Церковные Соборы в позднеантичной Италии (с хрестоматией)

Понятие «Соборность» и италийские Соборы IV–V вв.

Древнегреческое слово σύνοδος первоначально в сочинениях таких античных авторов как Платон или Фукидид означало «собрание» или «сходку», предполагавшие встречу каких-либо компетентных людей для обсуждения, как правило, жизненно важных вопросов[1]. В латинском языке данному термину соответствовало понятие «concilium», которое имело в древнеримской литературе более широкое значение, чем эллинское «σύνοδος»[2]. Так, например, Лукреций и Тит Ливий использовали данное понятие в значении, переводимом на русский язык как «соединение», а также «сочетание» или «союз», предполагавшие возникновение целостного из отдельных частей. Именно эти два античных понятия церковное предание издревле, от апостольских времен, употребляло для обозначения совместных, общих деяний предстоятелей Церкви – епископов, а также прочих клириков и мирян, которые освящались Благодатью Святого Духа, действующей в Церкви через священную иерархию. Это единство иерархии и мирян, реализуемое в регулярных встречах и собраниях и, через это, обеспечивающее общность их действий, на церковно-славянском языке обычно именовалось термином «собо́ръ». Как отмечал выдающийся русский ученый – библеист архимандрит Ианнуарий (Ивлиев), в ранней церкви епископы и пресвитеры были равны[3]. Епископ возглавлял общину христиан, состоявшую из бывших язычников. Пресвитер возглавлял общину христиан, формировавшуюся из иудеев. В связи с этим закономерен вывод о том, что именно торжество христиан, обращенных из язычников, над иудео-христианами предопределило в итоге ключевую роль епископа в церковной иерархии, поставило епископа во главе евхаристической общины и во главе церковного Собора.

Соборное единство христиан предстает в качестве одного из важнейших свойств Церкви. Именно на церковных Соборах исторически видимо являла себя кафоличность, которая должна восприниматься как качество, предполагающее универсальность и всеобщность Церкви. Понятие кафоличности (Соборности) со времен св. Игнатия Антиохийского утвердилось в богословии в качестве наиболее глубокой характеристики сущности церковной жизни. Согласно точному определению, выраженному прославленным исследователем святоотеческой традиции протоиереем Г. Флоровским, «Церковь именуется Соборной потому, что она распространяется на всю вселенную и подчиняет весь человеческий род праведности, потому также, что в Церкви возвещаются догматы “в полноте, без пропусков, Соборно и совершенно”… и еще потому, что “в Церкви лечится и исцеляется род греха”… Соборна природа Церкви; Соборна сама ткань ее тела. Церковь Соборна потому, что она – единое Тело Христово; она – единение во Христе, единство в Духе Святом, и единство это является высшей цельностью и полнотой»[4]. Данное суждение находит обоснование в живом церковном опыте. Соборность сакраментально реализуется каждый день во время соединения христиан со Христом, происходящего в Таинстве Евхаристии.

По словам выдающегося православного богослова протопресвитера Н. Афанасьева, «выявляя Тело Христово, Евхаристическое собрание выявляет, изображает Церковь. На Евхаристическом дискосе собрана вся церковь – земная и небесная. В Евхаристии принимают участие не только живые, но и умершие, не только люди, но и бесплотные духи… Если земная церковь есть икона (εiκών) небесной церкви, то Евхаристическое собрание есть икона той и другой. Оно есть собрание Церкви – церковное собрание по преимуществу»[5]. Иными словами, в Таинстве Евхаристии осуществляется внутреннее онтологическое единство христиан со Христом и между собой. Именно поэтому «Евхаристия есть кафолическое таинство, таинство мира и любви и потому единства»[6]. Справедливо будет признать: когда Евхаристическое собрание, т. е. Церковь в лице обличенных священством предстоятелей, обращается к внешней стороне жизни христиан, именно тогда Она в исторической перспективе исполняет послушание пастырства, заповеданное Христом (Мф. 28:18). Это пастырское служение является священническим, а точнее, епископским послушанием.

Кафоличность Церкви в полной мере проявляла себя в истории через «концилиарность», т. е. способность христиан – епископов, клириков и мирян – видимо проявлять свое единение. Как очень верно определил знаменитый церковный историк протопресвитер И. Мейендорф, «специфическая функция епископа заключается в пастырстве в своей местной церкви и в несении ответственности за вселенское общение всех церквей. В этом и есть экклезиологическое значение епископской Соборности, и это является онтологически необходимым элементом хиротонии епископа, которая предполагает собрание всех епископов данной провинции, представляющих единый епископат всемирной Церкви. Собор епископов есть также высшее свидетельство апостольской истины, наиболее подлинный авторитет в вероисповедных и канонических вопросах. Он традиционно выражается на двух уровнях – региональном и вселенском»[7]. Таким образом, на протяжении церковной истории именно Соборы становились событиями знаменательными как для современников, так и для последующих поколений христиан, ибо они выражали единство Церкви. Как отмечал А. П. Лебедев, говоря о Древней Церкви, «Соборы… были важнейшими органами церковного управления… Кажется все без исключения религиозные вопросы могли быть предметом Соборных обсуждений. Соборы этого времени представляют величественный, привлекательный, светлый образ в тогдашней Церкви… Это чистейший тип истино христианского управления Церковью»[8].

Исходя из очевидности того решающего богословского значения, которое имеют Соборы в целом для церковной истории, данное исследование представляет собой попытку осуществить историко-канонический комментарий актов Поместных Соборов, происходивших в Италии в эпоху IV–V вв., предполагающий на основании изучения истории того или иного Собора смысловой разбор и каноническую характеристику его постановлений, а в случае отсутствия таковых – рассмотрение богословского и церковно-политического значения, которое он имел в изучаемую эпоху.

Кроме этого, автор постарался ответить на вопрос, какую историческую роль суждено было сыграть Соборам в системе позднеримской администрации (на примере Соборов, происходивших в Италии)? Какое место Соборы, выступавшие первоначально в качестве исключительно внутрицерковных органов управления, заняли в структуре позднеримской общественной жизни?

Рассматривая состояние позднеримской или же ранневизантийской администрации[9] в период, последовавший после легализации христианства императором Константином, необходимо признать, что эта система именно в IV в. вступила в период глубокого кризиса. Этот кризис затронул важнейшие сословия, представители которых на протяжении предшествующего периода выполняли непосредственные функции «администрирования» в городах. Эти функции включали в себя как управление, так и осуществление общественного контроля за жизнью городских общин, выступавших в качестве принципиально важных звеньев структуры ранневизантийского общества. Отмеченный кризис был обусловлен как спецификой государственной политики в отношении ведущих сословий, главным представителем которых безусловно являлись куриалы, так и объективными изменениями общественной структуры ранневизантийского общества[10].

Следует отметить, что история Церкви позднеантичной эпохи, в частности история Соборов этого периода, достаточно подробно изучены в историографии, подавляющее большинство источников издано и, вероятно, указанный отрезок церковной истории с позиции исследования канонического права – субъектами которого в первую очередь являются церковные Соборы – не представляет собой такого неисчерпаемого кладезя неизведанного, каковым является история церковных синодов на периферии Восточной Римской Империи в средневизантийскую эпоху, или история западных провинциальных Соборов эпохи борьбы Римских пап и Германских императоров за преобладание в Италии и Европе. Однако следует признать, что именно эпоха поздней античности, постепенно перетекшая в ранневизантийскую эпоху, стала временем, когда впервые в Церкви определилось направление дальнейшего развития церковных институтов, зависящее напрямую от становления Соборного механизма. Наиболее ярко и драматично это становление проходило в Италии; именно на ход италийских Соборов оказывали влияние как исторические реалии, бывшие актуальными для всей Церкви, так и специфически западные тенденции развития, характерные для латинской христианской традиции. Уникальное положение Италии, позволявшее местным диоцезам стать районом пересечения латинских и греческих культурных веяний как в области богословия, так и в области церковно-практической жизни, привело к тому, что италийские Соборы IV–V вв. стали реальными примерами осуществления церковной Соборности как неотъемлемого качества церковной истории, демонстрирующими общность и взаимосвязанность местных явлений церковной жизни с эпохальными вехами того исторического пути, совершать который заповедал Церкви Божественный Основатель. В силу данной причины акты италийских Соборов указанного периода нуждаются в подробном – в полной мере еще не реализованном – всестороннем изучении. Настоящий труд является лишь робкой попыткой приобщения к малой части того богатства, которое скрывают в себе Соборные акты, прославленные в церковной истории, а точнее, в самой церковной жизни прошедших столетий в качестве Gesta sanctorum (Деяний святых).

Если приступить к определению ряда формальных причин, обосновывающих исследование актов или деяний италийских Соборов указанного времени, представляется чрезвычайно важным отметить четыре аргумента, которые могут быть восприняты в качестве таковых причин. Первый из них представляет собой проблему «богословского развития» в Церкви. Как известно, именно в IV в. предпринималась усиленная попытка богословски адекватно выразить тайну церковного учения о Троице на фоне раздиравшей церковное единство арианской смуты. Церковным диоцезам Италии суждено было стать регионом, в котором с 40-х гг. IV в. и до конца столетия стремились добиться преобладания и утверждавшие никейское вероучение омоусиане – сторонники учения о единосущии, и являвшиеся скрытыми адептами Ария омии – проповедники доктрины, в рамках которой Христос выдавался за совершенное творение, подобное Отцу.

Деяния италийских Соборов представляют собой в связи с этим чрезвычайно важные источники по истории богословской борьбы в рамках триадологических споров арианской эпохи, ибо эта борьба в открытую происходила именно на Соборных заседаниях. Неслучайно, в италийской Соборной борьбе принимали деятельное участие в то время не только знаменитейшие западные омоусианские первоиерархи, такие как свв. Евсевий Верцелльский, Иларий Пиктавийский и Амвросий Медиоланский или необычайно известные западные ересиархи – омии, такие как Урсакий Сингидунский и Валент Мурсийский, но также выдающиеся восточные богословы и архиереи-никейцы, первенством среди которых по праву обладает св. Афанасий Александрийский, а также восточные проповедники радикального трансформировавшегося арианства – аномейства, такие как Акакий Кесарийский или Евдоксий Германикийский.

Италийские Соборы указанного времени являлись, как уже было сказано, полем богословских баталий. На одних Соборах – например, на Медиоланском Соборе 355 г. или Ариминском Соборе 359 г. – побеждали еретики, а на других – в частности, на Аквилейском Соборе 381 г. или Медиоланском Соборе 393 г. – торжествовали православные. Рецепция, отбор Соборных решений по принципу их авторитета и истинности осуществлялись исторически с течением времени, а не фиксировались в хронологическом отношении единожды и окончательно на основании провозглашения анафемы, которая являлась исключительно оружием канонической борьбы, но далеко не руководством для последующих поколений христиан. Данную проблему очень верно обозначил протоиерей Г. Флоровский, выразив ее разрешение в следующих словах: «Определения Соборов принимались или отвергались Церковью не на формальном или «каноническом» основании. И эти решения Церкви были в высшей степени избирательными. Собор не выше Церкви — таково было отношение Древней Церкви. Собор – это именно «представительство». Это объясняет, почему Древняя Церковь никогда не ссылалась на «Соборный авторитет» вообще или in abstracto… Это подводит нас к наиболее сложному и кардинальному вопросу: в чем состоит высший критерий… Христианской Истины? На этот вопрос нет легкого ответа. Есть, разумеется, очень простой ответ: Христос есть Истина»[11].

Второй аргумент, подтверждающий необычайную значимость изучения актов италийских Соборов указанной эпохи, следует связать с проблемой церковной политики в эпоху IV столетия. На протяжении второй половины IV в. италийские церковные диоцезы нередко становились своеобразным перекрестком, на котором происходило столкновение церковно-политического влияния Римских епископов, формирующейся новой понтификальной административной системы управления Западной Церковью, и провинциальных митрополитов, например епископа Медиоланского, разворачивалась борьба тех же Римских епископов и Римских императоров, а также церковных Соборов между собой. Примерами таких столкновений могут служить: длительное противостояние между участниками Ариминского Собора в 359 г., конфликт папы Либерия и императора Констанция в 356 г., негласное противопоставление Туринского Собора Римскому епископу в 398 г., Медиоланский Собор св. Амвросия 390 г., собравшийся по поводу фелицианской схизмы; можно было бы вспомнить и некоторые другие съезды епископов. Специфика напряженных церковно-политических конфликтов в эту эпоху столь сложна, что в результате их пристального анализа, как отмечал еще в 1883 г. немецкий исследователь В. Коллинг, «интерес к церковной политике грозит поглотить любовь к священному богословию»[12]. Акты италийских Соборов указанной эпохи являются необычайно значимыми документами для истории канонических конфликтов, изучение которых позволяет обнаружить внутренние богословские и мировоззренческие причины самых различных и запутанных перипетий церковной политики.

Третий, самый важный аргумент, обосновывающий необходимость изучения актов италийских Соборов IV–V вв., как уже в некоторой степени указывалось, коренится в проблеме истории становления и развития церковных канонических институтов. Именно в представленный период происходил начальный процесс формирования средневекового корпуса канонического права, а также возникали многие новые органы церковной власти. В позднеантичную эпоху Церковь, по верному замечанию французского канониста Ж. Годме, «рожденная в Римской империи, не превышавшая ее границ (кроме как на востоке) в течение пяти первых веков своей истории, не может игнорировать римское право. Если римское право не учреждало «право Церкви», то оно было правом ее верных чад, поскольку они были римскими гражданами… Обращение к светскому праву было тем более необходимым и более частым, что собственное право в церковном обществе было еще очень мало развито»[13]. Однако, по мере укрепления позиций Церкви в Римском государстве, в течение IV столетия и на Западе и на Востоке происходил параллельный процесс возникновения новых норм канонического права, связанного с небывалой Соборной активностью, а также формирования новых церковных административных институтов, обладавших более сложной структурой, чем предшествовавшие им церковные учреждения эпохи гонений.

Наиболее показательны в связи с этим церковные диоцезы Италии. Именно на италийской почве уже в IV в. в эпоху папы Дамаса формируется понтификальная канцелярия и библиотека при ней, которым суждено будет, по словам французского церковного историка Ш. Пьетри, стать центром управления Западного патриархата[14], а вместе с тем усиливается значение Медиоланской кафедры как канонического центра северной Италии[15]. Следующее столетие становится временем, когда италийские диоцезы, находясь относительно в стороне от христологических богословских споров, а также от прежних проблем церковной политики, характерных для IV в., целиком погружаются в указанный процесс административного развития, итогом которого станут: установившееся главенство Рима на Западе, принципы которого будут четко обозначены еще в конце IV столетия в «Decretum Gelasianum», а также разработка процедуры избрания Римских епископов, стимулированная лаврентианской схизмой на рубеже VI столетия.

Эти явления наиболее явно отразились именно в актах италийских Соборов указанного времени. Вместе с тем представленный процесс будет означать стремительную клерикализацию Соборной деятельности в качестве деятельности судебной, предполагавшей полное исключение мирян из числа участников Соборов, а также частое низведение младших клириков до положения простых делопроизводителей, хотя на некоторых Соборах они, как явствует из документов, имели формальное право голоса на всем протяжении заседаний (Аквилейский Собор 381 г., Римские Соборы папы Феликса III 487 г., папы Симмаха 499–502 гг.). А. В. Карташев связывал возникновение этого явления с тем, что «арианская смута в дурном смысле слова аристократизировала Церковь, отдалила народ от епископата. Пестря Соборами, она в этом смысле была самой бессоборной в сравнении с предшествовавшими столетиями»[16]. Наиболее яркими примерами такой усиливавшейся клерикализации стали Медиоланский Собор 393 г. и Туринский Собор 398 г.

Церковные Соборы испытывали на себе влияние светской судебной процедуры, по мнению А. Е. Мусина и Ф. Дворника, еще в III столетии. «Для времени святителя Киприана интересно отметить лишь тот факт, что регламент Соборов в северной Африке совпадал с регламентом Римского Сената. Это определяется парами таких понятий, как cogere consilium/ cogere senatum, conuocare consilium/ conuocare senatum, habere consilium/ habere senatum. После этого, подобно императору в Сенате, св. Киприан, как глава Церкви, имел свой relatio и необходимые пояснения uerba facere. После этого следовало interrogatio присутствующих епископов. Они, в свою очередь, произносили sententia, сопровождаемые чисто сенаторскими формулами: censeo, decerno, mea sententia est»[17]. Однако именно протоколы заседаний италийских Соборов IV–V вв. позволяют сделать вывод относительно эволюции внутренних принципов функционирования церковного суда и развития его процедуры в позднеантичную эпоху, что невозможно осуществить по отношению к светским судам по причине почти полного отсутствия источников.

Следует подчеркнуть, что, несмотря на проявлявшееся с течением времени влияние светского делопроизводства, четкой канонической процедуры судебного разбирательства на италийских Соборах IV–V вв. еще не существовало. В качестве судьи мог выступать как обвинитель (св. Амвросий Медиоланский на Аквилейском Соборе 381 г.), так и вообще с канонической точки зрения посторонний представитель светской власти (император Констанций на Медиоланском Соборе 355 г., префект Тавр на Ариминском Соборе 359 г., король Теодорих на Римском синоде 501 г.). При этом обвиняемый должен был защищать себя сам без адвокатов (Палладий Ратианский на Аквилейском Соборе 381 г.). В таких условиях нередко приговоры выносились заочно, например в отношении св. Афанасия Александрийского на Медиоланском Соборе 355 г., или в отношении Боноса Наисского на Капуанском синоде 392 г. Обычно, присутствовавшие епископы выступали в известном смысле в качестве присяжных, либо присоединяясь к обвинению, а в некоторых случаях даже требуя вынесения обвинительного приговора по собственной инициативе (Проб Канусийский на Римском Соборе 465 г. по поводу Сильвана Калагурского), либо категорически протестуя против выдвинутых кому-либо обвинений (Евсевий Верцелльский, Люцифер Калаританский и Дионисий Медиоланский на Медиоланском Соборе 355 г.).

Несмотря на указанный процесс канонического и административного совершенствования италийских церквей в IV–V вв., только римская Соборная система обладала к концу эпохи четкой процедурой вынесения приговора Римских епископов относительно обвиняемого на основании доказательного исследования компрометирующих его документов, без обязательного признания вины с его стороны (Римский Собор 465 г. о Сильване Калагурском и Нундинарии Барселонском, Римский Собор 495 г. о легате Мисене, Римский синод 502 г. об определениях, данных Римскому папе патрицием Василием в 483 г.).

Рассматривая особенности процедуры и характер решений италийских Соборов, следует отметить, что Соборы позднеримской Италии в целом плохо укладываются в схему классификации, успешно применяемую в отношении галльских Соборов эпохи меровингов современным исследователем В. В. Солодовниковым. В рамках данной классификации Соборы подразделяются на «синодальные» и «смешанные»: к первой категории относятся Соборы, состоявшие в подавляющем большинстве из епископов и клириков и решавших чисто духовные вопросы, а ко второй Соборы, в которых непосредственно участвовали миряне и на которых обсуждалась светская проблематика[18]. Особенность италийских Соборов заключается в том, что практически на всех Соборных заседаниях, происходивших на Апеннинском полуострове в IV–V вв., обсуждалась именно духовная проблематика, выражавшаяся либо в догматических спорах, либо в церковно-дисциплинарных требованиях, в которой, однако, удивительным образом нашли свое отражение самые разнообразные стороны христианского общественного опыта: от полемики вокруг триадологического термина omoousion (единосущный) до борьбы за абсолютный иммунитет церковных имуществ или церковного статуса, нередко оспаривавшихся представителями светской власти[19]. При этом в деятельности многих италийских Соборов участвовали миряне – преимущественно представители светской римской власти, – присутствие которых не было предусмотрено какими-либо юридическими постановлениями, что отличает реалии италийской церковной жизни IV–V вв. от синодальной системы, сложившейся позднее в варварских королевствах. Примером Соборов, рассматривавших богословские проблемы при непосредственном участии мирян, являются знаменитые Медиоланские Соборы 346 и 355 гг., а также Ариминский Собор 359 года. Вместе с тем некоторые италийские Соборы, в деятельности которых принимали участие исключительно клирики, выносили решения, имевшие не столько богословское, сколько политическое значение, в частности Римский Собор 485 г., направленный против Акакия Константинопольского, или Римский Собор 495 г., на котором судили легата Мисена, виновного, по сути, в политической измене папе Геласию. Разделение Соборов на синодальные и смешанные может быть адекватно использовано при характеристике лишь некоторых италийских Соборов: в частности, Аквилейский Собор 381 г., Медиоланские Соборы 380, 390 и 393 гг., Туринский Собор 398 г. и Римский Собор 465 г. могут быть обозначены как «синодальные» Соборы, в то время как Равеннский Собор 419 г., Римские синоды 499 и 501 гг. наиболее соответствуют понятию «смешанных» Соборов[20].

Четвертый аргумент, обосновывающий значимость исследования актов италийских Соборов IV–V вв., обусловлен проблемой социо-культурного взаимодействия Церкви и позднеримского общества. После признания христианства в 313 г. в качестве легально существующей религии в Римской империи начался процесс стремительной интеграции Церкви как института в римскую социальную структуру. При этом клир в качестве новой, условно говоря, сословной группы в процессе данной интеграции не только получал возможность все более влиять на процессы, происходившие в социальной жизни империи, но и, в лице епископата, оказывался задействованным в государственном и общественном управлении. В результате указанного процесса интеграции среди старых сословий и общественных групп занял прочное место совершенно новый институт – Церковь, которая уже имела опыт трехвекового существования в положении недозволенной коллегии в условиях гонений. В Италии конца IV – начала V вв. этот процесс происходил с интенсивностью, характерной для всей империи. По словам Г. Е. Лебедевой, характеризующей динамику увеличения числа клириков в эту эпоху на основании изучения процесса деградации городского куриального сословия, «возросшее стремление перейти в клир в известной мере было связано, с одной стороны, с сильно продвинувшейся христианизацией сословия, изживанием ранее очень сильных именно в его среде языческих традиций, с другой – с растущим участием клира в муниципальной жизни и деятельности, участием в делах самоуправления», – при этом «исключительно невелико число свидетельств о переходе куриалов в низшие сословия. Причем часть из них имела явно фиктивный характер»[21]. Описанный процесс достаточно хорошо представлен французским исследователем Ж. Годме, который указывал, что, если в середине III в. в Римской Церкви было только 44 пресвитера, 7 диаконов, 7 иподиаконов, 42 аколита, 52 экзорциста, чтеца и остиария, то уже к концу V столетия численность Римского клира увеличилась настолько, что одна только численность чтецов составляла 157 человек[22].