- -
- 100%
- +
Сделав всё, что можно было сделать сразу и, дав все задания, исполнение которых требовало времени, Ставров исчез на три дня. Даже его ближайшие соратники не знали, куда он провалился. А он приступил, наконец, к исполнению той задачи, которую считал делом своей жизни. Этой задачей была реставрация монархии в России.
В теории тут всё было просто. Он проведет необходимую информационную подготовку. В её результатах у него не было сомнений, он знал людей. Интеллектуалы до тонкостей разберутся в том, что такое монархия, а простые люди на эмоциональном уровне вдруг захотят царя, просто потому, что им предложат образы прекрасных царей. Ставров, как святитель Никита, собирался отправиться в Святой Град на чёрте. Информационное общество – дьявольское изобретение, призванное обеспечить тотальный контроль над сознанием людей, не так уж сложно использовать для того, чтобы оно послужило благим целям. Сейчас легко создать в сознании людей какую угодно картину реальности, и монархия, которая ещё вчера казалась всем замшелой архаикой, вдруг покажется русским людям самым желанным вариантом реальности, да таким близким, что только руку протяни.
Мозгов, который вполне поддерживал реставрацию монархии, был всё же настроен скептически: «Для того, что бы в России вновь появился царь, нужен куда более высокий уровень религиозности общества, а ведь не заставишь верить в Бога». Ставров и сам вполне понимал, что религия – не политика. Если сумму политических представлений можно сформировать в сознании людей при помощи массированной пропаганды, то веру в Бога пропаганда ни кому не подарит. Он, однако, исходил из того, что религиозный потенциал русского народа ещё отнюдь не реализован. В России до сих пор полно людей, потенциально верующих, но в силу недоразумения считающих себя атеистами.
Есть люди, которые будут верить в Бога при любых условиях, даже в ГУЛАГе. Есть люди, которые ни при каких условиях не будут верить в Бога, даже в монастыре. Но основная масса людей не относится ни к первым, ни ко вторым. Они будут верить или не верить в зависимости от условий. Вот Ставров и собирался создать благоприятные условия для веры в Бога, не сомневаясь, что средняя религиозность общества тут же подскочит раза в два и уверенно перевалит за 50 процентов.
Иной интеллигент до сих пор уверен в том, что религия противоречит науке. Но это недоразумение, которое базируется на ошмётках коммунистической пропаганды. У нас и до сих пор атеисты объединяются в общества «людей с научным мировоззрением», хотя любой православный с чистой совестью мог бы вступить в такое общество. Докторам наук трудно отказать в том, что они имеют научное мировоззрение, а среди них полно православных. Такие вещи надо постоянно, терпеливо и детально объяснять каждому школьнику, при этом ни кого не загоняя палкой в церковь, но количество людей, которые пойдут в церковь добровольно, всё же увеличится.
Есть люди, которые как бы не верят в Бога, не по причине умственных заморочек, а по причинам фактически эмоциональным. Слишком ещё сильны в общественном сознании лживые образы «верующих», созданные коммунистической пропагандой: жалкая старушка и больной на всю голову мужичёк. Но когда люди увидят белогвардейцев с суровыми лицами, которые молятся, как дышат, образ верующего в общественном сознании сильно изменится. Мальчишкам захочется в церковь, потому что это круто.
Да много ещё чего. Сейчас на телевидении создали резервацию для православных – специальный канал. А, может быть, такой канал и вовсе не нужен? Много ли смысла зазывать а храм елейными, умильными голосочками? Всё телевидение должно быть наполнено воздухом православия, невидимым, но очевидным. Тут как бы случайно попал в кадр молодой офицер, который перекрестился на икону, там маститый ученый, рассказывая о строении вселенной, сказал, что верит в Бога, как о деле само собой разумеющемся, там губернатор рассказал о том, что он увидел на торговой площади, когда в воскресение вышел из церкви, и пусть тема его выступления была чисто «площадная», но у всех отпечатается, что он ходит в церковь.
Так постепенно разрушатся психологические барьеры, которых сегодня ещё полно на пути к храму. То, что атеизм – дело дремучих, безграмотных людей, постепенно станет аксиомой общественного сознания. И люди начнут думать, что не ходить в церковь становится уже как-то и неловко. Конечно, не надо переоценивать «моду на православие», но и недооценивать её тоже нельзя. Это ещё не церковность, не подлинная религиозность души, но это уже симпатия к Церкви, как минимум, лояльность к ней. И вот тогда людям уже можно будет объяснять, что вся власть над миром принадлежит Богу, Который создал этот мир, людям надо лишь признать власть Бога, а ни какой нормальной формы боговластия, кроме монархии, человечество не изобрело.
Разумеется, все с этим не согласятся ни когда, но ни кто уже не воспримет монархический призыв, как полный бред, как дикость. Это как если бы сейчас кто-нибудь говорил о грядущих полетах к звездам, то одни не верили бы в это, другие – сомневались, но ни кто не считал бы звездофила сумасшедшим.
Значительная группа людей после необходимой информационной подготовки примет реставрацию монархии с восторгом. Ещё более значительная группа людей примет её с молчаливым равнодушием. Активно протестовать будут только ничтожные горстки коммунистических и либеральных маньяков, на которых можно будет и внимания не обращать, если не возьмутся за оружие, а в последнем случае задача их нейтрализации станет уже совсем простой, потому что это будет боевая задача.
Информационная подготовка к реставрации монархии, которая пока ещё не была объявлена целью государства, шла уже полным ходом, колесики крутились уже сами по себе. И вот тогда в полный рост встал вопрос, который Ставров бесконечно отодвигал, продумывая реставрацию монархии. Кто станет царем? Друзья много раз задавали ему этот вопрос, и он каждый раз отвечал, что они не о том думают. Ведь они решили реставрировать монархию не для того, чтобы возвести на трон конкретного человека, а ради торжества того религиозно-политического принципа, который они считают наилучшим. А царь найдется. Их задача создать «свято место», которое, как известно, ни когда не пустует. Будет собор. Недостатка в претендентах на трон не будет. Кого Бог благославит, тот и станет царем.
И вот сейчас он понял, что не может пустить этот вопрос на самотек. Не может исходить из твердой спокойной уверенности, что на соборе сама по себе появится кандидатура того единственного человека, который должен стать русским царем.
Дело было вовсе не в том, что он, как правитель, должен сам выбрать «кандидата в цари», и продавить эту кандидатуру всеми доступными средствами. Царя должен выбрать не он, а Бог. Но у Бога нет других рук, кроме наших. Бог на соборе будет действовать через людей. И он, как правитель, был не последним из этих людей. Он не мог стать правителем без Божьего благословения. Он – инструмент Божий, и от такого дела, как выбор царя, он не мог устраниться. Дело тут было вовсе не в его мнении о том, кто должен стать царем. Дело было в его мнении о том, кого Бог хочет видеть царем. Так он начал думать о конкретной кандидатуре.
Самым простым было остановить свой выбор на Романовых, но Ставров был уверен, что Романовы утратили Божье благословение на власть. Достаточно было посмотреть на состав семьи последнего императора. Его брат был ещё меньше способен к несению бремени власти, чем он сам. А дети? Четыре девочки подряд, а потом неизлечимо больной мальчик. В жизни бывает очень трудно отличить, где действие Божьей воли, а где действие извращенной воли человеческой, но то, какие рождаются дети, ни как от людей не зависит, это чистый случай проявления Божьей воли. Так вот из пятерых детей Бог не дал императору ни одного здорового ребенка мужского пола. Было бы даже лучше, если бы император имел пять дочерей, тогда можно было бы говорить о передаче власти по женской линии, были же прецеденты. Но мальчик был, и ни кто, кроме него, не мог считаться наследником, при этом все понимали, что он тоже не наследник. И брат у императора, как назло, был. Не будь этого неспособного к власти братца, можно было поискать среди Романовых человека и посильнее для передачи власти ему, но наличие брата перекрывало возможность такого поиска. Так Бог самым очевидным образом лишил Романовых Своего благословения.
А сейчас только скажи «Романовы», и тут же выскочат Гогенцоллерны с их микродозами крови Романовых и нелепыми претензиями на русский трон. Над этим вариантом даже смеяться скучно. Гогенцоллерны, впрочем, всё равно выскочат и обязательно устроят потешные бои с другими Романовыми, но Ставров не верил, что собор кого-нибудь из них поддержит.
Так по какому же принципу искать претендента? Во-первых, это должен быть Рюрикович. Других аристократических родов на Руси почти не было. Не из Гедиминовичей же выбирать. Во-вторых, претендент должен говорить по-русски без акцента, а то основная масса Рюриковичей сейчас на Западе, и надо ещё посмотреть, много ли в них осталось русского. Есть, конечно, Рюриковичи и в России, но отечественные носители громких аристократических фамилий представляют из себя так мало интересного, что хоть плач. То журналист какой-нибудь, то, прости Господи, депутат. И если Рюрикович говорит с советским акцентом, то лучше уж с французским.
Им грозила опасность выбрать нелепого царя, над которым русские люди будут просто потешаться. Одинаково нелепым оказался бы царь как из отечественной постсоветской интеллигенции, так и из западной либеральной тусовки. Это был принципиальный тупик, то есть тупик самого принципа.
Ставров лениво пролистывал европейские сайты, где можно было найти весьма внушительные перечни представителей древнейших аристократических фамилий. Он понимал, что почти ни чего не сможет узнать об этих людях из кратких биографических справок и генеалогических древ, то есть и выбрать не сможет. Но он молился, что бы Господь подал ему знак, чтобы в какой-нибудь незначительной детали ему вдруг открылась истина, чтобы вопреки всему он вдруг УВИДЕЛ претендента на русский трон.
Постепенно Ставров приходил в отчаяние от лицезрения множества породистых физиономий, всё это было не то. Но вдруг он увидел среди этих физиономий лицо. Царственное, очень простое и одновременно чрезвычайно утонченное. Это было лицо человека, призванного повелевать движениями бровей.
Настоящий аристократ – большая редкость в наши дни. Генеалогия, конечно, поможет в его поисках, но не даст гарантий. В ином принце мы видим принца только потому, что нам известно – он принц. Но представьте себе, что по улице идет человек в обычной одежде, вы бросили беглый взгляд на его лицо и вдруг почувствовали – это принц. Вот что такое настоящий аристократ. Только такой человек может претендовать на престол. Но почувствовать принца дано далеко не каждому, люди в большинстве своём не воспринимают таких тонкостей. Им же нужен был такой человек, в котором увидит принца вся страна. Ставров смотрел сейчас на фотографию именно такого человека. Он чувствовал, что современные русские люди вполне способны увидеть в этом человеке царя. Сначала он хотел отобрать троих, чтобы потом выбирать уже из них, но сейчас понял, что в этом нет необходимости. Он уже нашёл единственного претендента, которого готов был поддержать, и эта его полная уверенность сама по себе была знаком, о котором он просил Господа.
А ведь он почти ни чего не знал об этом человеке. Князь Олег Владимирович Константинов. Принадлежит к побочной ветви Рюриковичей. Капитан французской армии в отставке. Закончил Сорбонну. Доктор филологии, специалист по русской литературе. Женат на принцессе крови, представительнице одной из древнейших аристократических фамилий Франции. Имеет сына 16-и лет и дочь 13-и лет. Живет в предместье Парижа. Вот и вся информация о нем.
Ставров улыбнулся, обратив внимание на то, что они одногодки, им обоим по 45 лет. Но это ни о чем не говорило. Что если Константинов первостатейный либерал? А что касается царственности его лица… Да мало ли кому какое досталось лицо. Конечно, человек потом всю жизнь обрабатывает ту заготовку лица, которая досталась ему от природы, он может испортить своё лицо, а может и существенно улучшить. Константинов явно не провалил эту задачу. Но для управления Россией одной харизмы мало. Им нужен такой государь, который будет не только царствовать, но и править. Им нужен самодержец, а не декоративная фигура. Сможет ли сорбоннский доктор филологии править Россией? Будет чудо, если сможет. А имеет ли право он, Ставров, строить свои планы на обязательном чуде, фактически ставить чудо в график? Гадать было бесполезно, надо было встречаться с князем.
Ставров срочно вызвал к себе министра иностранных дел, велел связаться с посольством России во Франции, найти Константинова и спросить у него, готов ли он принять у себя в гостях президента России, который посетит Францию с частным визитом, инкогнито. Всем связанным с этим делом мероприятиям велел присвоить высший гриф секретности.
Когда Ставров волновался, он говорил спокойно, но очень жестко, из чего опытный министр сделал вывод о сверхсрочности дела, так что колесики закрутились с очень большой скоростью, и ответ из Франции пришёл в тот же день. Константинов готов был принять Ставрова. Иероныч на следующий же день вылетел во Францию на маленьком самолёте, прихватив с собой лишь одного адъютанта.
Всё происходило настолько стремительно, что Иероныч и сам не успевал осмыслить происходящее, автоматически отдавая короткие жесткие приказы. Вот он уже стоит на пороге небольшого домика, нажимает на кнопку звонка, дверь ему открывает хозяин, и Ставров насколько может непринужденно говорит:
– Здравствуйте, Олег Владимирович.
– Здравствуйте, Александр Иеронович. Проходите. Мы не ждали вас так скоро и подготовиться толком не успели, а потому приносим свои извинения за то, что всё будет очень просто.
– Так даже лучше, – Ставров шагнул в гостиную.
– Позвольте вам представить, сказал Константинов, – Моя жена Софья Андреевна, сын Дмитрий, дочь Людмила.
«Царица, царевич, царевна», – думал про себя Ставров. Он видел их уже в этом качестве, впрочем, не важно, что он видел. Они ими были. Царственная осанка, тонкие благородные лица, сдержанная доброжелательность, простая элегантная одежда.
Константинов прочитал молитвы перед старинной иконой Пресвятой Богородицы, и они уселись за стол. Ставрову вдруг стало не по себе от мысли, что он сидит за одним столом с царской семьей. Да ведь и им тоже не приходилось сидеть за одним столом с правителем России. Похоже, тут все волновались, хотя Константиновы скрывали это куда лучше. Порода. Та самая порода, которой в Ставрове ни когда не было, и сейчас он обостренно это чувствовал.
Потом он не мог вспомнить, какими фразами они обменивались за столом, что ели. Фразы были по большей части данью любезности, еда совершенно бесхитростной, но довольно вкусной. Всё это не имело ни какого значения, но было очень важно. Ставров, уже собиравшийся возродить дворянство, вдруг понял, что уж кому-кому, а только не ему это делать.
Кого они сейчас в нем видят? Грубого постсоветского офицера с колючим взглядом и дурными манерами? Хотя они, наверное, настолько великодушны, что стараются не замечать того, насколько неотесанный человек оказался с ними за одним столом. А кого он в них видит? Существа из другого мира. Людей, которые превосходят его не только и не столько манерами, сколько качеством личности. Он чувствовал, что эти люди дышат по-другому, совсем не так, как он и ему подобные. Ставров ни когда не стыдился своего пролетарского происхождения, он и сейчас не склонен был по этому поводу комплексовать, он знал себе цену. Но он почувствовал, что на вершине государственной пирамиды должны быть они, а не он. Он, правитель великой страны, хотел предложить власть людям, которые на настоящий момент ни для одной страны ни чего не значат. Если рассуждать по-плебейски, он оказывал им большую честь. Но он ни когда не предложил бы им власть, если бы не чувствовал, что это для него будет большой честью служить им. Казалось бы, обед – это всего лишь еда и обмен любезностями. Но именно во время обеда он окончательно понял, что зашёл в ту единственную дверь, в которую должен был зайти.
Когда они поели, Константинов встал, прочитал молитвы и пригласил Ставрова в свой кабинет. Здесь, едва усевшись в кресло, правитель сказал:
– Я намерен восстановить в России монархию.
– Полностью вас поддерживаю, – улыбнулся Константинов.
– Вас я рассматриваю, как претендента на трон.
– Я мог бы назвать вам не один десяток людей, которые имеют гораздо больше прав на русский трон, чем я, – на сей раз очень серьёзно ответил Константинов.
– Но почему бы вам не попытаться вытащить меч из камня?
– Если это будет угодно Господу.
– Божья воля на сей счет пока не известна ни мне, ни вам. Но если вас назовут претендентом на трон, вы не станете отказываться?
– Вероятнее всего, не стану. Если эта ситуация не будет связана с какими-нибудь скандальными обстоятельствами.
– Тогда переезжайте в Россию.
– Хорошо. Сразу после вашего визита мы начнем собираться. Пусть вас не смущает легкость, с которой я согласился на переезд. Этот вопрос в нашей семье назрел уже давно. Дети уговаривают нас с женой переехать в Россию. Они очень увлечены русской культурой и, конечно, хотят жить в стране своей мечты. Пару лет назад мы с ними ездили по Золотому Кольцу, так они до сих пор в себя прийти не могут от счастья. С тех пор и начали проситься. Мы с Софией боимся, что они будут очень сильно разочарованы и через месяц запросятся обратно. Я пытался объяснить им, что Россия – это не только золотые купола и звон колоколов. И люди там давно уже не похожи на героев русской классики XIX века. И материальные условия жизни будут несопоставимо хуже, чем во Франции. Они говорят, что всё понимают и всё выдержат. Хотя ни чего они не понимают, и дело даже не в том, что могут не выдержать, а в той большой боли, которую принесёт им разочарование.
– Если вы примете моё предложение, они вообще не смогут вернуться во Францию, не зависимо от того, как Россия подействует на их психику.
– Постараюсь им это объяснить. И уже знаю, что они мне ответят. Очень упрямые дети, честное слово.
– А жена?
– София поедет со мной хоть на Магадан. Разговор о троне её, конечно, не обрадует, она скорее согласилась бы на материальные лишения, чем на золотые царские цепи. Но в её жилах течёт кровь древней аристократии франков, она знает, что такое долг. К тому же её семья уже с ХIХ века строго держится православия, и хотя в ней нет ни капли русской крови, мысль о том, что мы будем жить в православной стране окажется для неё по-своему близкой.
– Ваша жена очень чисто говорит по-русски. И вы тоже. Я признаться очень боялся, что вы говорите по-русски с акцентом. Может быть, когда-то Россия и могла позволить себе государя, который говорит с иностранным акцентом. Но не сейчас. Именно сейчас русские люди совершенно не воспримут в качестве царя человека, для которого русский язык – не родной.
– И всё-таки наш с вами русский язык сильно отличается.
– Конечно, отличается. Я говорю с советским акцентом, а вы на добротном старорусском языке. Вот это как раз не только нормально, но даже и очень хорошо. Царь не должен говорить так, как говорят на базаре. Его речь должна быть особой, тогда она будет восприниматься, как царская.
– Я вижу, вы уже всё продумали до мельчайших деталей. Но откуда у постсоветского офицера эта «царская грусть»?
– Я, видите ли, не строевой офицер. Скорее, «рыцарь плаща и кинжала». Конечно, от меня слегка припахивает сапогом, но всё-таки офицеры спецслужб – люди особые. Я, например, в отрочестве и ранней молодости очень много читал, причем, исключительно классику ХIХ века, в основном – русскую и французскую. Так уж вышло, что я вырос на дворянской литературе. И представления о жизни, которые были свойственны старому дворянству, мне куда ближе, чем советские представления. Потом пришёл к вере. Потом сделал политические выводы из своих религиозных убеждений. Приверженность идеалу монархии для меня – производная от принадлежности к Православной Церкви. Сейчас я вообще не могу понять, как может последовательно мыслящий православный человек не быть монархистом.
– Простая и внятная история… Замечательно. А я вот был именно строевым офицером. Дослужился до капитана и понял, что это не моё. Решил заняться филологией. Сейчас преподаю в Сорбонне, но не особо загружен. У меня не слишком актуальная специализация. Русский православный роман.
– Это же совершенно неразработанная тема.
– Её некому разрабатывать. Некому и незачем. Нашелся вот один чудаковатый русский князь, не знающий, чем заняться.
– А Константинов – это ваша настоящая фамилия или своего рода псевдоним?
– А Романовы – настоящая фамилия? У них было ни чуть не меньше оснований назваться Кошкиными или Юрьевыми. Но они назвались Романовыми. Быть Константиновым – не лучше и не хуже. Но вся моя родословная от Рюрика прослеживается вполне отчетливо. Впрочем, вы ведь видели моё генеалогическое древо.
– Вы думаете, я – специалист по генеалогии?
– А вы думаете, я – специалист по государственному управлению? Или вы просто решили украсить свою власть некой декорацией в виде царя?
– Нет. Мы восстановим самодержавие. Создавать декоративную монархию английского образца не вижу смысла. Страной будет править царь. И я действительно пока очень смутно себе представляю, как страной будет править доктор филологии, к тому же совершенно не знающий этой страны.
– А как страной правит полковник, к тому же ни когда не командовавший полком? А как страной правил подполковник, ни когда не командовавший батальоном? Или вам перечислить случаи, когда странами управляли актеры? – Константинов говорил очень спокойно, немного задумчиво, с легкой улыбкой. – Вы, очевидно, хотите выяснить, не слишком ли легкомысленно я принял сделанное вами предложение? Но я пока ещё ни чего не принял. Лишь допустил вероятность того, что приму. А исключить такую вероятность я не мог. Человек, принадлежащий к такому роду, как мой, всегда должен быть готов принять власть, в этом смысл аристократии. А говорить о том, справлюсь ли я с управлением Россией, вообще бессмысленно. Устраивать спектакль, когда вы мне три раза предлагаете трон, а я три раза отказываюсь, смиренно заявляя, что эта ноша для меня непосильна, не считаю нужным. Вы вообще не можете предложить мне трон, потому что у вас его нет. Если же Бог предложит, то не моя воля, а Его да будет.
– Олег Владимирович, если я в этом деле не инструмент Божьей воли, тогда я вообще ни кто.
– Рад, что мы понимаем друг друга. Когда вы намерены осуществить свой замысел?
– Я официально объявлю о том, что наша цель – реставрация монархии, не раньше, чем через полтора года. Потом ещё не менее четырех лет – подготовительный период. Земский собор созовём примерно в конце моего президентского срока.
– Очень хорошо. Мы выезжаем в Россию на следующей неделе.
– Я дам вам квартиру в Москве и дом в Подмосковье.
– Сразу уж подарите мне дачу Молотова.
– Понял. А где вы будете жить?
– У меня есть небольшая рента. Мы живем скромно, не все деньги тратим, так что некоторая сумма накопилась. Купить дом в России для нас не составит проблемы. Только не под Москвой, а где-нибудь в провинции. Скажу детям, чтобы покопались в рунете и подобрали какой-нибудь маленький райцентр. Поживем там пару лет и переберемся в губернский город. Ещё через пару лет можно подумать о Москве.
– Как быстро вы детализируете решения.
– Всё это давно уже вертелось в голове в виде черновых набросков. Но я не решался вернуться в Россию. Не только потому, что боялся за детей. Эмигрировать в собственную страну казалось мне чем-то слегка нелепым. Ещё более нелепым было бы считать это возвращением на Родину. Я родился и вырос во Франции. И я служил Франции, как офицер, как её гражданин. А чем была для меня Франция? Родиной? Средой обитания? На службе я говорил по-французски, а дома – только по-русски. Чем было для меня это упорное желание остаться русским? Стремлением остаться самим собой? Или это просто было ослиное упрямство, нежелание считаться с тем бесспорным фактом, что Родины у нас давным-давно нет. Кто мы для современной России? Обломки прежних поколений, ни кому давно не интересные.
Мой прадед эмигрировал из России сразу после Февральской революции. В молодости я осуждал его за это, дескать, надо было бороться, а не бежать. А потом я его понял. Аристократия, которая борется за собственную власть, не только страшна, но и комична. Им говорят: «Вы нам не нужны». А они отвечают: «Нет, что вы, мы вам очень даже нужны». Мой прадед и такие, как он, поступили, исходя из принципа: «Если вам плохо с нами, так пусть вам будет хорошо без нас». Может быть, это и неправильно, но во всяком случае понятно. А зачем нужны России правнуки, если уже прадеды были не нужны?