Церковные Соборы в позднеантичной Италии (с хрестоматией)
- -
- 100%
- +
Третий этап Соборного движения в Италии имеет основания называться «геласианским» периодом, поскольку именно папа Геласий явился главным выразителем канонических идей и исторических тенденций, характерных для данного этапа италийской синодальной истории, несмотря на то, что он вовсе не находился у его истоков. Данному этапу предшествовал период сравнительного упадка Соборной деятельности в масштабах всей Италии, представлявшего собой разительный контраст с эпохой св. Амвросия Медиоланского.
В течении первой половины V в. синодальная активность в италийских диоцезах находилась на низком уровне. Хотя периодическое собрание синодов в самом Риме было весьма частым явлением, однако папская административная власть в Италии оставалась еще достаточно ограниченной[94], в силу чего Римские синоды первой половины V в. не имели такого значения для италийской и, в целом, западной церковной жизни, какое имели упоминавшиеся Соборы IV века. Известны только некоторые локальные синоды в Риме, созывавшиеся по частным причинам, и от которых не осталось никаких актов или по меньшей мере подробных сведений, кроме декреталий или посланий, подписанных именем того или иного Римского епископа. Подробный перечень подобных декреталий, вместе с Римскими Соборами начала V в., составил аббат Л. Дюшен[95], основываясь на издании П. Иаффе и Г. Ваттенбаха, а также на некоторых других исследованиях.
Примером Соборов данного типа могут служить небольшие синоды при папе Анастасии по поводу африканских клириков[96], три Собора, произошедшие при Иннокентии I, два из которых произошли, по всей видимости, в период 402–407 гг. и были направлены в поддержку св. Иоанна Златоуста и против манихеев, присциллиан и других малоизвестных еретиков[97], а третий был собран в 415 г. в связи с принятием Иннокентием в общение антиохийского пресвитера Кассиана[98]. Кроме того, в конце 417 – начале 418 гг. папой Зосимом был устроен Римский Собор по делу пелагианствовавшего пресвитера Целестия, обвиненного Медиоланским епископом Павлином и Карфагенским Собором[99]. По делу того же Целестия в апреле – сентябре 418 г. заседал еще как минимум один Римский синод[100]. Спустя немного времени, в феврале – начале марта 419 г., по инициативе императора Гонория, стремившегося прекратить борьбу за Римскую кафедру между пресвитером Бонифацием и архидиаконом Евлалием, был собран Собор италийских епископов в Равенне. Отметим, что ситуация тогда типологически напоминала начало лаврентианской смуты, которая разразится в 499 г. Гонорий, в отличии от короля остготов Теодориха, поступил в 419 г. мудро, предотвратив резню и назначив епископа Сполетто Ахилла возглавлять Пасхальные торжества 30 марта 419 года[101].
По прошествии десятилетия после римской смуты 419 г., на Востоке разразились христологические споры, связанные с ересью Константинопольского епископа Нестория. На основании сохранившегося послания папы Целестина Несторию, полученного в Константинополе в декабре 430 г., в котором Римский епископ осуждал его богословские суждения, многочисленные исследователи конца XIX и начала XX вв. делали вывод относительно реального факта созыва Целестином синода в Риме; среди русских исследователей В. В. Болотов называл датой Собора 11 августа 430 года[102]. Среди современных исследователей И. В. Кривушин также признает, что этот Римский синод осуществлял свою деятельность в августе 430 года[103]. Однако представляется более правильным другое предположение, высказанное Ш. Пьетри, и предполагающее наличие сомнений в реальности Римского синода 430 года. Ш. Пьетри указал на то обстоятельство, что о западных Соборах, осудивших Нестория, свидетельствовал только лишь его главный противник св. Кирилл Александрийский, который, ссылаясь на поддержку Запада, явно стремился произвести впечатление на главного союзника Нестория – Иоанна Антиохийского[104]. Действительно, послание Целестина скорее напоминает рескрипт, чем синодальное определение, пусть даже и посылаемое от лица одного епископа – Целестина, поэтому реальность Римского синода 430 г., не оставившего ко всему прочему актов, выглядит небесспорно.
При папе Сиксте III в 30-е годы V в. в Риме происходили небольшие синоды окрестных епископов в базиликах святого Петра или святого Климента, решения которых не оказали сколь бы то ни было действенного влияния на италийскую церковную жизнь[105]. 40-е и 50-е гг. V столетия, отмеченные понтификатом св. папы Льва I, несмотря на активную богословскую и политическую деятельность этого Римского епископа, ознаменовали собой созыв только одного церковного Собора в Риме в 449 г., осудившего «разбойничий» Собор Диоскора Александрийского в Эфесе. Однако именно в эпоху Льва наметилось политическое усиление Римской кафедры на Западе, которое заслонило Соборную деятельность, происходившую в других италийских диоцезах. Медиоланский Собор 451 г., аппелировавший к Римской кафедре как к вместилищу богословской истины и признавший тем самым каноническое главенство Рима над Медиоланской Церковью, остался практически незамеченным современниками на Востоке[106].
Именно благодаря этому возвышению Рима стал возможен новый всплеск Соборного движение в Италии, связанный именно с деятельностью Римских епископов. «Decretum Gelasianum» – документ, содержащий первый в истории Римской Церкви индекс запрещенных книг и приписываемый папе Геласию, который провозгласил каноническое первенство Римской Церкви, является вполне закономерно появившимся манифестом этого этапа, справедливо могущего быть названным «геласианским» этапом Соборного движения, хотя данный памятник мог быть составлен и в конце IV века[107]. Основными вехами указанного этапа следует признать Римский Собор 465 г. при папе Иларии, рассматривавший испанские церковные беспорядки, произошедшие в Тарраконской провинции, Римский Собор 485 г. при папе Феликсе III, осудивший «Энотикон» императора Зенона, компромиссный по отношению к монофизитству, и Константинопольского патриарха Акакия, Римский Собор 487 г. при том же Римском епископе, рассматривавший старую проблему повторных крещений, по-прежнему совершавшихся в Африканской Церкви, Римский Собор 495 г. при папе Геласии, приводивший к покаянию папского легата Целия Мисена, которого силой заставили войти в общение с Акакием в Константинополе, и, наконец, Римский синод 499 г., на котором только что интронизованный папа Симмах пытался, используя синодальный авторитет, запретить симонию и закрепить за собой понтификальные привилегии[108]. Однако этот Собор не привел к победе Симмаха над своим конкурентом, а стал прологом к лаврентианской схизме, которой суждено было вылиться в двухлетнюю гражданскую войну между двумя кандидатами, подорвавшую канонический авторитет Римской Церкви, ослабление которой продолжалось вплоть до времени понтификата св. папы Григория Великого.
Этот третий, «геласианский», этап италийского Соборного движения, в богословском отношении весьма тусклый, характеризуется началом интенсивного развития понтификальной римской экклезиологии, в рамках которой Рим приобретает черты канонического центра Западной Церкви. В политическом отношении он, как уже отмечалось, связан с повышением значения Римской кафедры как судебного центра Западного патриархата, и, наконец, следует признать, что этот этап означал окончательное оформление аппарата понтификальной канцелярии и администрации: для того, чтобы регулярно осуществлять собрания италийских епископов, Римским епископам приходилось содержать большой штат церковных делопроизводителей, секретарей, легатов и нунциев, имена которых, встречающиеся единственный раз, сохранили акты Римских Соборов второй половины V века. Среди них, в частности, нотарий Павел – папский секретарь 465 г. и глава нотариев понтификальной канцелярии, субдиакон Траян – папский нунций того же года, диакон Анастасий – папский секретарь 487 и 495 гг., нотарий Сикст – папский делопроизводитель 495 г., архидиакон Фульгенций – секретарь Симмаха в 499 г., нотарий Эмилиан – делопроизводитель Симмаха в том же году, диакон Гормизд – секретарь Симмаха в 502 году.
Рецепция италийского церковного права IV–V вв. в латинских канонических собраниях италийского происхождения в последующие столетия
Интенсивный процесс становления и усложнение Соборной системы церковного управления в IV–V вв., происходивший в юрисдикционном пространстве италийских диоцезов, заставляет учитывать основные направления рецепции, которой подверглись акты и постановления италийских Соборов в последующей церковно-правовой традиции, в контексте более глобального и сложного процесса восприятия и усвоения позднеримского права средневековой канонистикой. Данный процесс восприятия позднеримского права, вместе с тем, необходимо рассматривать в сравнении с аналогичным процессом усвоения греческих канонических источников римской канонической практикой. Вопреки отдельным мнениям, встречающимся в историографии, на основании исследования Ж. Годме представляется очевидным, что несмотря на интенсивные отношения между Римом и Константинополем и несмотря на бурные церковно-политические события – вплоть до появления в Риме в промежуток между смертью Геласия и лаврентиевской смутой (т. е. между 495 и 500 годами) монаха-юриста Дионисия Малого, – в практике Римской Церкви использовались латинские переводы только некоторых канонических грекоязычных документов, представлявших собой постановления Никейского Собора, латинскую редакцию постановлений Сердикского Собора 343 г., латинский перевод канонов Константинопольского Собора 381 г. (первоначально на Западе не признававшегося Вселенским), а также переводы постановлений хорошо известных пяти Поместных Соборов IV в.: Анкирского, Неокесарийского, Гангрского, Антиохийского 341 г. и Лаодикийского. Эти переводы были осуществлены во второй половине IV в., в рамках трех канонических сборников «Collectio Vetus Romana», «Vulgata» и «Collectio prisca». Нужно отметить, что эти сборники, по всей вероятности, распространились чрезвычайно ограниченно даже в Италии, ибо они, с одной стороны, никак существенно не повлияли на дальнейшее бурное развитие италийских канонических коллекций (рукописи VI в. совершенно от них самостоятельны), а с другой, каждая из них известна только по двум спискам[109]. При этом исследователям совершенно неизвестны какие-либо канонические сборники Римской Церкви V в., которые бы содержали постановления собственно италийских Соборов IV–V вв., акты которых доносят сведения о чрезвычайно бурной и жестокой политической борьбе, связанной с арианской смутой, вмешательствами императорской власти в церковные дела и фелицианской схизмой, потрясшей в конце IV в. галльские диоцезы. Данное обстоятельство тем более странно, что источники – в частности, постановления папы Илария, изданные Римским Собором 465 г., а также судебный протокол Римского Собора 495 г., на котором папа Геласий вынес амнистию бывшему легату Мисену, перешедшему под воздействием силы на сторону Акакия Константинопольского, – содержат весьма определенные указания на наличие при базилике св. Петра кафедрального архива, за которым следил штат нотариев, имена которых также известны[110]. Трудно поверить, что в рамках данного архива служба нотариев, подчиненная в конце V в. римским архидиаконам, не вела никакого учета канонических документов италийского происхождения.
Факт наличия с конца IV в. сложного аппарата папской канцелярии признает также такой выдающийся исследователь истории Римской Церкви этого периода, как Ш. Пьетри[111]. Данное обстоятельство подтверждается тем, что один из самых древних латинских канонических кодексов (унциальная рукопись VII в. RNB Lat. F. v. II. 3.), представляющих собой вторую редакцию собрания Дионисия Малого «Dionysiana II», содержит указание на то, что приведенные в конце собрания канонические документы извлечены из архивного хранилища Римской кафедры: «Expliciunt canones ecclesiastici ex scrinio ecclesiae Romanae translati»[112]. Можно предположить, что не только Римская Церковь, но и другие италийские диоцезы имели свои кафедральные архивы, содержимое которых представляло собой богатейший канонический материал, оставшийся от Соборного движения IV в., но никак не систематизированный. В качестве примера таких архивных канонических документов провинциального значения можно привести известную «Collectio Veronensis», представлявшую собой латинскую редакцию актов Ефесского Собора 431 г., исследованную и впервые изданную Е. Шварцем и Е. Штраубом[113], или же Верцелльский регистр участников Медиоланского Собора 355 г., подписавших послание к Евсевию Верцелльскому с требованием осудить св. Афанасия Александрийского, открытый в свое время кардиналом Ц. Баронием.
По всей вероятности, к концу V в. в Италии вовсе не существовало единого систематического канонического сборника, такого как карфагенский «Codex canonum ecclesiae africanae», или марсельские «Statuta ecclesiae antiqua». Указанная разбросанность италийского канонического предания уже в V в. способствовала утратам крайне важных памятников церковного права. Так, в течении века оказались утрачены акты чрезвычайно значимого для всей Церкви Капуанского Собора 392 г., рассматривавшего учение балканского еретика Боноса Наисского, пытавшегося урегулировать антиохийский раскол и вмешавшегося в дисциплину Карфагенской Церкви; уже в VI в. ни одна каноническая рукопись не содержит ни актов, ни постановлений, связанных с его деятельностью, следы которых встречаются только в упомянутом «Codex canonum ecclesiae africanae», а также в собрании писем св. Амвросия Медиоланского. Таким образом, можно с уверенностью говорить о том, что до того исторического явления, которое Ж. Годме обозначил как «геласианский реннесанс канонистики», процесс рецепции и систематизации канонического наследия IV в. и первой половины V столетия являлся исторической фикцией, и, вероятно, причины этому следует искать в той внешней обстановке разорения, которому подверглась Италия и многие города в связи с остготским нашествием и новым распространением арианства, по крайней мере, на севере, о реальности какового утверждает на основании археологических исследований современный исследователь Дж. Чюрлетти[114].
Геласианский реннесанс, впрочем, был никак не связан с личностью самого Геласия, который скорее дал импульс для дальнейшего совершенствования понтификальной администрации. По-видимому, под влиянием данного импульса первые попытки систематизировать италийские и грекоязычные канонические памятники, осуществившиеся при преемниках Геласия и совпавшие по времени с таким внутренним катаклизмом, потрясшим италийское церковное сознание в начале VI в., как лаврентиевская смута, носили скорее спонтанный, чем действительно хорошо продуманный характер.
Анализируя причины начала указанного процесса рецепции и систематизации канонического наследия предшествовавших двух веков, следует иметь ввиду именно внутреннюю церковную смуту, произошедшую в Риме. Предположение, согласно которому начало упомянутой систематизации права было обусловлено особенностями социального положения церковной иерархии в остготском королевстве, представляется достаточно весомым, ибо известное состояние нейтралитета остготской арианской знати по отношению к православному епископату, которое З. В. Удальцова объясняла политическими симпатиями италийского клира[115], вынуждало епископат Италии объединиться как бы в единую организацию, которая имела бы прочную основу в виде нового единого, внутренне целостного свода церковного права. Однако пристальный анализ тех канонических документов, которые оказались в первую очередь востребованы в рамках этой своеобразной юридической реформы, поражает прежде всего обильным появлением апокрифов, или, по крайней мере, документов, аутентичность которых вызывает у исследователей серьезные сомнения. По всей видимости, появление документов полемического характера, о существовании которых ранее никто не знал, свидетельствует о степени накала политической борьбы, сотрясавшей Римскую Церковь в начале VI в., между сторонниками папы Симмаха, поддержанного в основном представителями италийского епископата, и сторонниками архипресвитера Лаврентия, поддержанного представителями проконстантинопольски настроенного Римского сената. Исследованные Л. Дюшеном корпус симмахианских апокрифов и лаврентианский фрагмент являют пример диаметрально противоположного толкования событий.
Вероятно, прежде всего в контексте упомянутой италийской церковной смуты следует рассматривать упомянутую каноническую реформу, продлившуюся около полувека. Как достаточно убедительно продемонстрировал Ж. Годме, систематизация и рецепция предшествовавшего итало-греческого канонического наследия, предпринятая в рамках данной реформы, была ознаменована последовательным появлением в течении первых пятидесяти лет VI столетия десяти канонических сборников, которые, как показывает анализ рукописей, следует объединить в четыре группы (Ж. Годме предлагал выделять еще и пятую)[116].
Первая группа, объединяющая три редакции канонического сборника, известного как «Codex ecclesiae Romanae», была найдена Паскье Кенелем и потому более известно как «Collectio Quesnelliana». Этот сборник представлен многочисленными списками. Списки Квеснеллианы, дошедшие до исследователей, каролингского происхождения. Наиболее древними из этих списков являются рукописи Arras 644 (572), Einsiedeln 191 (277), BNF. Lat. 3842 А, 3848 А и 1454, Wien 2141 (39) и Wien 2147 (42). Эти кодексы представляют собой достаточно толстые манускрипты большого формата, датируемые периодом VIII–IX вв. и исписанные традиционным каролингским минускулом, столь характерным для канонических рукописей этого периода[117]. Все три кодекса чрезвычайно богаты по содержанию, ибо представляют собой очень подробный сборник понтификальных декретов и императорских законов IV–V вв., отражающих основные принципы отношений Церкви и позднеримского государства, которые предполагалось предъявить Теодориху в рамках политических инициатив Римской кафедры.
В основу канонического сборника, очевидно, были положены материалы папского архива и законы из Кодекса Феодосия, касавшиеся прежде всего италийских диоцезов, что бесспорно свидетельствует о значительной степени востребованности позднеримского права в целом даже в условиях остготского владычества, когда Церковь стала единственным хранителем прежней правовой традиции. Наиболее показательны в данном отношении именно императорские законы, вошедшие в Квеснеллиану из Кодекса Феодосия. Среди них прежде всего следует отметить эдикт Грациана, Валениниана и Феодосия «Cunctos populos» от 27 февраля 380 г., адресованный населению Константинополя[118]. Направленный, по мнению П. Иоанну и Е. Ману-Нортье[119], некогда против фессалоникийской арианской общины и призванный подчеркнуть истинность никейского омоусианства ссылкой на столь влиятельных первоиерархов как папа Дамас и Петр Александрийский, фессалоникийский эдикт демонстрировал в VI в. безусловную тождественность православной веры и римской государственной традиции. Особенно важно было продемонстрировать эту тождественность для равеннского двора Теодориха, который, хотя и был арианином, однако всеми силами старался быть продолжателем традиций римской государственности. Ярким примером тому является вмешательство майордомов Теодориха Аригерна, Бедеульфа и Гудилы, по приказанию короля фактически спасших православного папу Симмаха, представлявшего италийский православный епископат, от вооруженных сторонников архипресвитера Лаврентия[120]. Бесспорно, Теодорих следовал примеру императора Гонория, предотвратившего подобную смуту в Римской Церкви на Равеннском Соборе в 419 году[121].
Примечательно также то, что в Квеснеллиану именно как в сборник декретов оказались помещены знаменитые в свое время законы IV в., направленные против еретиков; например в рукописях сразу же вслед за фессалоникийским эдиктом следует закон Валентиниана, Феодосия и Аркадия от 16 июня 388 г., адресованный префекту претория Татиану, в рамках которого запрещалось вести публичные дебаты относительно религиозных истин[122]. Хотя закон, по мнению Е. Ману-Нортье, первоначально преследовал цель оградить единство империи от вероучительных смут, сотрясавших общество почти весь IV в.[123], тот факт, что данный закон оказался в Квеснеллиане, может косвенно свидетельствовать о стремлении сохранить тот внешний политический нейтралитет между доминировавшей в Италии в VI в. Кафолической Церковью и остготским арианством. Вероятно, на основании анализа актов италийских Соборов начала VI в. можно говорить о том, что при Теодорихе этот нейтралитет был действительной реальностью (для сравнения стоит вспомнить ту борьбу между православными епископами северной Италии и арианами, которая началась в конце столетия при лангобардах). Впрочем, это лишь предположение, так как упомянутый закон логически завершали две конституции из Кодекса Феодосия, включенные в Квеснеллиану, которые представляли собой законы, направленные именно против еретиков. Один из них – закон Валентиниана, Грациана и Феодосия от 10 января 381 г., адресованный префекту претория Евтропию, который в свое время обеспечивал государственной поддержкой проведение антиарианских Аквилейского и Константинопольского Соборов, прямо запрещал предоставлять места для совершения служб последователям Фотина Сирмийского, собственно арианам и аномеям и провозглашал обязательность исповедания никейского вероопределения[124]. Данный очень ригористический закон в условиях Италии VI в., конечно же, нуждался в существенных комментариях, тем более, что никаких серьезных общин у фотиниан или аномеев тогда уже не существовало. Однако Квеснеллиана не предоставляет закону никаких глосс или схолий. Второй закон был более актуальным для эпохи, современной составлению Квеснеллианы, и представлял собой постановление Феодосия II и Валентиниана, адресованное префекту Рима Фаусту летом 425 г., запрещавшее внутри Рима исповедывать еретические и схизматические учения манихеев и математиков, то есть был направлен против магии и астрологии. По мнению Е. Ману-Нортье, данный закон юридически обосновывал традицию, в контексте которой антиеретическим санкциям подлежал тот, кто разорвет общение с Римским епископом[125]; в связи с этим становится понятным, почему подобный закон оказался в Квеснеллиане: именно он обосновывал в тот момент в пределах Италии церковное главенство Римского епископа.
Квеснеллиана является одним из тех канонических сборников ранневизантийского времени, в котором единство Церкви и государства по отношению к еретикам выражается наиболее явственно, подтверждением чему служит наличие в рукописях Квеснеллианы эдикта, изгнавшего из Рима еретика Целестия по решению императора Гонория в 418 году[126]. Вероятно, помещение в Квеснеллиану данного документа частного характера было обусловлено тем, что в глазах понтификальных нотариев начала VI в. документ представлял собой прекрасный прецедент, сослаться на который можно было бы всегда при первой возможности[127]. В состав Квеснеллианы оказались включены также конституции Маркиана, адресованные Халкидонскому Собору, послание «О Вере» св. Амвросия Медиоланского к Грациану и исповедание веры папы Дамаса 378 г., что лишь подтверждает тот факт, что не только дисциплинарная, но, прежде всего, вероучительная проблематика оказалась востребована в начале VI в. в рамках правовой кодификации, осуществлявшейся в Римской Церкви[128].
Большую часть собственно канонического материала Квеснеллианы составляют папские декреты Римских епископов IV–V вв., в то время как Соборная история Италии этого же периода нашла свое отражение только в двух посланиях, первое из которых является посланием Медиоланского Собора 393 г. к папе Сирицию, а второе – посланием Медиоланского Собора 451 г. к папе Льву. По-видимому, авторов Квеснеллианы особенно не интересовало местное предание италийских диоцезов, они готовили унификацию канонической системы по римскому образцу. Неслучаен в связи с этим выбор именно этих Соборных посланий: оба Медиоланских Собора адресовали свои послания Римскому епископу, поэтому в состав Квеснеллианы могли включить первые попавшиеся документы, иллюстрировавшие Соборную активность предшествовавшего времени. Анализируя списки Квеснеллианы, следует согласиться с Ж. Годме, который, указывая на галльское происхождение практически всех списков, утверждал, что коллекция стяжала популярность в Галлии в большей степени, чем в Италии, и сохраняла ее вплоть до второй половины VIII в.; однако данное обстоятельство не может подвергнуть сомнению италийское происхождение сборника, в пользу чего высказывались Л. Дюшен и Ф. Маасен[129].
«Collectio Quesnelliana», как образец сборника декретов, конечно же нуждалась в существенном дополнении такими каноническими материалами, которые представляли бы собой не столько завершенные юридические нормы, сколько текущую документацию, иллюстрирующую сложнейшую историю становления италийских диоцезов в IV–V веках. Именно такую цель преследовало на протяжении всей первой половины VI столетия появление второй группы нескольких канонических сборников, объединяемых исследователями в две подгруппы, на основании взаимозависимости их редакций[130]. Первая подгруппа таких канонических сборников, бесспорно, предлагает собрание «Collectio Sanblasiana» (Святого Власия) в качестве основного памятника. Собрание получило свое наименование от Лавантальского монастыря в Каринтийских Альпах, откуда ведут происхождение три основных списка сборника (Mss. BNF. Lat. 1455, 3836, 4279). Среди них наиболее ранним и полным является кодекс BNF. Lat. 3836 (m/f 261), датируемый VIII в., прочтение которого дает исчерпывающее представление о характере документов, зафиксированных в собрании. Собрание Святого Власия предлагает вначале латинскую редакцию грекоязычных Соборов, как четырех Вселенских, так и Поместных, а затем разворачивает калейдоскопическую панораму безусловно апокрифических документов, которые призваны проиллюстрировать историю Римской Церкви в первой половине IV в., т. е. в эпоху, современную большинству из представленных греческих Соборов. Большая часть этих документов была составлена в эпоху папы Симмаха, когда папа, боровшийся против Лаврентия, пытался склонить на свою сторону короля Теодориха. Именно тогда некоторые местные предания Римской кафедры облекаются в форму документов, будто бы оставленных христианскими предками. Среди этих апокрифов первое место занимают акты т. н. Синуесского Собора, который будто бы произошел в окрестностях Капуи в конце правления Диоклетиана и имел в качестве объекта рассмотрения ряд дисциплинарных вопросов, в частности, вопрос об апостатах[131]