Хроники Финского спецпереселенца

ДЕТСКИЙ КЛУБ

Всех распределили по своим местам. Получили одеяло, матрасы набили соломой, спи и радуйся. Пока особых морозов не было, все ходили на работу аккуратно. Только один вопрос не снимался с повестки дня – голод. Те ребята, которые не находили нужным временно заключить союз с какой-нибудь подружкой, искали выход из положения, чем наполнить желудки, хотя бы в данный момент. Придерживались такой теории: Жизнь в одиночестве не легкая, но по крайней мере никто не дергает по пустякам. Лучше быть одному, чем рядом с кем попало. Сообща, сидя вечерами в общежитии, ломали голову – как бы по хлебной карточке взять хлеб на несколько дней вперед. Скоро выход был найден. Например, сегодня 18 число, вырежешь талон из хлебной карточки за 18 число, и аккуратно бритвочкой соскабливаешь так, что из него получится 3, т.е. 13-ое число. Обычно в кассу, где отпускали хлеб, такие талоны подавали вечером, при искусственном свете буфетчица глянет – за 13-ое число талон, бросает твой талон в ящик и отпускает хлеб. Ты думаешь, что обманул буфетчицу, но на самом деле обманул самого себя, т.к. за 18-ое число хлеб уже съеден. Под конец каждого месяца дня 3 хлеба не было, он был оприходован авансом, как-то надо дожить эти дни. После долгих дебатов, чтобы хоть немного поддержать себя, что-то стало проясняться. С хлебом ничего не получится, а лишний суп и второе блюдо может разрешиться в пользу голодных. Этот вариант заключался в том, что доставали разного цвета краски и бумагу, из резины вырезали штампы. Обычно в столовой талон на питание, имел квадратную форму 5*5см бумаги, на которой при помощи штампа, краской был выбит номер, например, №2 – гуляш, №5 – каша, №3 – суп и т.д. Для того, чтобы все было в азуре, работали идеально чисто. Рано утро, согласно очерёдности, назначенное лицо отправлялся в столовую. Он по всем правилам предъявлял свои продуктовое карточки в кассу и выкупал завтрак, обед и ужин полностью за сегодняшний день. Получив талоны из кассы, он отправлялся в общежитие. Здесь, как говорится, дело техники. Специалисты по этому делу самым тщательным образом подбирают цвет бумаги и краску. Когда подготовительная работа была сделана, приступили к штамповке талонов. Отштамповав несколько штук сделали паузу. Вырезали поддельные талоны и сравнивали их с фактичекскими. Эта работа делалась ювелирно, что эксперт не в состоянии был отличить, какой из талонов поддельный. Никто из ребят с этими талонами не погорел, но для работников столов это было загадочно – откуда лишние талоны и какие из них поддельные? Вот эти вопросы долгое время заставляли удивляться многих. Но однажды всему этому пришел конец. Очевидно произошла утечка информации. Теперь на целый день сразу талоны не разрешали выкупать, а если ты выкупил, то следили, что бы ты их обязательно тут же использовал. Был использованы всевозможные варианты, что только можно было придумать.

Измученные, раздетые, голодные – люди перестали ходить на работу. Пока от общежития добежишь до шахты, весь посинеешь, как дохлая курица. Ходили на работу только в те дни, когда морозы были слабее. Целыми днями комендант общежития ходил и у всех встречных спрашивал: где такой-то ночует, на каких нарах спит? Нет ли из этих ребят в данный момент здесь кого-нибудь? Никто друг друга не выдавал, так как участь для всех была одинакова. Иногда комендант у того же человека спрашивал, кого и искал, а тот ему отвечает: «Он уже недели две, как сбежал от сюда». Тогда напротив той фамилии делал отметку, что выбыл такой-то. Это было трудное время для коменданта, с него спрашивали про прогульщиков, сам он никого не знал в лицо и был бессилен что-нибудь сделать.

В комбинате шахты каждый день шел судебный процесс перед нарядом, на виду у всего коллектива, т.е. показательный суд. Прогульщиков судил обычный городской суд, который присуждал 6 месяцев подряд вырезать из хлебной карточки 200гр. Теперь его дневная норма хлеба составляла 1кг на день. А тех ребят, которые были пойманы за пределами города Осинники, судил революционный трибунал по всем законам военного времени – срок давали 8 лет лишения свободы. Чтобы облегчить ношу коменданта, ему на помощь был прислан сотрудник милиции. Вдвоем они представляли более внушительную силу – представитель власти и администратор. Однако, эти визиты не принесли никакой пользы. В дневное время все покидали общежитие, сидели в шахтовой мойке, возле системы отопительных батарей, лишь бы было тепло, а ночевать приходили поздно вечером. В это время уже не было ни коменданта, ни милиционера. Ребята принимали все меры предосторожности, чтобы не попасть в руки милиции, но те тоже не дремали, все новые методы борьбы разрабатывали. Теперь краской, напротив каждого, кто где спал на нарах, была написана фамилия. Последнее время участились ночные облавы, ловили, как настоящих преступников. Таким образом удалось поймать некоторых ребят. Нередко теперь комендант хвастался: мы их всех переловим ночью в сонном виде, от нас теперь укрыться трудно. Однако, после этих высокопарных высказываний, несколько ночных облав не дали никаких результатов. Те нары, на которых должны были ночевать прогульщики, были пустые, ребята спали на тех нарах, где ночью ушли на работу. Милиционер с комендантом рассуждали между собой: теперь нам их трудно поймать, зачем только связалась с этой краской. Не мало хлопот ребята задали кое-кому за эту зиму 43 года.

Постепенно дело двигалось к весне, разговоры теперь шли о том, чтобы быстрее настало тепло, тогда нас как никакая сила не удержит здесь. Разрабатывались разные варианты побега, большинство были такого мнения – нужно двинуться на запад и попасть в действующую армию на фронт, чем здесь мучиться. Трудно предвидеть вперед как будут складываться дела, ведь дорога на запад была не из близких, около 5000 километров, при этом никаких документов не было, что могли бы подтвердить личность. Но оптимизма, уверенности и молодого задора было хоть отбавляй. Тем более за зиму хлебнули немало горя – это само собою давала особый заряд. Только в путь, навстречу неизвестному, и никаких гвоздей. Один за другим стали наши парни покидать эти места. Обычно по 3-4 человека вместе. Каждый подбирал себе напарников по характеру, находчивости, по смелости и отзывчивости. Чтобы быть своим парнем в коллективе, необходимо придерживаться трех заповедей: не болтать лишнего на стороне, не отказывать в помощи, поддерживать компанию. Это зима стала своего рода жизненной школой, где досконально изучили друг друга от и до. Никогда так хорошо не узнаешь человека, как после серьезных трудностей и испытаний. Каждый знал – кому можно довериться, от кого следует отворачиваться, или просто сказать в глаза: «Много будешь знать, плохо будешь спать». В один из прекрасных дней мои друзья по несчастью сказали: «Если хочешь составить компанию, то подумай, через неделю покидаем это хижину». Я дал согласие. Дальняя дорога требовала подготовки по возможностям того времени, нужно было достать: спичек, соли, хлеба и т.д. В самый разгар перед событиями получаю письмо от отца, где он сообщает мне, что выслал посылку весом 8кг – гороховая мука и сало. Я рассказала ребятам о письме и сказал: «Если успею получить посылку, то пойду с вами, а если нет, то пойду ждать другого удобного случая». Прошла неделя, а извещения на посылку нет. Ребята мне говорят: «Но ты как хочешь, а мы двинулись в путь». Пожелал им удачи и на этом расстались. Через несколько дней я получил посылку, после ухода ребят. Теперь жизнь пошла иная, после работы поедешь в столовой, а к вечеру сваришь гороховой каши – совсем неплохо. Через некоторое время мне выслали вторую посылку – костюм коричневый и рубашки, которые я носил до армии. Родители всё ещё жили в Кировской области, куда были эвакуированы. Им теперь было безразлично где жить, так как деревня наша сгорела ещё осенью 1941 года. От родителей я стал получать письма всё чаще, отец писал, что не надо бежать, от этого ничего доброго не жди. Поймают, посадят. К весне с питанием на шахте стало намного лучше – за перевыполнение нормы выработки выдавали талоны на дополнительное горячее питание, кроме талонов на сухой паёк. Все стали намного веселее, жизнь набирала темпы в лучшую сторону, хотя до дня победы было еще очень далеко. Не стало прогульщиков, комендант облегченно вздохнул -зимой ему было нелегко. Радость наша была кратковременная, впереди предстояли новые тяжёлые испытания. Только люди начали постепенно набирать силу, утерянные за зиму, пришла неприятная новость – нас посадили за колючую проволоку, в ту же зону, где одну зиму прожили немцы. Это произошло в майские праздники 43 года. За что? Почему? На эти вопросы никто не давал ответа. Мы каких-нибудь полтора месяца как вздохнули облегченно, теперь всё начинается сначала. Здесь нам оказывают особые услуги, заботятся специально назначенные люди, так называемые – начальник колонны, дежурный по бараку дядя Петя и т.д.

Иосиф Андреевич Кривельков был земляк мой, мы с ним с одной деревни. Он был лет на 5 старше меня. Человек он был очень подвижный, бывалый и шире нас видел в данный момент окружающий мир и обстановку. Умел говорить то, что надо, на язык он был острый, так как за свою жизнь побывала в разных местах по Союзу. Основное занятие его было строгать, то есть строгал стружку из осины для искусственных цветов. Ещё в тридцатые годы осиновые леса вокруг наших деревень в несколько десятков километров были истреблены на нож, то есть те, которые были пригодные для производства другие стружки, без сучков. Поэтому они уезжали в другие районы и области, где этим ремеслом никто не занимался. Стружку строгали только в финских деревнях, а за несколько километров от нас в русских деревнях это никого не беспокоило. Среди нас он сразу выделился, в зоне был замечен начальством. Вскоре его возвели в должность начальника колонны. Командовать он мог, что было самое основное, грамота отходила на второй план. В обязанности его входило разбудить тех людей, кому идти на смену, построить колонну внутри ограды и доложить начальнику зоны, что смена такая-то в численности столько-то человек построена. «Какие будут указания с вашей стороны?» Если у начальника зоны было плохое настроение, болела голова с похмелья, тогда он махнет рукой и промолвит два слова: «Ведите колонну». Двухстворчатые ворота часовой откроет и ведёт счёт – сколько людей прошло из зоны за ворота. С обеих сторон состоят вооруженные солдаты из внутренних войск, которые сопровождают колонну вместе с начальником колонны до комбината шахты.

Начальником зоны был человек лет сорока пяти, плотного телосложения, носил всё время чёрного цвета френч и черные галифе с хромовыми сапогами. Эта черная форма всё время напоминала нам эсесовского фюрера. Спустя десятки лет, как только мысленно прикинешь его манеру разговаривать с нашим братом, высокомерие, ненавистный взгляд и глухой бас, так сразу пробежит по всему телу нервная дрожь, как электрический разряд. В те дни, когда у него голова не болела с похмелья или он уже заранее успел подлечиться тем, от чего заболел, тогда он выходил перед колонной и занимался воспитательной работой, которая заключалась в следующем. Начальник колонны тов. Кривельков выходил первым и давал команду: Внимание, перед вами будет выступать начальник зоны. После этого появлялся тов. Созюра. Выступление его было довольно однообразное, каждый раз он произносил одни и те же слова перед строем, мы уже знали их наизусть как отче наш. «Только частным трудом вы можете оправдать доверие». На наш вопрос: «В чём заключается наша вина? Или в том, что нас родила не русская мать?» Тут же мгновенно следовали резкие угрозы: «Разговоры прекратить, иначе посажу в карцер. Равняйсь, налево повернись, раз-два, шагом марш!» – и колонна трогалась. Таким образом проходили наши будни за высоким забором, обнесенным колючей проволокой, нас никто слушать не хотел, и за людей не считали. Жаловаться было некому, ибо начальник зоны в единственном лице был для нас царь, Бог, прокуратура и Советская власть. Его слово было окончательным и обсуждению не подлежало. Местные жители, спецпереселенцы, которые были выселены сюда как кулаки, все имели свои собственные дома или землянки собственные дома или землянки. Те, которые жили недалеко от зоны, теперь каждый день наблюдали со стороны, как нас вели под конвоем на работу и с работы. Многие думали, что ведут настоящих преступников, раз так тщательно охраняют. Основная масса работала на участках №1, он был полностью укомплектован из немцев, а мы по-прежнему работали на тех участках, где работали до зоны.

Зона состояла из трех одноэтажных бараков. В первом бараке жили финны, один румын, один молдаванин и несколько карелов. Во втором бараке жили немцы ребята, а в третьем девчата немки и несколько финок медсёстр, снятых с фронта по нации. Во втором бараки находился здравпункт, куда по необходимости можно было обращаться, если заболел. Облегчить твою судьбу даже люди в белых халатах были не всегда правомочны, так как врач, которая вела прием в зоне, сама была снята с фронта по нации, звали мы её доктор Ланге. Она по национальности была немка или мадьярка (Венгрия) и сама подчинялась начальнику зоны. Медсестрой в здравпункте работала Лена, она была немка, симпатичная стройная девушка с черными волосами как смола. Всегда опрятная и подтянутая строго по воинскому уставу, сверх армейской гимнастерки ремнем. Жизнь шла своим чередом, надо было привыкать к новым порядкам и приспосабливаться к нему. Иногда случалось приболеешь, зайдёшь к доктору Ланге, она тебя послушает и начинает объяснять чего-нибудь – ты обязан внимательно её слушать. Не дай господь, если в этот момент ты какое-нибудь слово скажешь, то сразу последует целая лекция по твоему адресу: Когда два человека одновременно говорят, то слушать некому.

Многие ребята работали на поверхности, на лесном складе. Распиливали на циркулярной пиле крепкий лес для подземных участков. Основная спец обувь всё ещё оставалась прежней – ботинки на деревянном ходу. Один ребят наших, карел по национальности, тов. Малинин, работая, поскользнулся и упал прямо на работающую пилу. В один миг и левой руки не стало, это всё произошло из-за этих проклятых ботинок на деревянной подошве. Они словно кандалы сковывали ноги, ведь подошва на них не гнулась, а человек, словно парализованный передвигал их. После смены ноги болели и ныли как запущенная болезнь ревматизма.

Удивительно крепкие нервы были у этого парня, полуголодный, одетый в лохмотья, во что попало, он не потерял сознание. Ещё лёжа на боку, и видя, что руки уже нет, он набрал силы и мужества и со злостью скинул их с ног. Они словно у циркового артиста волчком вращались в воздухе, только никто не старался поймать, отлетели метров на десять сторону. Оставшись в одних носках, прошагал до раскомандировки, попросил воды попить, сел на скамейку. Лицо было бледное словно напудрено. Немедленно было передано в зону, откуда скоро появился дядя Петя на лошади, и по известному маршруту повезли в горбольницу Бис. Через пару месяцев он снова появился в зоне, только память о своих ботинках осталась до конца его дней, один из рукавов был заправлен под поясной ремень. Времена были не те, чтобы протез получить. Теперь дядя Петя был заместитель, кто куда пошлет.

Ботинки вышеуказанной конструкции теперь получили общее презрение, никто не хотел, после этого случая, их надевать. Надо было найти выход и разработать новый вид обуви. Скоро выход был найден – теперь из резиновой ленты начали шить тапки, голенища к чуням, наколенники к спец брюкам, при работе на маломощных пластах и даже сапоги. При том о таких сапогах мечтали все, не каждый их имел. Через небольшой промежуток времени транспортная прорезиненная лента стала исчезать на глазах. Каждый, идя на работу, брал с собой нож, чтобы отрезать кусочек из НЗ.Теперь начальник участка вынужден был назначить кого-нибудь сторожем на эту работу, по силам тем, от которых не было никакого пользы по основной работе доходяг.

В годы войны в Сибири были исключительно суровые зимы. Морозы стояли продолжительное время ниже 40 градусов, плюс к тому с ветром. Учитывая нашу ветхую одежду, это было испытание на прочность. Многие парни, работая в мокрых забоях, по выезду на поверхность, до нитки промокшие, пока от штольной №4 добегут 200м до комбината, промерзали насквозь. Сами не в состоянии были снять с себя замерзшую спецодежду, раздевали по очереди друг друга. День за днем, промокая на смене и замерзая по выезду на-гора, при скудном питании, отдали Богу душу многие парни. Особенно зимой дядя Петя мучился с этими похоронами – то в шахте задавит непосредственно в лаве или обессиленный после работы ложится на транспортерную ленту, чтобы выехать под люк, попадет в сонном виде под приводные барабаны – что от него остается, только куски, отдельные части тела. Дадут ему пару человек на помощь, а они сами еле ноги волокут. Закопают как попало, лишь бы доложить, что выполнено. Часто были сильные снегопады наши одноэтажные бараки были завалены снегом по самые окна. Тогда ходили по баракам и всех свободных от смены посылали раскапывать снег.