- -
- 100%
- +
– А что изменилось после моего предложения?
– После вашего предложения в моей жизни ни чего не изменилось. Но после вашего избрания президентом, очень многое изменилось в России. Мне не во всем понятен смысл ваших реформ, но, похоже, вы создаете такую Россию, которая не сможет обойтись без старой русской аристократии. В такой России я вижу своё место. И это место не обязательно на троне. Вы будете служить мне, или я буду служить вам – не принципиально. Мы олицетворяем две реальности, на каждую из которых новая Россия должна будет опираться. Мы, как нитка и иголка, каждая из которых в равной степени нужны, для того, чтобы зашить разрыв, созданный большевизмом. Вы – постсоветский офицер, который не смотря ни на что сохранил в себе русское начало. Я – гражданин Франции, который не смотря ни на что сохранил в себе русское начало. Но в вашей крови бродит советский яд, которого нет в моей крови. А вы обладаете чувством русской почвы, которого нет у меня.
– Пожалуй, вы правы. Хотя я не думал об этом.
– Вы просто не успели об этом подумать. А знаете что, любезнейший Александр Иеронович, оставайтесь-ка вы у меня ещё на день. Россия за один день ни куда не убежит. Если уж за сто лет не убежала.
***
Константинов зашёл в комнату Ставрова в 5 утра.
– Всё равно не сплю. Подумал, что, может быть, и вы не спите.
– Да какой уж тут сон, ваше высочество.
– Я не «высочество», всего лишь «светлость».
– Для меня вы уже «высочество». Наследный принц.
– Так вот моё высочество намерено предложить вашему превосходительству прогулку по лесу.
– Меня ни в коем случае ни кто не должен видеть.
– Я вас умоляю… Во-первых, я предлагаю вам прогуляться в местах весьма безлюдных. Во-вторых, не надо думать, что все французы уже знают русского президента в лицо. А, в-третьих, если кто-то и запомнил вашу внешность по выпускам новостей, он просто подумает, что вы очень похожи на «этого ужасного русского Ставрова». Ни кому и в голову не придет, что здесь может запросто разгуливать сам Ставров.
Они гуляли по лесу, который был так не похож на русский лес. Ставров целый час рассказывал о тех реформах, которые он проводит в России. Константинов слушал, не перебивая, лишь изредка задавая уточняющие вопросы. Потом он сказал:
– Значит, вы не собираетесь восстанавливать старую Россию. Вы создаете невиданное и неслыханное государство, какого ещё ни когда и ни где не было. Впрочем, я поддерживаю ваши начинания. Но ваш популизм мне не близок.
– Вы можете называть это популизмом, ваше высочество, я не возражаю, но, на мой взгляд, это исполнение простейших требований справедливости.
– Справедливость – опасное слово. Во имя справедливости были убиты миллионы людей.
– А я тоже не остановлюсь перед кровью, только пролью её очень мало. Мне придётся поставить к стенке, может быть, и всего-то несколько десятков человек. Или сотен.
– Или тысяч.
– Олег Владимирович, я не допущу массового кровопролития.
– Вас большевиком ешё не называют?
– По несколько раз в день. И мне это очень обидно. Я ненавижу большевизм всеми силами души. Это, пожалуй, единственная большая ненависть в моей жизни. Одна из моих ближайших задач – закончить гражданскую войну. Но не слащавым и фальшивым примирением сторон, а победой белых. Надеюсь, это будет бескровная победа. Или почти бескровная. Большевики пришли к власти под лозунгом социальной справедливости. И всех обманули. А я хочу доказать русским людям, что лозунг социальной справедливости ни как не связан с большевизмом, что нормальная русская власть как раз и обеспечит им ту справедливость, которую обещали, но не дали большевики.
– Вы хотите заручиться поддержкой народа?
– Я уже имею поддержку народа, и я не хочу её утратить.
– А зачем она вам? Вы же собираетесь уничтожить демократию и на выборы больше не пойдете.
– Власть должна заботиться о народе. В этом её смысл. Заискивать перед народом я не собираюсь. Выполнять разнообразные народные хотелки я не намерен. Но заботиться о народе и следовать его интересам (а не желаниям!) правитель обязан. И народная поддержка любому правителю нужна, потому что не только диктатура, не только монархия, но и самая жестокая тирания не может править поперек народа. Если народ ненавидит власть, а то и вовсе за власть её не считает, если наверху делают то, что не встречает ни какой поддержки внизу, ни какая монархия не возможна.
– Но сейчас у вас не монархия.
– Сейчас мы готовимся к введению диктатуры, без которой невозможен переход к монархии. Это будет национальная диктатура, то есть диктатура в интересах русского народа.
– Вы хотите дать народу то, что он хочет?
– Не совсем. Все народы во все времена хотят одного и того же: хлеба и зрелищ. Если бы речь шла только об этом, то и морочиться не стоило бы. Меня тошнит, когда власть главной своей целью провозглашает «рост благосостояния граждан». Вот это и есть тот самый дешевый популизм, в котором напрасно обвиняют меня. Под красивым словом «благосостояние» всегда понимают исключительно удовлетворение материальных потребностей и ничего больше. Такой популизм основан на понимании человека, как скотины, которой если пододвинуть под нос полное корыто жрачки, так она ни о чем другом и мечтать не будет. Это рассчитано на завоевание популярности у большинства людей, потому что большинство руководствуется самыми низменными потребностями. А я ни у кого популярности не ищу, и моя конечная цель – не удовлетворение материальных потребностей, но удовлетворение самых глубинных, корневых потребностей души русского человека. Запросы души не всегда осознаются русским человеком, но они ему присущи, людям надо лишь помочь их осознать. То есть я предложу людям не то, о чем они просят, а то что им на самом деле надо, и большинство из них поймет, что им надо было именно это, а не то, о чем они просили. Главная цель нашего государства – создание максимально удобных условий для спасения души. Разумеется, мы не будем заставлять людей верить в Бога, это и невозможно, и нелепо. Но мы создадим наилучшие условия для удовлетворения духовных запросов. И тогда человек, которому «чего-то в жизни не хватало», вдруг неожиданно поймет, что не хватало ему именно этого – запросы его духа оставались неудовлетворенными. А вот добиваться того, чтобы люди жили всё богаче и богаче мы не будем.
При этом надо же понимать, что обращаться с проповедью духовности к голодным людям – это предельный цинизм. Надо сначала дать человеку возможность спокойно заработать на кусок хлеба, а потом уже говорить ему о Боге. Надо снять наиболее острые материальные проблемы, которые порою доводят людей до отчаяния, и тогда они сэкономят силы души, которые необходимы для того, чтобы от низкого обратиться к высокому. А если честный труженик за всю свою жизнь не может заработать на квартиру и ютится с семьей в какой-нибудь трущебе, а я приду и скажу ему, что надо думать в первую очередь не о материальном, а о духовном, то он будет прав, если даст мне по морде.
– Сначала хлеб, потом икона?
– Именно так. Было бы очень хорошо, если бы все наши люди стали святыми аскетами и, даже будучи голодными, говорили, что сначала нужна икона, а потом хлеб, но этого ни когда не будет. Общее стремление к святости есть благо, но общая святость есть химера. Мы ориентируемся на обычного человека, а потому относим удовлетворение самых насущных материальных потребностей к необходимым условиям духовного роста. Вот почему я начал с того, что чуточку улучшил материальное положение простых людей. Люди должны понять, что их насущные потребности дороже для власти, чем угождение горстке богачей. Тогда они поддержат и другие начинания власти, уже не связанные с материальным потреблением. Если же я буду грабить нищих в интересах богатых, а потом скажу, что Церковь – наше всё, это будет подло.
Вот то же самое на счет справедливости. Вполне согласен с вами, что всеобщая и полная справедливость недостижима, и фанатичное стремление к справедливости порождает море бед. Для большинства людей справедливо то, что для них выгодно и, требуя справедливости, они на самом деле стремятся к своей выгоде. В самом лучшем случае, представления о справедливости очень субъективны, тут на всех не угодишь, да мы и пытаться не станем. Но задача власти в том, чтобы устранить самые дикие, вопиющие проявления несправедливости, которые являются таковыми с чьей угодно точки зрения.
Когда воспитатель детского сада, особенно начинающий, получает немногим больше уборщицы, а эстрадное ничтожество жрет в дорогих ресторанах, это каким словом называется? Когда по футбольному полю бегают миллионеры, а хлебные поля пашут нищие, это что такое? Когда в регионе, где живет один из богатейших людей России, постоянно собирают деньги на операции для больных детей, и собирают эти деньги среди бедняков, а миллиардер и бровью не ведёт, хотя полностью оплатив все эти операции, он даже не заметил бы, что у него убыло… Он кто? В этих случаях речь идёт совсем не о том, что бедные завидуют богатым, а о фактах вопиющей несправедливости. Мы будем устранять такие факты последовательно и целенаправленно. Не всё удастся сделать сразу. Что-то не удастся сделать ни когда. Жизнь ни когда не станет полностью справедливой. Но люди должны постоянно чувствовать, что власть существует для них, а не для горстки богачей.
В какой-то момент мы, может быть, попросим людей потуже затянуть пояса, но чтобы о таком попросить, надо сначала людям что-то дать. Народ должен доверять власти. Иначе будет социальный взрыв. Мы подавим его силой оружия. А в итоге? Мы будем иметь озлобленное население и жестокую власть. И чем больше будет озлобляться население, тем более жестокой будет власть. Так и будет продолжаться вечная русская гражданская война между народом и властью. Но вот эту войну я хочу закончить не победой, а примирением сторон. Вот в чем смысл моего популизма.
– Видимо, вы правы, Александр Иеронович. В вас говорит то самое чувство почвы, которого нет у меня. Поверьте мне, я знаю Россию, причем во многом получше вас. Но так же я мог бы знать Древний Рим. Это теоретическое знание. Это важно, но этого мало. Я вот сейчас подумал о том, что за пять лет мне надо будет пройти такой путь в постижении русской реальности, на который по-нормальному потребовалось бы целая жизнь.
– Пять лет – это невероятно много, особенно если учесть, что вы уже зрелый человек, и вам не надо прокачивать теорию, к тому же у вас будет возможность ни на что не отвлекаться.
– Это так. Только об экономике у меня представления самые общие, на уровне прописных истин. Сегодня ночью, когда не спал, я подумал о том, что мне стоит поступить на экономический факультет хорошего московского вуза. Буду жить в своём уездном городе N и заочно учиться в Москве.
– Сорбонский профессор хочет стать русским студентом?
– Не правда ли, в этом есть свой шарм?
– Договорились, – улыбнулся Ставров. – Выбирайте вуз и считайте, что уже приняты.
– Нет, я поступлю сам. Как частное лицо, а не как протеже всемогущего правителя.
– Вы всеми возможными способами хотите от меня дистанцироваться?
– А разве это не разумно?
– Пожалуй, разумно. Пусть ваша русская жизнь протекает так, как если бы мы с вами ни когда не встречались.
***
Вернувшись в Россию, Ставров сразу начал готовиться к самой важной встрече, по отношению к которой все его глобальные и эпохальные новшества имели характер служебный. Но встречу пришлось отложить, и он решил пока заняться текущими вопросами.
Курилов, временно возглавлявший президентскую пресс-службу, представил ему структуру новой пресс-службы с расписанным функционалом. Из ныне действующей пресс-службы он предложил оставить лишь двоих и назвал фамилии тех, кого предлагал нанять.
– Дружков своих протаскиваешь, – улыбнулся Ставров.
– С половиной этих «дружков» я вообще не знаком лично, но хорошо знаю, как они работают. Из остальных один ненавидит меня лютой ненавистью, один действительно мой друг, с другими мои отношения хоть и дружелюбны, но нерегулярны. Водку ни когда вместе не пили.
– Хорошо. Но ты сократил численность пресс-службы только в два раза, а надо было в пять раз.
– Александр Иеронович, те перемены, которые вы затеяли, вообще невозможны без информационного обеспечения, а половина задач, которые по ходу возникнут, можно решить, не покидая информационного поля. Накануне войны армию если и сокращают, то с большой осторожностью. Я пока убрал откровенно тунеядские синекуры. Заявленное сокращение чиновников в 5 раз ещё не началось. Когда начнется, можно будет и к численности пресс-службы вернуться. Только как бы её увеличивать не пришлось.
– Ладно, пока так. А ты готов возглавить эту структуру?
– Я принял окончательное решение – нет. Я не чиновник.
– Чем ты хотел бы заняться?
– Да я бы, пожалуй, занялся созданием дикой орды блогеров, такого, знаете ли, опричного склада. И сам смогу порезвиться на просторе, и ребят толковых подтяну. Эта орда будет заниматься популяризацией правительственных мероприятий, но не теми методами, которые используют государственные СМИ. Орда будет работать неформально, ярко, жестко, с задором, иногда грубо, иногда по-хамски.
– По-хамски обязательно?
– Иногда. Если враг не сдается, его уничтожают. Наша главная задача – зачистка информационного пространства от либерасни. Сегодня ситуация сложилась парадоксальная. В российском обществе либералов не более 1%, а в рунете либералов – 90%. Если посмотреть рунет, так Россия – самая либеральная страна в мире, а ведь это злая неправда. Пора уже привести образ реальности в соответствие с реальностью. То есть в сети либералов должно быть не больше, чем в обществе. Я предлагаю создать кроме регулярной армии своего рода партизанское движение.
– Это интересно. Валяй. Деньги нужны?
– Нужны. И много. Тут ещё одна парадоксальная ситуация: московскому блогеру, который занимается разрушением российского государства, платят на порядок больше, чем блогеру, который пытается Родину защищать, если последнему вообще платят.
– А ты уверен, что Денис Давыдов платил своим партизанам больше, чем Наполеон своим солдатам? Боюсь, Давыдов вообще не платил партизанам, да и кормил-то их весьма нерегулярно.
– Только Давыдов сам голодал со своими партизанами, а сегодня толстая воровская морда, которая «занимается патриотизмом» и весьма неплохо на этом зарабатывает, намекает журналисту на то, что работу надо сделать из патриотических соображений, то есть бесплатно. Я как-то предложил одной такой чиновной морде проект, так он мне говорит, что это дело, конечно, нужное, но нет технической возможности заплатить. А потом я узнал, сколько он сам гребёт, без труда изыскивая к тому технические возможности. И у западных спецслужб дофига технических возможностей, чтобы щедро платить российским журналистам, которые открыто действуют в ущерб своей стране.
– Это ненадолго. Российских журналистов скоро не будут накачивать враждебными деньгами.
– Не так всё просто.
– Не учи дедушку кашлять. Половину этой проблемы я сниму быстро: враги перестанут платить нашим предателям. Вторую половину проблемы тоже можно быстро снять. Не спорю с тем, что своих надо кормить, как минимум, до сыта. Но я вот чего боюсь: когда защищать Родину станет очень выгодно, все профессиональные предатели мигом обратятся в «защитников Отечества». Если партизан живет не в землянке, а в благоустроенном бункере, он начинает вызывать подозрения. Если человек делает дело, имея исключительно экономическую мотивацию, значит он неискренен, и если речь идёт о творческой работе, то он делает её плохо. Я бы сегодня платил тем блогерам, которые делали бы то же самое, даже если бы им не платили.
– Осмелюсь обратить ваше внимание на то, что я хоть и злился, но получать в 10 раз больше за предательство склонности не проявлял.
– И ты, конечно, знаком с другими такими же парнями. Вот вы и будете деньги получать. Не столько, сколько вам платили бы за предательство. За него всегда платят больше, чем за верность. Но сытыми будете. Заплачу лучше, чем вы получаете сейчас.
Ещё один вопрос: ты готов прямо сейчас взять у меня интервью?
– К интервью надо бы подготовиться, проблему изучить.
– Не надо ни чего изучать. Ты мне сейчас нужен в роли ошарашенного обывателя.
***
– Завтра я подпишу указ о ликвидации министерства спорта, – немного лениво сказал Ставров.
Курилов действительно был ошарашен, он долго молчал, не зная, как реагировать на столь радикальное заявление, но профессиональные рефлексы взяли своё, и он немного ехидно полюбопытствовал:
– Спорта больше не будет?
– Я не имею представления о том, будет ли спорт, но могу вас заверить, что министерство спорта исчезнет. Государство больше не будет иметь к спорту ни какого отношения.
– А как же здоровье нации?
– А при чем тут здоровье? Спорт здоровья не дает, напротив, он его гробит. Для здоровья нужна физкультура, которую мы безусловно будем развивать, особенно среди подрастающего поколения. Но это уже, скорее, область педагогики.
– Но спорт во всем мире развивают и поддерживают из соображений государственного престижа.
– Так и есть. Скажем, наша национальная сборная вышла в полуфинал чемпионата мира по футболу. Понимаю, что у любителей футбола праздник, пусть повизжат, порадуются. Но когда по этому поводу первые лица государства начинают захлебываться от восторга, этого я уже не понимаю. Они радуются так, как будто русская армия выиграла великое сражение, которое решит судьбу страны, или отечественный автопром вышел на первые позиции в мире, или в стране собран рекордно высокий урожай. Что же произошло на самом деле? Да ровным счетом ни чего. Несколько наших детей переростков, которым так и не удалось повзрослеть, поэтому они до сих пор в игры играют, несколько раз удачно попали по мячику. Это может быть событием только для таких же великовозрастных детишек, как и они сами. Но когда люди, которым доверено управлять страной, называют это вопросом государственного престижа, мне кажется, что они безумны. Как можно, оставаясь в здравом уме и твердой памяти, публично заявлять, будто имеет большое значение то, что не имеет ни малейшего значения? Если же сами они вменяемы, значит, потакают чужому безумию. А это уже не просто глупо, но и преступно. У нас в государственных выпусках новостей всегда есть раздел спорта. То есть само государство внушает нам, будто бы очень важно то, что на самом деле совершенно не важно.
– Но ведь и взрослому человеку свойственно играть, а не только ребенку.
– Я ни чего не имею против игры, в том числе и против взрослых игр. Заигрываться только не надо, а то жить так и не начнешь. Кто-то, может, и не хочет начинать жить, в конечном итоге это личное дело. Но это не дело государства. Хочешь пинать мячик – пожалуйста. Хочешь смотреть на то, как другие пинают мячик – нет возражений. Но когда на создание спортивной инфраструктуры тратятся миллиарды из казны, это разве не безумие? Когда главным делом государства на несколько лет становится организация какого-нибудь чемпионата мира, впору уже спрашивать, все ли наверху нормальные?
– Но народ всегда требует не только хлеба, но и зрелищ. И если удалось заменить кровавые гладиаторские игры на безобидный футбол, так, может быть, это не так уж и плохо?
– А почему народ требует зрелищ?
– Может быть, адреналина не хватает?
– Так я обеспечу страну адреналином на несколько десятилетий вперед.
– Звучит пугающе.
– Жизнь вообще штука пугающая. Люди всегда к чему-то стремятся, их всегда подстерегают неудачи, это, конечно, пугает. Но давайте переживать, наблюдая за тем, что для нас действительно важно, а не из-за того, что наши могут проиграть испанцам.
– Что бы вы не говорили, Александр Иеронович, но ваше решение многих огорчит.
– А почему? Пожалуйста, объясните мне, что такое спорт?
– В его современном варианте скорее всего – шоу-бизнес.
– Вот именно. А почему государство должно косвенно поддерживать футболиста Дуракова, если он всего лишь участник шоу-бизнеса? Тогда, может быть, проявить государственную заботу и о певице Идиоткиной? Ведь она тоже работает в шоу-бизнесе.
– Но для тех, кто любит смотреть спортивные состязания – это хобби. Должно же быть у человека хобби.
– Конечно, должно быть. Но почему же у нас до сих пор нет министерства филателии и нумизматики? Да потому что хобби – это личное дело каждого. Это не государственный вопрос. Ты вот говоришь, что я многих огорчу. Но я ведь не запрещаю спорт, не запрещаю проводить соревнования. Если кому-то нравится на них смотреть, пусть они сами содержат любимые команды. Пусть спортивные клубы на деньги, вырученные от продаж билетов, строят себе стадионы, выплачивают спортсменам многомиллионные гонорары, если им хватит на это денег, я не знаю, не считал, это не мой вопрос.
– А, может быть, всё дело в том, что вы просто не любите спорт и не понимаете его?
– Не имеет ни какого значения, что лично я люблю и что лично я понимаю. Я действительно не являюсь футбольным болельщиком, но вполне могу себе представить, сколько тонкостей и нюансов в этой игре, и как всё это может увлекать. Я с уважением отношусь к болельщикам, пока они не доходят до фанатизма. То, о чем я говорю, сводится к довольно бесспорному утверждению: государство не будет заниматься теми вопросами, которые по определению не являются государственными. И нашим родным миллиардерам я настойчиво не рекомендую покупать спортивные клубы. Если они совсем не знают, куда деньги деть, пусть заходят ко мне, я подскажу во что имеет смысл вложиться.
– Вы когда-нибудь занимались спортом?
– В известном смысле. Полоса препятствий – это моё. Они бывают разного уровня сложности. На высоком уровне уже не имеет значения, кто придёт первым, важно лишь то кто придёт живым.
– Вы любите смотреть какие-нибудь соревнования?
– Да. Танковый биатлон.
– Любите вы пугать.
– А кому страшны русские танки? Уж всяко не русским людям.
– Александр Иеронович, я внимательно слежу за происходящими в стране переменами, вы проводите глубокие и радикальные реформы. На этом фоне вопрос о спорте представляется мне мелким и незначительным. Треска вы, конечно, наделаете много, а результат? Не будет ли он ничтожен по сравнению с произведенным треском?
– Европейская цивилизация понемногу превращается в цивилизацию законченных безумцев. Это касается и России в той мере, в которой она уже слилась с европейской цивилизацией. Европу мы лечить не собираемся, да и поздно уже, а вот Россию постараемся поставить с головы на ноги. Вопрос о спорте – одно из проявлений современного безумия, мы не можем оставить это, как есть. Пусть это не самое страшное проявление безумия, но вылечить его куда легче, чем другие, вот мы и начинаем с того, что легче. А впереди нас ждут куда более глобальные перемены.
***
Патриарха Ставров решил уважить, и сам пришёл в его резиденцию. Заранее попросил избавить его от протокольной части и настроиться на серьёзный разговор с глазу на глаз. Прессу не приглашал, объяснив, что картинки не будет. Он взял с собой лишь одного адъютанта, как и во всех серьёзных случаях. Патриарх так же встретил его в сопровождении лишь одного келейника. Святейший был достаточно опытным человеком и ситуацию чувствовал. Они без лишних приветствий прошли в небольшую комнату и сразу начали разговор по-существу.
– Поговаривают, Александр Иеронович, что вы намерены сделать Церковь государственной.
– И мысли не имел. Государственная Церковь – это Церковь порабощенная государством. Кому это надо? Мы будем строить отношения с Церквью по принципу византийской симфонии. Церковь и государство будут двумя равноправными субъектами. Человек состоит из тела и души. За тело отвечаем мы, за душу – вы.
– Мне трудно объяснить, какое это счастье, разговаривать с главой государства на одном языке, будучи избавленным от необходимости объяснять азбучные истины.
– Азбука – ещё не язык, нам о многом предстоит договориться. У меня есть намерение немножко растоптать конституцию. Какую позицию по этому поводу займёт Церковь?
– Ни какой. Церковь не вмешивается в дела государства. Я гарантирую вам нейтралитет. Ни один священнослужитель ни как не прокомментирует ваши действия.
– Хорошо. Большего мне и не надо. А ваше личное отношение к моим намерениям?
– Конституция полностью либеральна. Либерализм – политическая форма атеизма. Как может патриарх относиться к безбожию?
– В связи с реставрацией монархии тоже возражений не последует?
– Если страной будет править помазанник Божий, какие у Церкви могут быть возражения?
– А ведь многие ваши отнюдь не придут в восторг от возвращения автократора.
– Смирить их – моя задача. Не думайте об этом, Александр Иеронович.
– Вы хотите сказать, что полностью контролируете церковную иерархию?