Тря дня без Христа

Пилат: Ты права, каждый день может быть последним. По крайней мере, здесь. Хотелось бы верить. И хотелось бы, чтобы последний день не был таким нелепым, как сегодня.

Он улыбнулся жене.

Пилат: Пускай историки после придумывают мне эпитеты и решают, в какой роли я был хуже. История – это всего лишь точка зрения.

Прокула: Тогда будем надеяться, что историки будут любить тебя так же сильно, как я…

Голгофа.

Истерзанное тело Иисуса из Назарета сняли с креста. Крест вытащили из ямы. Центурион все еще был на Голгофе в стороне от всех на почтительном расстоянии, чтобы не мешать горю людей. Магдалина целовала Его лицо, пытаясь осторожно вытащить щипцами терновые шипы, глубоко впившиеся в голову. Иоанн отмывал руки Христа от крови, Иосиф Аримофейский старался отмыть ноги, а Мария-мать не могла даже прикоснуться к Его телу. Она стояла на коленях возле сына и громко рыдала. Никодим стеснялся подойти. Он собрал в привезенное ведерко все гвозди, вытащил из воза несколько сосудов и поднес их к телу. Мария Клеопова разрывала на куски новую материю для омывания, потому что тряпки быстро пропитывались кровью. Она раздавала всем новые куски. Иосиф в это время встал, она заняла его место и начала оттирать ноги покойного. Иосиф посмотрел на Никодима, на привезенные сосуды с миртом и благовониями для погребения – два нагруженных воза. Иосиф подошел к Никодиму.

Иосиф (тихо, обращаясь только к Никодиму): Откуда ты взял такое количество масла и благовоний? Это целое состояние. Даже очень состоятельных людей омывают скромнее.

Никодим был старым человеком. Он не был богачом. Иосиф внимательно разглядывал его, задавая ему этот вопрос. Иосиф из Аримофеи и Никодим раньше не знали друг друга лично. У них были разные жизни: Иосиф Аримофейский был уважаемым и очень умным человеком, членом городского совета, умеющим решать любые вопросы и выпутываться из любых ситуаций. Он не мог быть учеником Христа хотя бы потому, что на это у него не хватило бы времени. Никодим был небогатым горожанином, очень честным и любознательным. Он слышал учение Христа, несколько раз говорил с ним наедине. В его жизни было много несправедливостей и горя, но он старался верить в добро и быть лучше и добрее, чем заставляла его жизнь. Никодим видел зверства римских префектов и их неуправляемых солдат, он видел безумства Ирода Великого, который 30 лет назад повсюду убивал младенцев мужского пола, он видел, что его сынок Ирод Антипа сделал с Иоанном, который крестил иудеев в воде и предсказывал скорый приход Спасителя. Никодим видел многое. Густая седая растительность скрывала черты его лица. Иосиф смотрел в глаза Никодима – они были полны слез. Ничего нет больнее для человеческого сердца слез старика. Никодим старался говорить тихо и ровно, не выдавая эмоций.

Никодим: Он учил, что нужно суметь отказаться от всего, чтобы заслужить быть рядом с Ним. Когда я был ребенком, мне не нужны были дворцы и вина. я радовался просто солнцу или дождю, а вокруг все были такие же как я – не лучше и не хуже. И это было хорошо. Это было правильно. Он учил, надо быть как дети. Он тоже жил как ребенок, а люди убили Его за это. Это нехорошо. Неправильно.

Никодим захлебнулся своими словами и начал тихо рыдать. Иосиф не мешал ему, а просто приказал себе собраться – кто-то должен был не проронить в этот день ни слезы. Оставалось мало времени, а ему по милости Пилата нужно было захоронить еще двоих.

Дворец Каиафы

Окна занавешены и проступивший на улице свет не проникает в комнату. Да, Каиафа знает, что снова настал день, но отчего-то не рад этому. Он поймал себя на мысли, что боится этого солнца. Завтра будет новый день и всё станет на свои места. На столе Каиафы зажаренный ягненок и пасхальные яства. Каиафа убирает с пола осколки – у него разбилась бутылка красного вина, припасенного к празднику. На полу в красной луже битое стекло. Каиафа водит по нему веником, веник вымок в вине и лишь развозит склизкие кровавые следы по полу – шире и шире. Стекло прилипает к венику и не желает перемещаться в совок.

За тщетными манипуляциями Каиафы из темноты глубокого кресла наблюдает Анна – знаменитый своим коварством и хитростью тесть первосвященника, давно передавший свой титул, но не передавший при этом власти. Его в комнате почти не видно – причудливая игра свечей наделяет Анну неуловимыми чертами. Стоит пламени шелохнуться, и кресло кажется пустым. Анна научился управлять тенями. Он умеет быть незаметным даже в самый яркий день. Каиафа как раз повернулся и явно хотел что-то сказать тестю, но Анна встрепенулся, будто почуявшая опасность лань, и утонул в глубине кресла, исчезнув из зримого мира. напоследок он указал пальцем на приоткрытую дверь. Оттуда, несмотря на поздний час, выбивался в комнату дневной свет, а в свете двигалась чья-то тень. В двери появился человек, закрытый серым капюшоном в бесформенном балахоне. Это был мужчина. Он миновал стражу и явно сделал это профессионально. Каиафа сегодня боялся любых неожиданностей и сейчас, конечно, злился на стражников-ротозеев. Визит странного гостя его не обрадовал.

Каиафа: Кто ты и что тебе нужно?

Гость огляделся и не найдя в комнате больше никого, снял капюшон. Это был римский трибун Марк – советник Понтия Пилата.

Каиафа: Сегодня для всех был тяжелый день, трибун, а посему прошу изложить цель визита без предисловий. Я очень устал и не ждал гостей.

Марк: Разве день был тяжелый? Я не заметил. На мой взгляд, Иисусу из Назарета день показался куда более тяжелым.

Каиафа: Не замечал в тебе раньше любви к преступникам, трибун, но вина богохульника нашла подтверждение, иначе он был бы жив и отпущен префектом. Разве не так? Наказывать за богохульство – это не моя прихоть. Так велит мне закон, а я всего лишь должен его блюсти. Но Иисус казнен за преступления перед Римом.

Марк: "Не убий" – учит ваш закон или я что-то напутал?

Каиафа: Господь карает тех, кто насмехается над Его законом. Назаретянин был злейшим из богохульников, а потом Бог распорядился так, как случилось сегодня.

Марк: Я слышал, что ваш Бог не стал убивать даже Каина, убившего собственного брата и отрекшегося от своего Создателя. Интересно, почему до сегодняшнего дня ваш Бог ни для кого не избирал в качестве наказания мучительную смерть? А, может, вовсе не Бог пожелал смерти Иисусу из Назарета?

Марк зло улыбался и пристально смотрел на Каиафу.

Каиафа: Ты забываешься, трибун. Если ты решил прийти ночью ко мне, чтобы клеветать на меня, то должен понимать, что ответишь за свое поведение. Я просил говорить без предисловий! Если цель визита – богословская беседа, тогда прошу покинуть мой дом!

Марк (невозмутимо): Цель моего визита – тридцать сребренников, – Марк выдержал паузу. – Те самые, которые Иуда Искариот отдал тебе и твоему тестю в храме в присутствии свидетелей, отказавшись работать на вас.

Каиафа: Не понимаю, о чем идет речь. На меня никогда не работал Иуда… как? – Искариот. Я Божий слуга и мне не нужны наемники.

Марк (будто не слыша Каиафу): Он ведь вел себя крайне дерзко, да еще и при свидетелях, да еще и в стенах твоего храма? А вот теперь он мертв.

Каиафа искренне удивился и Марк это заметил.

Каиафа: Как мертв?

Марк: Его повесили. На дереве в Акелдаме. Недавно он оставил у вас на хранение свои 30 сребренников, так что проблем с захоронением, думаю, у вас не будет.

Каиафа: Его повесили? Кто повесил его?

Марк: Не исключено, что он мог повесить сам себя. Все зависит от трактовки событий. Ты ведь лучше меня умеешь трактовать события. И всегда знаешь, в чью пользу их лучше трактовать. Последний человек, с которым разговаривал Иуда Искариот был ты, первосвященник. А он грубо разговаривал и обвинял тебя. Он вел себя в храме так, как не позволено никому, а мы с недавнего времени знаем, как ты крут с богохульниками. У тебя или твоих приближенных могло возникнуть ощущение, что Бог хочет его смерти?

Каиафа молчал, и Марка устраивало, что ему нечего ответить.

Марк: У меня нет ни времени, ни желания копаться в этой истории. Люди боятся и не хотят хоронить Иуду Искариота, считая его проклятым. А работал этот проклятый человек на тебя. Его тело там же – в Акелдаме. Его охраняет мой сотник. Деньги на его погребение он оставил у тебя. Так или иначе, все равно выходит, что ты причастен к его смерти, а я не буду больше возвращаться к этому вопросу. Сделай так, чтобы мой сотник вернулся во дворец до окончания ночи и доложил мне, что охранять ему больше некого.

Марк начал уходить, но вдруг остановился. Каиафа по-прежнему молчал. В комнате стояла мертвая тишина, но Марк почувствовал, что хочет сказать этому человеку то, что с утра не давало ему покоя.

Марк: Сколько пророков приходит из Галилеи каждый день? На моей памяти их было десятки. Каждый второй вопит на базарной площади, что он спаситель, которого вы ждете, и он освободит вас от гнета проклятых римлян. Самое суровое, что ты делал с ними – забивал камнями, пока они не скроются в ближайшем переулке под гомон толпы. Этот Иисус из Назарета уже давно рассказывал людям, что Он Бог, и подкреплял свои рассказы чудесами. Он давно критиковал тебя и всех священников, унижая их в синагогах на потеху толпы. Я видел, как Он вошел в Иерушалаим неделю назад. Я слышал, как его встречали люди и ЧТО они кричали про Него. Я ждал, что ты снова подымешь бузу, а если ты этого не сделаешь, то смуту подымет Он, но уже против тебя. В любом случае – ничего хорошего в Его приходе я не видел. И вот настал вечер. Потом пришел день. Ты не реагировал на Иисуса из Назарета никак. Не хотел или боялся?

Каиафа давал инициативу собеседнику, потому что пока не разгадал, в чем именно снова обвиняет его трибун.

Марк:На протяжении многих десятилетий твой тесть – бывший первосвященник – Анна был единственным хозяином всех торговых рядов во всех синагогах Иудеи. И вдруг случилось невиданное – его лавки со всеми товарами разгромила кучка приезжих чудаков во главе с Иисусом из Назарета. И народ слушал Его и присоединился к Нему, выгоняя из всех церквей ваших торговцев, потому что Иисус из Назарета прав – по вашим законам торговать в храмах нельзя. Иисус из Назарета одним своим жестом навсегда прикрыл ваш процветающий бизнес и показал людям, что нужно делать с обнаглевшими торговцами Анны. Только за этот урон – и ни за что больше – Анна решил убить этого человека. Ни за веру, ни за закон, ни за чудеса – ведь Он их в вправду совершал. Он убит тобой по настоянию твоего тестя за причиненные вам финансовые убытки. Вот и вся философия. И не нужно ломать передо мной комедию про оскорбленного первосвященника. Люди скоро это поймут, вот только для них убийцей окажешься ты, а не твой тесть. О нем даже не вспомнят, когда камнями будут выгонять тебя из храмов. Думаю, что он и сам кинет камушек тебе вслед. А что ты думаешь об этом? – Марк не ждал ответа, он просто накинул капюшон и направился к двери, сказав не оборачиваясь, – Не зли людей раньше срока – похорони Иуду Искариота.

Прошло время. Из тени кресла показались глаза Анны. Он посмотрел на Каиафу. Каиафа посмотрел на него.

Анна: Напомни, что мы решили сделать с теми 30 сребренниками?

Каиафа: Не помню, чтобы мы что-то решали.

Анна: О деньгах нужно думать всегда. 30 сребренников – четырехмесячный труд виноградаря без выходных с учетом, что он не будет есть и пить. Легкие деньги для этого Иуды Искариота.

Каиафа: Я бы не хотел, чтобы они снова оказались в церковной сокровищнице. Как минимум две смерти связаны с этим мешком монет, а люди видели, что он вернул их нам. Что бы мы не решили с ними делать, люди должны узнать об этом.

Анна: Ты прав. В сокровищнице им не место. Может, отдать часть денег матери этого Назаретянина на погребение? Тело провисит еще пару дней, а потом? Где вдове плотника найти деньги? На другую часть денег похороним Иуду Искариота. Можно даже сэкономить и похоронить их вместе.

Анна широко улыбнулся своей шутке. Каиафа пропустил ее мимо ушей.

Каиафа: Акелдама – глиняная земля. Там ничего не растет. Где он нашел там дерево?

Анна: Желающий найти подходящий сук для петли, обязательно его отыщет.

Каиафа: Какая польза от этой земли? Люди будут считать это место проклятым, а она находится в черте города. Нужно выкупить землю у городского совета и устроить там кладбище для иноверцев и язычников. Власти могут хоронить там путешественников и бродяг – вечная проблема, а мы поможем решить ее за наш счет. Вернее за счет Иуды Искариота, но кто об этом знает. Думаю, и в глазах людей, и в глазах городского совета наш поступок будет высоко оценен.

Анна: А еще это на время утихомирит сплетни о твоей корысти и жадности, зять. И еще. Что касается корысти. Думаю, что виноградарь не сможет заработать на землю в Акелдаме за четыре месяца. Пошли людей. Пусть они не напоминают по внешнему виду священников и никак не указывают на связь с нами. Пусть похоронят Иуду Искариота ночью прямо перед Пасхой. Там же у дерева в Акелдаме. Проклятого человека на месте его повешения. Думаю, даже горшечники больше не придут туда за глиной и цена на землю очень упадет, и городской совет продаст ее даже самому ленивому винограднику по первой просьбе.

Каиафа хотел выйти, чтобы без промедлений отдать необходимые распоряжения. Он умел действовать быстро, когда обстоятельства того требовали. Стремительно наступала ночь. Анна крикнул ему вслед.

Анна: Пусть с нашими людьми все-таки будет кто-то узнаваемый, как представитель духовенства. Только нужен такой человек, которого в случае надобности не жалко будет закидать камнями. Подумай хорошо – дело тонкое.

Каиафа ушел. Ему предстояло много работы и бессонная ночь. На полу засыхали красные винные пятна. Анна не собирался дожидаться зятя. Не вставая с кресла, он несколько раз пытался задуть свечи на столе. Не получилось. Тогда он просто откинулся в глубину кресла, закрыл глаза и сразу уснул. Для него этот день закончился.

Гробница Христова.

Заброшенная каменоломня недалеко от Иерушалаима.

Рядом сад. В скале состоятельные горожане выкупали себе места для родовых гробниц. Гробница Иосифа Аримофейского была пуста. Он покупал ее для себя. Рядом с входом в гробницу прислонен к скале огромный валун. Перед гробницей небольшой дворик, метров семь шириной. В центре дворика продолговатый камень в виде стола, на котором следовало бальзамировать усопшего и прощаться с ним в последний раз. Солнце, столь неожиданно и щедро озарившее вечер, очень быстро падало, догоняя свое привычное время. Три Марии, Иоанн, Иосиф Аримофейский и Никодим закончили бальзамирование тела Христова. Он был окутан в чистую погребальную плащаницу, на голове, закрывая терновые раны положен сударь. Тело источало благодатный запах. Иисус из Назарета молод и красив. Почти как живой. Ученики постарались на славу. Центурион по-прежнему не покидал их. Он стоял далеко в стороне возле сада, наблюдая, чтобы никто не помешал. Скоро все было закончено. Мужчины стояли уставшие, а женщины рыдали, лобызая Тело Христово. Иосиф из Аримофеи отошел от них и направился в сторону центуриона.

Иосиф (подойдя к солдату): От лица городского совета я благодарю тебя за помощь, центурион. Я очень надеюсь, что ты будешь любезен до конца. С нами три женщины, два старика и неокрепший юноша, а камень очень тяжел. Помоги нам закрыть гробницу и закончить обряд, как велит нам наша вера.

Центурион пошел за ним. Он стоял в стороне, пока люди заносили тело в гробницу. Он лишь помог им задвинуть огромный камень, закрыв вход в гробницу. Такой камень не под силу сдвинуть с места одному и даже двоим здоровенным мужчинам. "Тем лучше", – думал центурион про себя.

Все было кончено. Вдруг Мария-мать подошла к Иосифу Аримофескому, взяла его руку и попыталась поцеловать ее.

Мария-мать: Спасибо, добрый человек.

Иосиф никогда не был учеником Иисуса и Мария не видела его в окружении сына. Откуда он взялся и почему помогает, она не понимала. Иосиф отдернул руки и обнял Марию за плечи.

Иосиф: Не надо, Мать. Он вернется и Сам поблагодарит, и я буду просить Его позволения коснуться Его руки.

Мария тупо смотрела на Иосифа, пытаясь понять его слова и его поступки. Магдалина взяла ее и повела прочь, несмело поклонившись богатому и щедрому горожанину. С ними пошли и Мария Клеопова и Иоанн. Мария Магдалина поклонилась также Никодиму, который остался стоять на месте. "Спасибо, – прошептала ему Мария-мать, – Спасибо вам всем".

Они ушли. Солдат и два старика остались стоять во дворике возле гробницы. Наступила темнота. Иосиф тяжело вздохнул и обратился к обоим мужчинам.

Иосиф: Я обещал Пилату, что похороню всех осужденных до наступления Пасхи. Таково было его условие. Никодим оставил масла и благовония, которых хватит, чтобы достойно погрести несчастных – спасибо, что не отказал мне в этой просьбе. Я прошу у вас обоих помочь мне. Я старый человек и без вашей помощи мне придется тяжело.

Никодим: Я пойду. Мне некуда торопиться.

Центурион: Я обязан помочь вам похоронить всех.

Трое мужчин удалились с места погребения. Для них этот день еще на закончился, но для остального Иерушалаима солнце перестало светить. Город уснул, изможденным событиями ушедшего дня. Город остался без Бога.

Еще на два дня.

СУББОТА

четырнадцатый день месяца Нисана

После поимки Учителя Его последователи мелкими группами разбежались по городу и прятались, опасаясь жестокой расправы над ними. Их сердца сковал ужас от увиденного уничтожения Того, Кого они считали сыном Бога и который так страшно и бесславно умер на глазах смеющейся и издевающейся толпы. Всё, что знали они теперь – обрывки слухов, догадки и страшные предчувствия. В Иерушалаиме наступил новый день, но повсюду в городе прятались те, для которых так и не закончилась беспросветная мгла и дикое отчаянье…

Погреб

в небольшом складском помещении рыбной лавки.

Ее хозяин был родом из Каны Галилейской, и его сын играл в детстве с братьями Филиппом и Варфаламеем. Вместе детьми они удили рыбу, втихаря забирая снасти у отцов. Отказать он им не мог – они просили спрятать их в чужом городе, но радости ему от этого было мало. В погребе прятались трое – Варфаламей, Филипп и Фома. Ученики знали о нежелательности их пребывания в этом погребе, но страх быть пойманными и замученными до смерти вынуждал их злоупотреблять скупым гостеприимством хозяина рыбной лавки. Они постеснялись попросить место для сна, а он и не предложил. Втроем он расположились по углам погреба, боясь лишний раз пошевелиться. В последний раз они ели в четверг на вечере в доме Симона-прокаженного.

Филипп: Они не придут. Никто больше не придет. Всех давно уже переловили и пытают во дворце Каиафы.

Они ждали братьев Петра и Андрея – своих земляков, которым по большому счету, тоже некуда было бы деться в этом большом и чужом городе. Никто ничего не хотел отвечать Филиппу. За второй день пребывания в этом погребе они уже вдоволь наговорились и уже надоели друг другу так, будто прожили в этих стенах три последних года.

Фома: Чем дольше мы здесь сидим, тем страшнее становится здесь находиться. Рано или поздно хозяин сдаст нас властям. Я знаю, зачем мы все еще сидим здесь. Мы ждем завтрашнего дня. Мы ждем чуда. Мы ждем, что этот ужас кончится. Но завтра ничего не произойдет. Если бы Он мог что-то сделать, то сделал бы. Еще вчера сделал бы. Он избавил бы Себя и нас от этого дикого, от этого всё съедающего ужаса! От этой непостижимой боли, от этой дикой охоты на слабых и бесправных людей, которые не знают что ответить свои полоумным палачам! Никого нет. Ничего больше нет. Он учил нас, чтобы мы учили других. А что я скажу тем другим, если спросят меня, где же нынче ваш Спаситель? Кого Он спас, если даже Себя спасти не смог? Что я им тогда скажу?

Фома уткнулся лицом в свои согнутые колени и заревел, глухо и бессильно как смертельно раненый зверь.

Наверху открылась дверь. Кто-то осторожно прошел в кладовую. Прислушался. Сделал несколько шагов, видимо, что-то взял, а скорее всего, просто зашел проверить своих непрошенных гостей, и вышел. Сверху на Фому упал робкий синий свет. Рассвело.