Мертвый сезон - 2

Оно улыбалось.

Они бежали долго.

Сколько именно — никто не смог бы сказать. Время под землёй течёт иначе. Оно измеряется не минутами, а ударами сердца, вспышками фонарей и эхом собственных шагов. Квершлаг сменился вентиляционной сбойкой, сбойка — узким лазом, лаз — каким-то техническим помещением, заваленным ящиками.

Илья остановился первым. Лёгкие горели. Перед глазами плыли красные круги. Он сел на корточки, прислонившись спиной к холодной стене, и зашёлся кашлем — долгим, мучительным, выворачивающим внутренности.

— Дальше не могу, — прохрипел он. — Дайте… пять минут…

Анна опустилась рядом. Её трясло — то ли от холода, то ли от пережитого ужаса. Пальцы дрожали так, что она едва расстегнула клапан рюкзака. Достала флягу. Протянула Илье.

— Пей. Это вода. Просто вода.

Он сделал глоток. Вода была ледяной и отдавала металлом.

— Это не галлюцинация, — сказал он тихо. — Ты понимаешь? Это не галлюцинация. Они там. Они всё ещё там.

— Я знаю, — ответила Анна. — Я видела.

Егор стоял чуть поодаль, прислушиваясь к тишине. Тишина была полной. Даже капель перестала звучать. Даже собственное дыхание казалось чужим.

— Они отстали, — сказал он наконец. — Дальше не пошли. Дальше начинается не их территория.

— А чья? — спросила Анна.

Егор помедлил.

— Хозяина льда.

В свете фонарей его лицо казалось вырезанным из старого дерева — грубо, резко, без полутонов. Он смотрел в глубину штрека, туда, где по всем картам должен быть выход на восточный склон.

— Это не метафора, — добавил он. — Не думайте. Это то, что жило здесь до шахты. До людей. До вируса. Оно спало в кимберлитовых трубках, но люди разбудили его взрывами. А вирус дал ему новые инструменты. Тела. Голоса. Память.

— Ты хочешь сказать, что вирусом управляет некая сущность? — Анна смотрела на него как на сумасшедшего, но где-то в глубине души уже не была уверена в его безумии.

— Я хочу сказать, что есть вещи, которым не нужны названия. Им нужно только одно — чтобы их не трогали. А мы идём в самое сердце. В «Кимберлит-4».

Илья поднялся. Ноги дрожали, но держали. Он надел каску, туже затянул ремешок.

— До выхода три километра, — сказал он. — Идём. Здесь нельзя ночевать.

— Почему?

— Потому что ночью они становятся сильнее. Даже под землёй. Они чувствуют тёмное время суток. Не спрашивай, откуда я знаю. Просто знаю.

Они двинулись дальше.

Восточный склон.

Выход нашли уже в сумерках. Точнее, это снаружи были сумерки — здесь, под землёй, время определялось только по стрелкам часов, которые Анна машинально носила на руке, хотя механизм встал ещё месяц назад.

Лаз вывел их в расщелину между базальтовыми столбами. Это место походило на органный зал, созданный безумным архитектором: шестигранные колонны уходили вверх на десятки метров, образуя подобие готического свода. Снег, набившийся в расщелину, светился голубоватым светом — луна наконец пробилась сквозь облака.

Плато Путорана встречало их тишиной.

Но это была не та тишина, что царила в шахте. Та тишина давила, душила, звенела в ушах. Эта — смотрела. Оценивала. Ждала.

Они выбрались на ровную площадку и замерли, потрясённые открывшимся видом.

Плато расстилалось перед ними до самого горизонта — бесконечная белая пустыня, пересечённая чёрными трещинами каньонов. Кое-где из-под снега торчали скальные останцы, похожие на окаменевших великанов. Замёрзшие водопады свисали с уступов ледяными занавесами. Ветер гулял по равнине, вздымая облака снежной пыли, и в этих облаках чудились силуэты — то ли звери, то ли люди, то ли нечто среднее.

— Господи, — выдохнула Анна. — Как красиво.

— Красиво? — переспросил Егор с горькой усмешкой. — Ты видишь красоту? А я вижу кладбище. Это всё — кладбище. Каждая сопка, каждая река. Здесь веками хоронили шаманов. Их духи не ушли. Они остались. А теперь к ним присоединились новые.

Илья молчал. Он смотрел на северо-восток, где по его расчётам находилась лаборатория «Кимберлит-4». Где-то там, под слоем базальта и вечной мерзлоты, спал штамм, способный остановить апокалипсис. Или ускорить его.

Каска грела голову. Трещина на ней теперь казалась не просто памятью — она казалась пророчеством. Тем, что ещё не сбылось.

— Ночуем здесь, — сказал он. — В расщелине. Разводить костёр нельзя — слишком открытое место. Укроемся в спальниках. Выставим дежурство. Два часа я, два часа Егор, два часа ты, Анна.

— Почему я последняя? Потому что женщина?

— Потому что самая ценная. Если нас убьют, ты последняя, кто сможет дойти до лаборатории. Ты знаешь, что делать с образцами. Мы — просто транспорт.

Анна хотела возразить, но промолчала. Он был прав. В этой математике выживания она была константой, а мужчины — переменными. Жестоко. Честно.

Она достала контейнер с пробирками и проверила уплотнитель. Всё было цело. Всё ждало своего часа.

Ночь. Первая вахта.

Илья сидел у входа в расщелину, завернувшись в спальник поверх пуховика. Мороз крепчал — градусов сорок, не меньше. Воздух обжигал ноздри при каждом вдохе, ресницы слипались от инея. Но он сидел и смотрел на плато.

Луна висела низко, огромная, жёлтая, как глаз хищника. Её свет заливал снежную равнину, и в этом свете всё казалось нереальным, декоративным, будто нарисованным на заднике театральной сцены.

Он думал о Савельеве. О его голосе в телефонной трубке. О словах, написанных мелом.

«Заходите. Мы ждём».

Они действительно ждали. Тридцать лет. В темноте. В холоде. В одиночестве братской могилы.

Он мог быть там, с ними. Если бы не та клеть, если бы не случайность, если бы не трещина на каске — он был бы одним из тех, кто звонит в мёртвый телефон и пишет мелом на стенах.

Почему он выжил? Зачем?

Раньше ему казалось — просто повезло. Теперь он начинал думать иначе. Может быть, его вытащили специально. Может быть, кто-то или что-то решило, что Илья ещё понадобится.

Для чего?

Ответ лежал под землёй, в лаборатории «Кимберлит-4».

Сзади послышались шаги. Егор выбрался из спальника и сел рядом. Долго молчал, глядя на луну.

— У тебя лёгкие чёрные, — сказал он наконец.

— Знаю.

— До конца дороги не дойдёшь. Ляжешь где-нибудь на середине.