Петля инженера. Солянка

1. Наследство

Рослый пожилой гражданин с плевком седых локонов, аккуратно зачёсанных от висков к облысевшей макушке, морщился, глядя на прилавок с сосисками. За стеклянной витриной прилавка были разложены аппетитные яства, обтянутые пищевой оболочкой, и даже у магазинной кошки, грациозно гарцующей вдоль продуктовых рядов, жадно текли слюнки. Она попрошайнически мурлыкала и кокетливо строила глазки владельцам торговых точек. Лицо пожилого человека было угрюмым и напряженным. В отличие от кошки, он не рассчитывал столоваться на дармовщинку. При виде цен на товары, его густые брови раздраженно пританцовывали, потрескавшиеся пухлые губы складывались в трубочку, а крылья величественного орлиного носа гневно раздувались. Он крутил головой из стороны в сторону, бросая взгляд на ценники то одним, то другим глазом, и раздраженно теребил съехавшие на кончик носа очки. Из-за угла соседнего отдела за ним тайком наблюдал молодой человек, делавший вид, что с особой тщательностью выбирает куриную тушку. На деле, он странновато крутил в руках умерщвленную птицу, поворачивая ее с боку на бок с видом знатока. К нему в руки попало ощипанное тельце птицы внушительных размеров; это был джерсийский гигант, и парень, деловито оценивая качество продукта, и даже глядя на внутренности через гузно, словно в подзорную трубу, косился на пожилого человека, небрежно пытаясь сохранить конспирацию. Вокруг суетились и толкались люди, слетевшиеся на распродажу в торговые ряды, торговцы смотрели на них с надменной зевотой. Маленькими перебежками от прилавка к прилавку, в полусогнутом состоянии, люди приценивались к товарам. Кто-то смотрел яйца на свет, кто-то стучал по арбузам, а некий странный покупатель в берете, заговорщически оглянувшись по сторонам, исследовал качество огурца, проведя несчастным овощем под носом, громко и протяжно шмыгнув. Пожилой гражданин, не обращая внимания на переполох вокруг, застыл в немом возмущении. Кошка подозрительно игриво обнюхивала его штанину, издавая кряхтящие звуки, и его желудок, в унисон с кошкой мурчал, ощущая рядом продукты питания. У пожилого человека, как говорится «сосало под ложечкой», но разум выражал протест деспотичным расценкам. Приложив немалое усилие, он тяжело сглотнул, вытянулся по швам и нервно потеребил ворот.

– Что за цены у вас, гражданочка? – спросил пожилой человек.

Крупная женщина, работница мясного отдела, надменно взглянула на него из-за прилавка. На ней был белый передник, из-под которого бесстыдно выступали исполинского размера молочные баки, гордо вывешенные на грудь, словно ордена за доблесть, в борьбе с демографическим кризисом. На голове продавщицы красовался глубоко сдвинутый на лоб кокошник с надписью: «МясТорг», из-под которого грозно выглядывали виртуозно выведенные синим карандашом витиеватые узоры бутафорских бровей. Женщина старательно чавкнула ртом и надула жевательную резинку в пузырь, в нетерпении глядя на покупателя. Приосанившись, она уперла руки в бока и исказилась в брезгливой гримасе:

– Покупать будешь? Или поглазеть пришел?

При слове «поглазеть» глаза мужчины невольно скользнули по откровенному декольте на блузе продавщицы, вызвав резкую вспышку эротической фантазии, в которой он был словно младенец у сосца партизанской мадонны. Пожилой человек покраснел и утерся платком. Женщина сразу же заметила робкий взгляд и спешно начала поправляться.

– Нахал! Извращенец! – взвизгнула она, и сутулый охранник, задремавший на посту, выпрямился на стуле, и выпучил стеклянные глаза, схватившись за кобуру для фонарика, наполненную карамельными конфетами так, словно внутри должен лежать вороненый наган. Все присутствующие оглянулись. Тайный наблюдатель небрежно отбросил тело убиенного джерсийца и приподнял брови.

– Все нормально, Федя, я разберусь! – сказала продавщица и наклонилась через прилавок.

– Меня зовут Люся. Заканчиваю в восемь. – шаловливо улыбнувшись шепнула она, и ловко засунула что-то в карман, в страхе отшатнувшемуся покупателю.

– Можно мне сосисок, кило… – растерянно сказал гражданин, опешив от неожиданности.

Получив в распоряжение прозрачный пакет с сосисками пожилой человек вышел на улицу. Немного покопавшись в кармане, он достал скомканную бумажку и развернув ее начал нервно поправлять очки. На бумажке был номер телефона. Он тут же смял несчастный клочок бумаги и занёс руку над урной, но, на секунду задумавшись, вновь его расправил и аккуратно сложил. Похлопав себя по бокам, человек запустил руку в глубь другого кармана и, тщательно исследовав содержимое, извлёк документ. Мелким текстом на нем было напечатано:

«Уважаемый, Георгий Гаврилович, вам необходимо явиться в нотариальную контору по указанному адресу, по вопросу наследства вашего покойного брата»

– Покойного брата! – в слух повторил Георгий Гаврилович поднимая очки на лоб. Все вопросы, касающиеся семьи вызывали у Георгия Гавриловича чувство тревоги и медленно наплывающего чувства недовольства. Он считал себя хозяином своей не самой интересной жизни, но, так или иначе, семья всегда исполняла роковую роль в его судьбе.

На минуту он погрузился в раздумья, но опомнившись, горько сплюнул и быстро зашагал по улице, по-солдатски размахивая руками и цокая словно конь набойками на протертом каблуке. Он немного прихрамывал и кряхтел при ходьбе; сказывалась старая трудовая травма, о которой никак не получалось забыть ввиду хорошо знакомой петербургским курильщикам метеозависимости. На небе бродили тучи, воздух был влажным и тяжелым, все говорило о том, что предстоят кратковременные изменения в погоде. В Петербурге стояло на редкость жаркое лето, улицы плавились от солнца, а у фонтанов выстраивались очереди из желающих подмыться бомжей, но на Георгии Гавриловиче был старый шерстяной пиджак в цвет широких брюк со стрелками, из-под которого выглядывала рубаха цвета фламинго. На ногах блестели контрабандные штиблеты, купленные у челночников при Горбачеве, и изрядно истасканные по кабакам в те же времена. Теперь Георгий Гаврилович надевал их только по особым случаям. В прошлом веке считалось, что для представителя рабочего класса у него был неплохой вкус, как на женщин, так и на одежду. Этому необыкновенному свойству характера он был обязан отцу, который даже на фронте отличался строгой аккуратностью гардероба, безупречным обаянием, манерами и, как следствие, успехом среди медсестер, одна из которых стала матерью Георгия Гавриловича.

Важно упомянуть о семье Георгия Гавриловича, которая всегда играла важную роль в судьбе нашего героя, вне зависимости от его желания. Мать была молодой художницей из хорошей семьи, практически не тронутой репрессиями, и великолепно играла на пианино. На войне оказалась как и все: потому что война началась. Отец Георгия Гавриловича обольстил ее с легкостью актера Ленфильма. Он был фронтовым врачом, героем войны и, конечно же, любимцем женщин. Жили небогато, но война закончилась, и постепенно жизнь встала на рельсы. После войны отец работал в НИИ, давал лекции и занимался научной медициной, он даже изобрёл мазь от герпеса на основе пчелиного мёда, за что получил много наград и похвалы от разных министерств и секретарей. Чудесное средство необходимо было обильно наносить на пострадавшую часть тела в течении трех недель и использовать вкупе с препаратами внутреннего применения. Мазь, как выяснилось, изготавливалась по народному рецепту, что не помешало отцу Георгия Гавриловича получить патент и обзавестись полезными знакомствами, неплохим жильем и другими подарками от благодарных людей в слипшихся штанах. Судьба сложилась так, что однажды его мазь попала не в те портки, и глава семейства исчез. Кто-то свыше пострадал от амурного недуга, и проходив с недельку с липким пахом, счел лекарственное средство обычным шарлатанским плацебо. Отец семейства просто испарился, будто и не было человека. Его супруга, конечно же, пыталась навести справки, но система отрицала его существование, награды и регалии. Человек перестал существовать на бумаге, на словах, и во плоти. Более того: люди, которые знали его, делали вид будто ничего не слышали о таком гражданине, и никогда его не видели. Человек исчез формально и физически. Ввиду столь абсурдных обстоятельств, члены семейства уже и сами начали сомневаться, в существовании такого человека. Но Георгий Гаврилович запомнил отца вечно улыбающимся, сморщившимся стариком с большим носом и николаевскими усами из-под которых всегда дымила трубка. Отец всегда был безупречно одет, от него пахло табаком и парфюмом. Он никогда не говорил о войне и её ужасах; тайком от матери он всегда говорил о женщинах, а при ней – о медицине и успехе его мазей. Сам Георгий Гаврилович не обладал способностями к медицине и коммерческому авантюризму, но женщин любил не меньше отца. Немало женских сердец было растоптано лоснящимися на солнце «фраерскими» туфлями, подобными тем, что сейчас были на нем. Немало было нимфеток, готовых сорвать с молодого инженера пеструю рубаху и брюки со стрелками. Но теперь он был немолод, и на склоне лет совсем перестал разбираться во вкусах и модных веяниях. Наступали двадцатые годы второго тысячелетия, и Георгий Гаврилович с грустью понимал, что остался где-то там, в сладком мареве ушедшей эпохи двадцатилетней давности. Открыв скрипящий шкаф, он просто надел на себя все, в чем когда-то блистал, и почувствовал себя вновь молодым и привлекательным. Сам того не подозревая, он с точностью игрока в дартс, попал в самое яблочко винтажной моды, вызывающей глубокое почтение у современной молодёжи. И даже самый отпетый хипарь, помешанный на барахолках, снял бы широкополую федору при виде этого пожилого пижона.

Георгий Гаврилович хотел устроить себе маленький праздник.

Настроение было приподнятым и торжественным. Сегодня у него был день рождения, но словно дикарь из лесов Амазонки, Георгий Гаврилович знал лишь свой примерный возраст, небрежно сосчитанный по знаменательным событиям, каких было немного. Как и любому человеку, ему не хотелось стареть, и он нарочно отказался от напоминаний об этом неминуемом процессе. Но праздник есть праздник, от этого отказываться нельзя, поэтому, размахивая пакетом с сосисками, кряхтя и прихрамывая, он направлялся улаживать дела, а затем немного побаловать себя ужином, на который, помимо сосисок, собирался приобрести бутылку водки объемом не более чем “ноль-три”, чтобы не забалдеть.

По проспекту шли демонстранты с плакатами, призывающими неравнодушных восстать против диктатуры режима. Повсюду слышались политические лозунги, и Георгий Гаврилович свернул за угол, чтобы не быть случайно схваченным службами правопорядка. Он перестал интересоваться политикой два, а то и три десятка лет назад, на рубеже тысячелетий, когда и сам боролся за целостность привычного ему мира, но одержав сокрушительное поражение, оставил в сердце теплый уголок для приятной ностальгии по мороженому за одиннадцать копеек и похожему на ослиную мочу пиву из автомата, за двадцать две копейки.

– Удивительно… – пробормотал он, смотря как молодые люди раскачиваются на фонарях с оскорбительными криками в сторону власть имущих.

– Спокойно вам не живется. Палкой бы по голове надавать, чтоб неповадно было. – буркнул он, считая, что самые важные события в жизни страны произошли почти что три десятка лет назад, а все что было после – лишь движение по инерции, которое не стоит пытаться прервать, подставляя хрупкую ногу под колеса неспешно ползущего поезда.

Георгий Гаврилович редко смотрел телевизор, но о жизни знал ровно столько, сколько позволяли знать телепередачи государственных каналов. Опасаясь быть причисленным к хулиганам, он развернулся и быстрыми шагами скрылся в переулке. Его путь лежал в злополучную нотариальную контору, принёсшую дурную весть и, что того хуже, заставившую Георгия Гавриловича вновь включить фонарик в бездне нежеланных воспоминаний.

2. У нотариуса

– Солянка! – закричала молодая секретарша, высунувшись из-за двери кабинета в который пытался пробиться Георгий Гаврилович, но быстро был осажен коллективом собравшейся очереди.

– Солянка! – Уже с сомнением повторила она, и недоумевающе уставилась в свой список.

– Это я! – отозвался задремавший Георгий Гаврилович, и поднял пакет с сосисками над головой, чтобы его заметили.

– Вы? – с сомнением спросила секретарша.

– Я! – Убедительно ответил ей Георгий Гаврилович.

– Это у вас фамилия странная такая? – издевательски повторила девушка.

– Так точно. Фамилия. Георгий Гаврилович Солянка.

– Тогда проходите. Самуил Матвеевич вас ожидает. – девушка говорила тонким кукольным голоском и игриво раскачивалась на каблучках. Глядя на ее аккуратную стройную фигурку и аппетитные формы, облаченные в строгий костюм, можно было простить ей легкое хамство. Маловероятно, что эта девушка могла похвалится профессиональными навыками, но скорее всего она доставляла своему непосредственному начальнику немалое эстетическое удовольствие: как экзотическое растение, которые ставят в офисах, или аквариум с тропическими рыбками. Одетая в узкую блузку и коротенькую чёрную юбку, она вызывала большое желания созерцать, и смотрелась лучше любого морского окуня и кактусов. Однажды девушка с удивлением спросила, почему выданная ей униформа с логотипом компании, на размер меньше чем нужно для содержания ее пышного бюста, и почему ей, как простому офисному работнику, воспрещается носить свою, приличествующую должностному положению, одежду. Сделав безразличный вид, руководитель лишь развел руками, в знак того, что есть некий непоколебимый регламент, обязывающий себя соблюдать, а с размером вышла какая-то ошибка. Самуилу Матвеевичу не хотелось оправдываться перед подчинённой из-за каких-то глупостей, поэтому он постарался вложить в свое лаконичное объяснение достаточное количество сухой информации, выставляющей собеседника невеждой в вопросах организационных. Бедной девушке пришлось смирится, и втиснуться в униформу. Она, конечно же, попросила заказать другой комплект одежды, но Самуил Матвеевич строго объяснил, что в соответствии с трудовым кодексом спецкомплект выдается раз в квартал. Наблюдая за тем как его подчиненная, стесненная тугой одеждой, гарцует по кабинету, он довольно причмокивал. Дела в последнее время шли неважно, как по линии работы, так и в личной жизни. По-настоящему денежных клиентов Самуил Матвеевич уже давно не принимал, и последнее время пытался выжать прибыль из всего, что попадало под руку, спасая свой когда-то процветающий бизнес. Он уже не помнил, когда последний раз по душам, без упреков разговаривал со своей единственной дочерью; это заставляло его грустить. Но каждый раз, глубоко погрузившись в намозолившую глаза волокиту, или поймав состояние меланхолии, он просил подчиненную приоткрыть окно, и наслаждался тем как она медленно и грациозно проплывает перед глазами.

Георгий Гаврилович вскочил со стула и зашагал по паркетному полу, громко отбивая чечетку своими лакированными штиблетами. В кабинете сидел полный мужчина в белоснежной рубахе, плотно натянутой в области живота, и тяжело дыша смотрел на хаотично разбросанные по столу папки с документами. Время от времени он подергивал воротник и кричал:

– Катенька!

– Да, да, да, Самуил Матвеевич! – отвечала Катенька, голосом канарейки.

– Катенька! Почему так жарко?

– Так жара на улице! – с наивным недоумением отвечала Катенька.

– Так ведь у нас висит кондиционер!

– Он ведь уже неделю как не работает. Ждет ремонтников.

– Черт бы их побрал! Так и помереть не долго. – бранился Самуил Матвеевич, злобно треплющий ворот своей рубахи. Несмотря на то, что он испытывал серьезный дискомфорт в связи с поломкой, в сложившейся ситуации был ряд положительных моментов. Работа в душном помещении заставляла его подчиненную расстегивать плотную блузку ниже границы приличий.

– Присаживайтесь! – сказал он, указывая рукой на стул переминающемуся с ноги на ногу Георгию Гавриловичу.

– Вы Кулебяка? – спросил он прищурившись.

– Солянка! – с нескрываемым недовольством ответил Георгий Гаврилович.

– Ах, гражданин Солянка, простите великодушно! Совсем заработался. Меня зовут Самуил Матвеевич Мендель. Вы знаете, по какому делу мы вас вызвали? – жеманно произнес он, открывая папку с документами.

– Не имею ни малейшего понятия. – соврал Георгий Гаврилович.

– Ну как же вы не знаете? Мы вас уже несколько дней ждем! Речь пойдет о наследстве вашего покойного брата…

– Ничего об этом не знаю, мы с братом не были близки, и мне ничего от него не нужно!

– Однако, он оставил вам в наследство приличную сумму. Но если вы отказываетесь…

Эти слова волшебным образом подействовали на Георгия Гавриловича, растопив его напускное равнодушие.

– Нет, нет! О какой сумме речь? – встрепенулся Георгий Гаврилович.

– Один миллион рублей.

Георгий Гаврилович поднял брови и с недоумением спросил:

– Почему такая ровная сумма? Почему не триста тысяч, или не миллион пятьсот?

– Эту сумму определил покойный. Все остальное имущество он пожертвовал в благотворительные фонды, в основном в фонд защиты животных. Большая часть, конечно ушла на покрытие семейных долгов, но и зверушкам перепало. А вам вот, миллион деревянных! – разводя руками ответил Самуил Матвеевич, растянув на лице учтивую улыбку.

Георгий Гаврилович потер руки и взмахнул карманным гребнем по редким волосам.

– Он конечно был не самым лучшим родственничком, но деньги мне не помешают! Говорите, что я должен делать?

– Ничего сложного, расписаться вот здесь и выполнить небольшое условие, установленное покойным.

– Что это еще за условия у вас?

– Не у нас… условия получения наследства диктовал ныне покойный ваш брат. Он всего лишь хотел, чтобы вы ни копейки не давали его сыну, который, по словам покойного, вел неподобающий образ жизни.

– Какой, какой? – переспросил Георгий Гаврилович подозрительно прищурившись.

– В народе про таких говорят «вертопрах». – с учтивой улыбкой архаично выразился Самуил Матвеевич; он испытывал симпатию к устаревшим выражениям, и получал громадное удовольствие от их употребления – особенно если собеседник сумел его понять.

– Похоже на моего брата, всех учил жить. Последние годы, наверное, совсем из ума выжил. – бормотал себе под нос Георгий Гаврилович.

– Сенильный возраст; впрочем, это совсем не мое дело… – Самуил Матвеевич откашлялся, поправил очки и снова уставился на лист бумаги.

– Делить ли деньги, это дело ваше, я лишь соблюдаю формальности и по закону вынужден ознакомить вас со всеми имеющимися документами и их содержанием.

– Он совсем ничего не оставил сыну?

– Ничего.

– А квартира, он ведь жил в родительской квартире? – возмущенно спросил Георгий Гаврилович.

– Ушла с молотка. Даже не пытайтесь вернуть, я все проверил. – холодно ответил нотариус.

Самуил Матвеевич отлично знал, что стало с квартирой, ведь он лично участвовал в фальсификации документов для продажи, с чего получил свои дивиденды. Любые денежные махинации заставляли его ладони нервно потеть, но что-то внутри приятно клокотало, заставляя беспокойно крутить в руках предметы канцелярии. Каждый раз, когда внутри Самуила Матвеевича возникало теплое шкодливое чувство, он, сам того не понимая, оценивающе взглядывал на собеседника, опасаясь, что тот услышит его мысли и лихорадочно вытирал пот со лба.

3. Последняя встреча. Битва упрямцев

Георгий Гаврилович задумался. Он видел сына своего брата еще совсем маленьким. Это был поздний ребенок и отец его очень любил. Мальчика звали Николай и теперь ему было уже двадцать шесть. Еще, тогда, в своем малом возрасте, маленький Колька все время сидел на руках у отца, не желая ходить своими ногами. Георгий Гаврилович хорошо запомнил счастливую улыбку своего брата Александра, держащего на руках трёхлетнего плачущего Кольку. Запомнил он и уставшее, покрывшееся глубокомысленными морщинами лицо брата, все так же держащего десятилетнего Кольку на руках, во время их последней встречи, много лет назад.

– Наверно этот кобыленок так и ездил на отце, до конца его дней… – сказал в слух Георгий Гаврилович.

– Что, простите? – переспросил Самуил Матвеевич.

– Ничего, извините, задумался.

Георгий Гаврилович уже долгое время не видел родного брата Александра. Им всегда было тяжело понимать друг друга. Лучший период в отношениях пришелся на момент угнетающей безработицы в жизни инженера. Но в тот момент, когда потасканный временем Георгий Гаврилович, вновь вернулся к привычному и горячо любимому ремеслу, натянутые за многие годы жизни, отношения с треском лопнули, как резинка от застиранных кальсон. Со времени последней ссоры прошло уже много лет, но за это время ни один из участников конфликта не изъявил желания встретиться, не звонил, и не писал писем. Упрямство было ярко выраженной отличительной чертой представителей их семьи. Причиной конфликта, как и полагается, стала разность взглядов. Александр был затворником. Он любил вечера на даче, природу в ее девственной первозданной форме, не тронутой сальной рукой своих соплеменников. Любил растения и животных, шныряющих в лесах по воле инстинктов. Что Александр не любил, так это людей, с их религиями, идеологиями и деньгами. Для гражданина коммунистической страны, он был истинным вольнодумцем, настоящим юродивым среди истовых адептов культа, старательно возводящих Город Солнца. Он считал всех этих красных фигляров в мундирах шарлатанами, хитрыми ловцами наживы, готовыми устроить вокруг себя пепелище, сидя верхом на горе пиратски завоеванных сокровищ. Ему было наплевать на то, кто сейчас сидит на главном троне, и мнит себя владыкой сущего. Скорее всего этот человек был очередной сволочью, потирающей маленькие ручки, словно енот-полоскун, затевая новую войну или политический конфликт. Только живой ум Александра, отсутствие интереса к политике и незаурядные таланты в профессии уберегли его от гибели в советские годы.

От отца Александр унаследовал тягу к медицине, холодный интеллект врача, ну и конечно же коммерческую жилку. В школе он предпочитал естественные науки, в особенности биологию, что подвигло его изучать медицину. За нескромную плату и без лишних терзаний совести, он с легкостью выполнял контрольные работы для других учащихся, обделенных талантами к учебе. Однажды ночью, погрузившись в изучение биосинтеза белка и гуморальной регуляции, уставший Александр перевернул стакан компота на подстеленную для поздней трапезы газету, заляпанную жирными пятнами колбасы. Быстро пробежав глазами содержание обширной статьи о вырубке леса, Александр узнал, что где-то в Сибири лесорубы выполнили тройную норму. Наблюдая затем, как статья превращается в расплывчатую кляксу, Александр думал о бедных лесных жителях, оставшихся без дома, и с ненавистью поглядывал на остатки колбасы. В этот момент он возненавидел человека и осознал, что судьба человечества ему абсолютно безразлична. Проведя небольшой самоанализ и расставив приоритеты не в пользу нашего вида, Александр решил, целиком и полностью посвятить себя ветеринарии, и впоследствии на этом поприще добился выдающихся успехов. Не было в союзном государстве колхоза, где бы не побывал Александр Солянка со своим кожаным саквояжем, наполненным блестящими инструментами. Добрый доктор, герой соцтруда и человеконенавистник, лечил все: от конъюнктивита у кошек до запоров и желудочных колик у медведей. В годы перестройки он стал частным предпринимателем, уверенно отстоявшим свое дело перед липкими щупальцами криминального мира. Под его началом работали приюты для животных и клиники. Человеком он был далеко не бедным, содержал фонды, учувствовал в благотворительности и не жалел собственных средств на благо всего, что не имело отношения к человеку.

Александр всем сердцем любил зверушек. Ненавидел он только одно прямоходящее, винил его во всех грехах, и искренне желал исчезновения вида. Да, он был одним из представителей того самого вида Хомо, что по роду и наследию делало его причастным ко всем преступлениям против природы, но это обстоятельство лишь ожесточало Александра. Сидя за рулем автомобиля, он ненавидел автомобиль, читая книгу, он проклинал целлюлозные комбинаты, полиграфические фабрики и вместе с ними всех лесорубов, и тех, кто дал им в руки топоры и пилы. Но книги ему все же нравились; они помогали в изучении супостата, и делали из Александра изощрённого мизантропа, отъявленного врага рода человеческого.

Во время семейных встреч, Александр непременно переходил к своей любимой теме разговора. Пригубив коньяка, он ударял кулаком по столу и объявлял, что человек как вид – лишь паразит, против которого у природы не нашлось пилюли. Его протест основывался на том, что человек является инородным телом в организме природы, катастрофически бесполезным, издевающимся над другими живыми существами гадким приматом. Этот хитрый примат стойко справлялся со всеми катаклизмами болезнями и войнами. Во всеуслышание Александр утверждал, что человек есть инфернальное создание, не признающее никаких законов, кроме своих собственных. Случайно возникшая в природе белковая субстанция, облако кварков и электронов, белковый гомункул, взобравшийся по трупам на вершину пищевой цепочки, и от безделья и эгоизма стремящийся к саморазрушению и уничтожению всего вокруг. Александр мог бы с наслаждением, часами подбирать ядовитые эпитеты в адрес своего вида, но не найдя в брате единомышленника, совсем зачах, стал угрюм и нелюдим.