам понимал, что слишком стар для драки, Магдалина что-то кричала, Первый охранник улыбался и смотрел на дерущихся, Иосиф сверлил взглядом римского солдата, а солдат, словно пытаясь уйти от этого взгляда, медленно пошел к схватившимся друг в друга людям. Он медленно обошел их вокруг, потом аккуратно и спокойно захватил напавшего с ножом охранника и легко отбросил его в сторону. Тот упал, но быстро вскочил и бросился на центуриона. Римлянин как-то очень ловко и также медленно выбил нож из рук нападавшего, схватил его рукой за горло и потащил его в сторону, пока не прижал спиной к деревянному стволу толстого креста, где был распят разбойник, чья душа сегодня не попала в Рай. Другой рукой солдат вытащил из ножен длинный меч и ловко сменил руку на шее стражника на острое лезвие, упершееся в кадык. Центурион заговорил громко и властно.

Центурион: Ты ошибаешься, иудей. Не будет нового мятежа. На Голгофе просто станет на одного мертвеца больше. Пилат даже не обратит на это внимание, да и твой первосвященник вряд ли побежит ссорится с префектом из-за такого пустяка. Я прибыл сюда, чтобы эти люди захоронили тела, и чтобы никто им не помешал этого сделать. Мне совершенно безразлично, будет ли в числе захороненных тел еще и твое. Эй, ты, – обратился он к первому стражнику. – Помоги спустить тела с крестов. Сначала спускаем Того, что в центе. И найди нам инструменты, чтобы вытащить гвозди.

Никодим: У меня с собой лестница и все нужные инструменты.

Ученики принялись доставать из воза Никодима все необходимое. Капли дождя стучали по широкому клинку меча, а из под клинка на солдата смотрели горящие бессильным гневом глаза. Первый стражник, пользуясь замешательством, убежал. Никодим приставил к кресту лестницу. На кресте висело безжизненное истерзанное тело. Даже дождь не в силах был смыть куски запёкшейся повсюду крови. Казалось, Иисус побежден, казалось, что Он ошибся и теперь мёртв, казалось, навсегда…

Акелдама.

Место повешения Иуды Искариота

Второй раз за день вошедшее солнце было как будто не таким ярким, за тучами оно виделось луной среди пасмурного дня. Было темно. Под ногами чавкала мокрая красная глина, в центре безжизненного пространства каким-то чудом из глиняной почвы выросло и торчало в одиночестве кривое дерево без листьев и плодов. Высоко, почти в два человеческих роста над землей, висело на веревке тело, зловеще раскачиваясь сильным ветром из стороны в сторону. Марк смотрел, как трое солдат снимают висельника. Снимали уже долго. Всё шло не так. Сперва один попытался влезть на дерево, чтобы перерезать веревку сверху, но почти в самом начале поранил руки о ствол, не смог зацепиться за мокрое дерево и упал вниз. Его сменил второй, но он сломал ветку, на которую как раз перебросил вес и тоже рухнул на землю с приличной высоты, к счастью, ничего не сломав. Третий попытался метнуть топор, чтобы перерубить веревку, но топор неудачно ударился об натянутую веревку рукояткой, а не топорищем, и срикошетил в сторону, ударив лошадь. Лошадь осталась жива, но от удара взбесилась, кинувшись в сторону на других лошадей. Всадник успел ухватить узду одной из лошадей и забраться на нее. Потом догнали других и, успокоив, вернули на место. Из крупа раненой лошади сочилась кровь. Нужно было торопиться. Марк был терпелив. Он наблюдал молча. С этим висельником и вправду было что-то не так, но снять его было необходимо.

В конце концов, один солдат посадил другого на плечи, а тот зацепился за толстую ветку, потом встал на нее и смог дотянуться до веревки, чтобы перерезать ее. Веревка вымокла под дождем и никак не давалась.

Марк: Зачем он так высоко залез, чтобы повеситься? До неба хотел дотянуться? Можно было с легкостью выбрать крепкую ветку пониже.

Солдат, докладывавший ему во дворце: Это и исключает убийство. Кому охота так высоко карабкаться, чтобы подвесить мертвое тело, а живого вообще не утащишь, он же будет сопротивляться, биться о дерево, на теле остались бы лишние следы.

Марк: Осмотрите его хорошо. Были ли побои? Связывали ли ему руки? Ноги? Может быть, сюда его волокли? На земле, понятно, после такого дождя искать нечего, но может быть земля как раз есть на нем. Внимательно все осмотрите.

Веревку срезали. Великий Предатель рухнул на мокрую землю и завонял гнилью и кислой брагой. Марк – а он был метрах в десяти от дерева – поморщился. Предатели всегда заставляют морщиться. Даже мертвые предатели.

Голгофа.

Иоанн щипцами вытащил гвозди из ног Иисуса. Никодим стоял на лестнице, держась за крест одной рукой, а другой, пытаясь вытащить гвозди из ладони Спасителя. Острый холодный дождь бил старого человека по лицу, он боялся потерять равновесие, усталые глаза ничего не видели в полутьме, лестница вымокла и ветер сносил с ног. Гвоздь медленно поддавался. И вот, наконец, вышел из дерева. Никодим чуть было не слетел с лестницы и схватился за крест обоими руками. В двадцати сантиметрах от него было тело Христа. Никодиму вдруг страстно захотелось разглядеть Его, прикоснуться к Его щеке. Оставался последний гвоздь. Тело висело пока на веревках, которые завязали, чтобы оно не рухнуло наземь и не разорвало своим весом и без того измученную плоть, висящую сейчас на одном гвозде. Никодим медленно слез. Иоанн и Иосиф переставили лестницу к другой руке. Иоанн посмотрел на уставшего старика и решил сам залезть, чтобы вырвать последний гвоздь из ладони Учителя, но Никодим задержал его.

Никодим: Пожалуйста, позволь мне еще раз прикоснуться к Нему. Я так мало видел Его, когда Он жил, дай хоть насмотрюсь на Него мёртвого.

Иоанн уступил место. Вместе с Иосифом они придерживали лестницу, а Никодим полез наверх. И вот он уже поравнялся с лицом Христа с другой стороны, и вот он тянется к Его ладони, чтобы вытащить последний гвоздь, но ладонь залита кровью, и Никодим не может поймать щипцами в пасмурном сумраке темную головку гвоздя, боясь поранить руку Господа лишний раз.

Никодим (обращаясь в небо): Господи, позволь снять Тебя!

Снова не получается зацепить. Тут ветер стал стихать. Лицо Никодима перестали бить ледяные капли дождя – дождь прекратился. Никодим и все, кто был сейчас у креста, замерли, боясь пошевелиться. Наверху начали таять тучи, а из-под них вылезло угрюмое солнце. Все, стоящие на земле у креста как один смотрели сейчас не на небо, а на распятого Человека и как по команде рухнули перед Ним на колени. Только Никодим даже не удивился внезапному чуду, а просто подцепил показавшуюся в свете головку гвоздя. Было около девяти часов. В Иерушалаиме шел второй месяц весны. Бог не отобрал у них день за то, что случилось сегодня – солнце по-прежнему на небосклоне, а значит, может быть, Бог простит им сегодняшние преступления – самые страшные из тех, что когда-либо совершались человеком перед Богом. Но даже если не простит, главное сейчас успеть похоронить Его, пока солнце не село. Никодим вытащил гвоздь.

Акелдама.

Место повешения Иуды Искариота.

Марк удивленно разглядывал чистое небо и солнце на нем. Марк мог поклясться, что по положению солнца сейчас примерно пять вечера. Но это обман. Приближалась ночь.

Солдат: Следов побоев нет. При нем ничего не найдено. Это самоубийство. Что нам с ним делать? Где хоронить этого человека и по каким обычаям?

Марк: Накройте тело и оставьте здесь под деревом. Я сам решу вопрос с его похоронами. – Он подумал и добавил. – Оставьте здесь одного сотника. На всякий случай. Звери могут найти тело, а потом скажут, что это римские солдаты надругались над бедным иудеем. Если понадобиться, утром нужно будет его сменить.

Марк оседлал лошадь и поскакал прочь.

Дворец Пилата.

Пилат в своих покоях на кресле за столом. На столе стоит шахматная доска, фигуры. Напротив в кресле сидит Прокула – молодая жена Префекта. Они играют в шахматы.

Пилат: День закончился. Чему он научил нас, Прокула?

Прокула: Сегодняшний день мало чему научил, но очень многое показал.

Они молча сделали несколько ходов.

Прокула: Например, сегодня выяснилось, что ты несносный муж, а кроме того, либо плохой политик, либо плохой юрист. Выбирай, что тебе больше нравится.

Пилат: Ну, мужем-то я всегда был несносным. Полагаю, что сегодня я в очередной раз ослушался тебя, ведь ты просила меня отпустить этого Иисуса из Назарета, я этого так и не сделал. В тебе говорит обида. И это понятно.

Она медленно кивнула, улыбаясь ему.

Пилат: Хороший ли я политик? По-моему на этот вопрос обычно отвечают потомки, нет? Но почему я еще и перестал вдруг быть хорошим юристом?

Они снова молча сделали несколько ходов.

Прокула: Я знаю – ты хотел отпустить этого человека и решил поскорее покончить с этим. Ты рассудил как политик и вывел людям отъявленного убийцу и невиновного безумца, спросив у толпы, кого из них выпустить. Ты до сих пор веришь в предсказуемость толпы? Хитрый политический ход не удался – народ закричал не то, что ты ожидал. Но как юрист ты уже поставил на весы двоих людей, тем самым уравняв их, чтобы помиловать одного из них, то есть фактически признал вину и того, и другого. Какой юрист поступил бы так?

Пилат сходил. Прокула ненадолго задумалась над ходом. Тоже сходила и продолжала.

Прокула: Потом, проиграв политическую игру, ты решил все же сыграть в юриста и спросил, какого же наказания заслуживает Иисус из Назарета. Народ закричал: "Распни", и ты снова поступил как политик. Ты решил избить Его плетьми до полусмерти, унизить и опозорить Его, чтобы усладить ревущую толпу, но потом – и это твои слова – ты велишь Его отпустить. Так и сделал бы последовательный политик. И это был бы сильный политик. Ты измочалил невиновного человека, а народ все еще кричал: "Распни". Юрист знает, что никто не может нести наказание дважды за одно и то же деяние, а политик знает, что во всякой непонятной ситуации лучше отступить и переждать. Но ты просто отступил, передав Его в руки первосвященников. Человека, которого ты признал невиновным, уравнял с убийцей, наказал и снова отдал на суд. Вот и вся партия. Решив отыграть политическое фиаско ты приказал прибить к Его кресту странную табличку с надписью "Царь Иудейский", чтоб хоть как-то умаслить тех, кто верил в этого пророка. Интересно, Ирод уже знает об этой табличке? Что он думает об этом? Это что, намек на то, что в твоей власти самостоятельно назначать иудеям царя? Или скрытая угроза Ироду? К чему эта детская ненужная выходка?

Пилат уже и не знал ответа. Днем все казалось куда логичнее.

Прокула: Что же из всего этого получилось? Убийца выпущен тобой на свободу и, наверняка, еще натворит дел, местный пророк казнен по прихоти местного священника с твоего согласия, настроение любимой супруги испорчено, если уж ее маленькую просьбу влиятельнейший супруг не пожелал исполнить. Кому сегодня ты сделал добро, префект? Кем запомнит тебя история по итогам одного сегодняшнего дня? Плохим юристом или плохим правителем, не справившимся с бестолковой толпой аборигенов?

Пилат слушал внимательно. Прокула пристально посмотрела ему в глаза. Она была красавицей. Она была вдвое моложе его. Он обожал ее и временами боялся – другой такой женщины он не встречал никогда. Если вдруг она решит его разлюбить, он бы сразу почувствовал это и не позволил бы ей жить, а, может, сам покончил бы с собой. Она знала это, но при этом абсолютно не боялась его. Странная женщина.

Пилат: Да, день вышел паршивый. Что-то я давно не припомню такого неудачного дня. Но ты уверена, что история вообще узнает об этом дне?

Прокула: История очень коварна, дорогой. Она стирает из памяти великие триумфы людей, чтобы оставить после них один неудачный день. Может быть, история будет помнить тебя как талантливого полководца, римского всадника, может, вспомнят твои великолепные судебные процессы здесь, в Иудее и те мудрейшие решения, которые ты принимал, будучи префектом. Может, тебя переведут, наконец, в Рим, и твоя карьера там навсегда вычеркнет из памяти наше пребывание в этой душной пустыне. Может быть, завтра будет мятеж, и бунтари убьют нас всех. Убьют так жестоко, что этим мы и войдем в историю. Что скажешь?