По ту сторону Псоу

Ущелье на одного

Утром в ущелье я совершенно один. Отдыхающие так рано не встают, а местным тут делать нечего. Тропинки здесь теперь выложены камнем. Очень удобно и очень красиво. И к гроту апостола Симона Кананита теперь ведут замечательные каменные лесенки. Камень ступеней обработан нарочито грубо, он сохраняет свой первозданный вид. Это правильно. Ущелье нельзя выкладывать шлифованный плиткой, природа не терпит слишком ровных линий. А здесь всё как будто возникло само собой. Труды человеческих рук замечательно гармонируют с природой.

Помню, как мы впервые шли к гроту по узкой тропинке без ограждений вдоль пропасти. Местные ещё отговаривали нас: «Не ходите туда, там опасно». Теперь уже не опасно, но так же хорошо и даже ещё лучше.

Почему я никогда раньше не слышал, как замечательно поют здесь птицы? Наверное, было не до птичьего пения, но всему приходит время. А на обочине тропинок – яркие красные ягоды, похожие на крупную землянику. Они не съедобные, эти ягоды, хотя и не ядовитые. Они просто красивые. Ранее солнце пробивается сквозь листву. Долго смотрю на склоны гор, как будто вижу их впервые. А может и правда впервые? Мне хочется запомнить здесь каждый камушек. Долго стою на мостике, погружая взгляд в кристальные воды речки Псыртцхи. Потом сажусь на скамейку, предусмотрительно поставленную невдалеке. Я ни куда не тороплюсь. Это моё утро. Это моё ущелье. Это моя красота и моя радость.

Покидаю ущелье. Подтягиваются первые отдыхающие. Я успел до них.

***

Ни где я не чувствовал себя таким одиноким, как в Абхазии. Я здесь ни к кому не принадлежу. Я не абхаз, и я не из тех русских, которые живут здесь постоянно. Никогда я не был частью так называемых «отдыхающих». Этой человеческой породы я вполне сознательно сторонюсь, и мне крайне неприятна мысль, что меня примут за одного из них. Здесь я даже журналистом себя не чувствую, то есть внутренне не причисляю себя к той группе, про которую говорят «журналисты». Уж лучше пусть меня примут за «отдыхающего». Не так стыдно.

Недавно поднимаюсь к монастырю, и две женщины вполне отдыхающего вида спрашивают у меня: «Вы не местный?» И я ответил совершенно для самого себя неожиданно: «Не совсем». Нелепый ответ, не правда ли? Уж либо местный, либо нет. И вдруг оказалось, что я ответил по сути правильно. Они хотели показать мне одну достопримечательность , в том случае, если я не местный, а мне эта достопримечательность известна уже полтора десятка лет, так что простой ответ «не местный» привел бы их к ложному выводу.

Я уже восьмой раз в Абхазии. Это не мало, особенно если учесть, что я приезжаю сюда не ради пляжа. Но вот недавно подумал, что за все эти восемь раз я провел здесь чистого времени меньше трех месяцев. Это ничтожно мало. А в итоге я знаю здесь всё, но я не знаю здесь ни чего. И вот всё стараюсь что-то узнать и понять. А это очень трудно. И чем дальше, тем труднее.

Журналист – это опасно.

Захожу в кабинет абхазского чиновника, говорю, что я – журналист из России и хотел бы с ним побеседовать.

– О чем? – сухо спрашивает он.

– О церковном конфликте, – дружелюбно отвечаю я.

– Разговор окончен, – он напряженно улыбается.

Я думаю про себя: «Разговор только начинается, просто ты, милый друг, ещё об этом не знаешь. Не таких ломали.» А вслух простодушно спрашиваю:

– Почему?

– Потому что церковные вопросы находятся вне государственной компетенции.

– Но ведь собрание на Новом Афоне было не просто церковным, а народно-церковным, значит и вопросы, которые там рассматривались, касались не только Церкви.

– И всё-таки вам лучше обратиться к священникам.

– Уже обращался. И ещё обращусь. Но вот я спрашиваю у них: «А как люди ко всему этому относятся?». Они мне резонно отвечают: «У людей и спрашивать надо.» Это я сейчас и делаю. Меня не интересует официальная позиция. Я обращаюсь к вам просто, как к абхазу. Мог бы и в магазин зайти, с продавщицами поговорить, но, мне кажется, вы знаете больше. Ведь у вас, как у гражданина, есть мнение по поводу того, что происходит на вашей земле.

И он начал отвечать на вопросы. Говорил очень коротко, сухо и напряженно, как будто перед ним – следователь, который хочет упрятать его за решетку. Через некоторое время я улыбаюсь: «Вы бьете рекорды по лаконичности». Он молча разводит руками, всем своим видом давая понять: «Только так». А я всё-таки узнал от него всё, что хотел.

Благодарю чиновника за интересный разговор и покидаю его кабинет вполне довольный собой. Я дал ему слово не ссылаться на него, и я сдержу своё слово. Хотя мне совершенно наплевать на журналистскую этику, у меня свои личные представления о чести.

Я не обиделся на него, хотя осадок от недружелюбной встречи, конечно, остался. Кого он во мне увидел? Неужели врага? Не столько врага, сколько источник опасности. И в этом он трижды прав. Мне ли этого не знать?

Договариваюсь по телефону о встрече с одним абхазским священником. Он не хочет со мной встречаться. Я с отточенным дружелюбием выкручиваю ему мозги, и вот он говорит:

–Да, я вижу, вы настоящий журналист…

– Профессиональный журналист, – скромно поторопился уточнить я, но он, оказывается, ещё не закончил фразу:

– … А ведь это очень плохо – быть настоящим журналистом, – он завершает мысль.

И ведь я с ним полностью согласен. Настоящий журналист – существо нравственно неполноценное. Я знаю об этом гораздо лучше, чем он. Но пока не время с ним соглашаться. Мне нужна эта встреча. И я её добился.

Было очень интересно. За четверть века профессиональной деятельности я ещё не слышал столько оскорблений в свой адрес на единицу времени. На самую деликатную попытку ему возразить он отвечал криком, и любую мою реплику перетолковывал в самом невыгодном для меня смысле. Неслабо поговорили. И я опять остался собой доволен. Профессиональная выдержка мне не изменила, и я не позволил спровоцировать себя на ответную грубость. Похоже, он был этим удивлен и, прощаясь, несколько раз сказал: «Не обижайтесь». А потом пояснил: «К сожалению, мы имеем очень горький опыт общения с российскими журналистами». Я молча кивнул. И вдруг он неожиданно очень тепло сказал: «Давайте я вас благословлю». Я так же молча встал под благословение.

С хамством батюшка, конечно, перегнул палку, и это в значительной мере было вызвано его личными качествами, но здесь проявилась и общая тенденция – отношение к российским журналистам в Абхазии стало неприязненным.

Пытаюсь встретиться с другим священником, который, в отличие от первого – олицетворенная деликатность. Но я ни как не могу его застать и чувствую, что он уклоняется от встречи вполне сознательно. Прошу своего абхазского друга: «Позвони ему, попроси, чтобы он со мной встретился, время назначил». А он отвечает: «Если я сейчас позвоню и попрошу, чтобы он встретился с российским журналистом, он тут же переведет разговор на другую тему. У тебя только один вариант: столкнуться с ним на улице лицом к лицу». Ну что ж, четырех попыток оказалось достаточно, чтобы выследить ускользающего батюшку. И он не отказал в беседе, и мы с ним очень хорошо поговорили. Я его понял. Он по натуре очень дружелюбен, но журналистов ему легче любить, если удается избежать с ними встречи.

Знаете, с кем в Абхазии до сих пор легко разговаривать? С теми, кому вы совершенно безразличны. Вспоминаю свои самые удачные и подробные разговоры с абхазами и вдруг понимаю, что все они имеют одну общую черту: ни кто из этих людей не спросил из какого я города, в каком издании работаю, как меня сюда занесло, что и как я собираюсь писать. Ни один из них ни разу не назвал меня по имени, хотя в начале разговора я всегда представляюсь. Они пропускали моё имя мимо ушей, им было безразлично, как меня зовут, и только поэтому мы очень хорошо разговаривали. А ведь когда-то всё было по-другому. Ещё лет десять назад абхазы распахивали объятия навстречу российскому журналисту. Меня многие встречали здесь не просто дружелюбно, а очень заинтересованно, я чувствовал, что наш разговор для них даже важнее, чем для меня. Как горячо они старались донести до журналиста свою правду: объяснить, растолковать, убедить. Больше абхазы этого не хотят. И неужели вы думаете, что в этом виноваты они?

Недавно откопал в сети очерк некоего российского журналиста Александра Федорченко, написанный по мотивам поездки в Абхазию. Федорченко встречался в Сухуме с руководителями абхазских неправительственных организаций. Его встречали с разной степенью дружелюбия, но все его собеседники уделили ему значительное время, то есть его встречали всё-таки нормально. А он потом в своём очерке последовательно обгадил всех своих собеседников, в лучшем случае выставляя их в смешном виде, а в худшем – осыпая изощренными оскорблениями.

Вот из-за таких шакалов, как Федорченко, абхазы теперь и вздрагивают при слове «журналист». И дело не в личных качествах конкретного человека, теперь вся журналистика такая. Что стало с нашей профессией? Откуда в журналистах столько презрения к тем людям, о которых они пишут? Что, кроме презрения, они надеются получить в ответ? И как разговаривать с людьми, если уже признался в том позорном факте, что являешься журналистом?

А ведь тут, господа, речь далеко не только о том, что профессия протухла. Тут политика. Вот приехал в Абхазию журналист из России, приняли его плохо, он, конечно, не может удержаться от мелочной мстительности, и в ответ пишет про Абхазию кучу гадостей. Прочитав всё это, следующего журналиста абхазы примут ещё недружелюбнее, и он напишет про них ещё гаже. А в итоге заметно ухудшаются отношения между Абхазией и Россией. Кому это выгодно? Грузии, за которой маячат США. Не исключаю, что Грузия просто проплачивает российских пишущих шакалов, чтобы те портили отношения между Россией и Абхазией. Грузия сейчас старательно тянет Абхазию на себя, но для этого её надо сначала оторвать от России. Весьма умно и очень тонко. Гадко, правда, но что поделаешь – политика. Хотя не стоит за каждой гадостью, написанной про Абхазию по-русски, видеть козни Грузии. Шакалу вовсе не обязательно платить за то, чтоб он был шакалом.

Не грузины сделали так, что большинство российских СМИ – либеральные. Это ж, господа, парадоксальнейший парадокс: либеральная идеология в России пользуется поддержкой не более, чем 1% населения, а вот наши СМИ – преимущественно либеральные. То есть прозападные, то есть – антироссийские и соответственно – антиабхазские. Когда хамоватый абхазский батюшка кричал мне: «Все российские журналисты – прозападные», он ведь был прав. Но российская журналистика не выражает мнения ни Российского государства, ни русского народа. Наши журналисты враждебны абхазам постольку, поскольку они и русским враждебны. Неужели мы позволим этим шакалам поссорить два народа? Дай Бог побольше выдержки и русским, и абхазам.

Юмор в коротких штанишках

Как-то в Абхазии мне подсунули ксерокопию публикации очередного российского шакала. Его фамилию я не запомнил, а вот название публикации врезалось в память: «Кавказ ценит руку секущую, а не руку дающую». Основная мысль – чем больше Россия помогает Абхазии, тем больше абхазы наглеют. Приведено среди прочих кричащее доказательство вопиющей абхазской наглости.

Проходит наш журналист мимо здания, на котором написано: «Сухумская мечеть», из одежды на нем только шорты, и вот абхазский мальчик говорит ему: «Мужчина, оденьте рубашку». Столкнувшись с вполне ожидаемым отказом, мальчик сурово говорит: «Я сейчас взрослых позову». Разъяренный такой наглостью журналист и сам уже требует: «Давай, зови взрослых». Дальше было скучно, конфликт исчерпали на уровне словесной перепалки.

Что тут интересно – этот журналист явно воспринимал себя в качестве передового представителя цивилизованного мира, на которого набросились местные дикари, предъявляя вопиющие по своей дикости требования. И в чем же заключались те «права человека», которые он с такой горячностью бросился отстаивать? В том, чтобы ходить по столице в одних трусах, деликатно именуемых шортами. (Я знаю это место в Сухуме, оно – на значительном удалении от пляжа и от набережной).

Этому спесивому и надменному дикарю, который считает себя мерилом всех вещей, остается лишь пожелать ходить по Сухуму в одной набедренной повязке и с каменным топором, тогда, надо полагать, ни кто его не остановит. Что возьмешь с одичалого? А пока этому дикарю ещё пытаются напомнить, что он находится в городе, где живут цивилизованные люди, и в одних трусах здесь ходить не принято. Значит, его не считают совершенно безнадежным, так ведь он же обижается. Интересно, каких прав он завтра для себя потребует в связи с тем, что Россия оказывает Абхазии финансовую помощь? Захочет ходить по Сухуму вообще без трусов?

В Абхазии я никогда не хожу в шортах. У себя дома и никогда в них не ходил, а вот в Абхазии по молодости бывало. Помню, однажды натянул шорты, футболку, напялил панаму, стою, жду жену, а наша квартирная хозяйка говорит мне: «Видишь, как у нас хорошо? У себя дома не стал бы так ходить». Она вовсе не пыталась меня подколоть, всего лишь обратив внимание на одно из преимуществ южного отдыха. Но я задумался. Неужели я действительно настолько неуважаю абхазов, что позволяю себе одеваться здесь так, как никогда бы не оделся в родном городе? Больше я ни разу не одел в Абхазии шорты.

А сейчас и у нас в Вологде летом половина мужиков ходит в шортах. Стараюсь их не осуждать, но смотреть на них до крайности неприятно. Они оскорбляют как минимум эстетическое чувство. А когда вижу седовласого респектабельного джентльмена в шортах, просто не могу понять, что заставляет его так унижаться?

Хотя на самом деле я всё понимаю. Это «дух времени». Именно этот «дух» превращает мужчин в клоунов. «Сейчас все так носят». Но мы же люди, а не обезьяны, и кроме способности к подражанию у нас есть ещё и собственный разум, и личная воля. Можно, конечно, сказать вслед за Пушкиным: «К чему напрасно спорить с веком? Обычай – деспот меж людей». Но это смотря о чем идет речь. Уличные мужские трусы, это не просто очередной обычай, это воистину знамя нашего «расшатавшегося века». «Век» хочет только одного – чтобы всё было по кайфу. «Век» требует облегчить себе существование во всём, вплоть до мелочей. В жару ведь в трусах легче, чем в брюках Но неужели в легких летних брюках так уж тяжело? Ну не очень тяжело. Но мы хотим, чтобы было ещё легче. Но ведь завтра для облегчения они снимут и трусы, послезавтра будут публично совокупляться на пляжах. А дальше? Предел-то есть? И не лучше ли включить в себе механизмы торможения уже сейчас, пока не дошло до полного беспредела?

Это не просто беспредел в одежде или в публичном поведении. Эта проблема глубже. Навязывает нам трусы вместо брюк тот самый «век», который с утра до вечера говорит о правах и ни чего не хочет слышать об обязанностях, который исключил из своего лексикона слово «долг». Обязанность, долг – это тяжело, трудно, это… «не по кайфу». Ходить по улице в трусах мужчину побуждают те же причины, которые побуждают его избегать воинской службы. Это стремление к максимально возможному облегчению бытия. Ребята, это не просто погано и смешно. Это страшно.

Лежу у себя в комнате, которую снимаю у Алексея. В брюках, но без рубашки. Слышу, Алексей кричит: «Сергей, иди кофе пить». Одеваю рубашку, застегиваюсь и только после этого выхожу. Хотя мы у него в саду, и женщин здесь сейчас нет, но какое это имеет значение? Мы – уважающие себя мужчины. В такие минуты я чувствую, что Абхазия – это мой мир.

Абхазы не ходят в шортах. Ни одного абхазского мужчину вы ни когда не увидите в шортах. И я ни когда не хожу в шортах не потому, что хочу быть похожим на абхаза, а потому, что хочу быть похожим на человека. Иногда это приводит к забавным последствиям. Мне сказали, что в ущелье сейчас берут плату за вход, а я там был несколько раз, и ни кто не предложил мне купить билет. Кажется, это потому, что я в брюках, то есть не похож на отдыхающего, а для местных вход бесплатный.

Мы сидим с Нодаром у него на участке, оба в брюках и рубашках с коротким рукавом, то есть одеты вполне по-человечески. Но он неожиданно говорит, показывая на свой короткий рукав:

– Я ни разу в жизни не видел, чтобы мой отец вот так ходил. И маму я никогда не видел без двух косынок. А сейчас? Ты видел, чтобы наши женщины ходили в юбках до пят и в косынках?