- -
- 100%
- +
Пролог.
Рассказать эту историю меня надоумил знакомый режиссер. Возможно, это был Квентин Тарантино – сейчас уже не могу точно сказать, – думается, он хотел поставить фильм или думал о постановке сцены на тему, что представлена в рассказе… Эта история так въелась мне в сознание, что я уже не могу сказать, где в ней выдумка, а где то, что я видел собственными глазами.
***Все кладбища похожи: приметная отовсюду рощица на взгорке; ощетинившиеся на всё живое колючки крестов; прилепвшиеся репьём к часовенке каменные надгробия; оградки, заполнившие пробелы меж голых стволов высоких берёз; чёрные ветви карагачей, стенающие об усопших и призывно взметнувшие в голубое небо узловатые руки; земляные бородавки безвестных могил недвижимо вспучившимися под венками – выцветшими и пожухлыми коростами человеческой памяти об ушедших в мир иной.
И обычная, каждодневная пустота: недвижимая, непостижимая, непререкаемая и богобоязненная, пугающая сознание людей неотвратимостью конца, – легкомысленное сознание ещё живущих…
Все кладбища похожи. Похожи этой пугающей пустотой и неотвратимостью. Люди более всего должны любить кладбища, так же, как кладбища любят людей. Отдельный могильный холмик с кривым памятником в ржавой оградке – всё, что напоминает людям о пройденном жизненном пути. Но живущих, эта мистическая любовь кладбищ пугает.
Кладбищенский пейзаж застыл, он неизменен. Лишь сменяемость времен года накладывает на его унылый вид свои декорации, слегка изменяя, но не трогая сути последнего пристанища, не меняя безотчётного и боязливого, почтенного отношения к нему.
***Когда двигатель заглох и моя машина, накатом, хрустя вымерзшим настом заснеженной обочины, остановилась, взгляд мой уперся именно в этот рельефно выделяющийся печальный профиль в замерзающем лазоревом зимнем небе усталого дня, – очерченный черной краской, узнаваемый профиль кладбища, разгрызающий крестами густую синевато-фиолетовую краюху неба.
Сидя в затихшей машине, и закурив, я углубился в раздумья о возникшей вдруг ниоткуда возникшей проблеме. Реанимировать заглохший автомобиль мне вряд ли удастся, – я это осознавал интуитивно, тем более, догадывался о причине такой остановки, – давно барахливший регулятор напряжения. Резонно было вызывать эвакуатор и ничего не предпринимать самому; а коль так, то неплохо бы и позвонить домой, чтоб меня не ждали к привычному времени, – раздумывал я, выпуская табачный дым сквозь узенькую щель приоткрытого окна. Затянувшись еще пару раз сигаретой, и опустив стекло пониже, я с ожесточением, щелчком, отправил окурок в холод зимнего вечера. Упав на темную ленту промерзшего асфальта, окурок обиженно фыркнул пучком красных брызг, и угас.
Два звонка по мобильнику не отняли много времени. Надо было решать, как скоротать час-полтора до приезда эвакуатора. Мои раздумья о сбережении тепла на время вынужденного ожидания, в быстро остывающем салоне моего «тарантаса», были прерваны засветившимися окнами в домике, расположенном возле кладбищенских ворот. Магическая теплота апельсинового цвета окон на фоне синеющих сугробов, дарила безотчетную надежду на возможность не окоченеть на пустой дороге. Выбор был ясен.
Закрыть машину удалось сразу, – замки сработали лишь только я инстинктивно, по привычке, нажал на кнопку брелка, – сработали, даже от весьма подсевшего аккумулятора. Удивившись этому факту, – живучести аккумулятора, – ведь я ехал практически на оставшейся энергии в его дряхлеющем свинце, – мистика какая-то! – и дернув для верности за ручки дверей, я зашагал по направлению к домику кладбищенского смотрителя.
Огромные тополя, с толстенными стволами, вросшие на столетия в землю и усыпанные снегом, поддерживали с боков уютный бревенчатый домик, притулившийся к ограде. Обычный деревянный сруб, с сугробом на крыше и тремя светящимися оконцами. Над трехступенчатым дощатым крылечком темнела дверь, обитая выцветши дерматином и перехваченная накрест плотной тесьмой. В сумраке вечера увесисто блестели шляпки обивочных гвоздей. Звонка не наблюдалось. В эту дверь не звонили. "Не особо желанное место, очередей нет… – подумал я". Чтоб как-то обозначить своё намерение, необходимо было стучать. Постучать можно было только по потертой металлической скобе дверной ручки, что я и сделал. Тотчас, за дверью отозвались, услышав: «Не заперто!» – я толкнул дверь во внутрь.
Открыв дверь, я не увидел ничего жуткого или страшного: рисунчатые занавески образовывали прихожую, отгораживая основную комнату. Я переступил порог и оказался лицом к лицу с плотным седым стариком, лет шестидесяти, в стеганой жилетке поверх свитера и защитного цвета брюках неопределенного покроя, вставшего мне навстречу от стола, за которым он сидел с девочкой лет двенадцати.
– Здравствуйте! Можно к вам? – оглядывая комнату, спросил я.
– Чего ж, добрым людям мы завсегда рады! Да… слушаю вас… Какая нужда привела в такой час?.. К нам?.. Сюда… – мялся старик, не желая, видимо, произносить слово «кладбище», он внимательно разглядывал меня из-под густых, седых бровей.
– Застрял вот, представляете? «Поломался»! Машина вдруг заглохла! Прям, напротив вашего дома… Можно у вас переждать часок, пока за мной приедут? Я вон машину там, на дороге оставил, прямо у поворота… – как получалось, сбивчиво, объяснял я.
– Отчего ж нельзя? Можно! – отодвигая занавеску и отступая вглубь комнаты, дружелюбным тоном сказал старик, – переждите! – Вот, располагайтесь, – и он указал мне на одну из деревянных лавок возле печки. – А я думал, кто-то по нашим скорбным делам пожаловал, но уж – поздновато, как-то… Да и редко кто теперь к нам… если кого «подселить», на старые, освоенные, так сказать, места… Кладбище древнее! Новых могил уже не отводят…
Я стянул с головы ушанку, поставил у стены сумку и присел. Убранство комнаты оказалось простым до предела. Вдоль стен была выставлена мебель: два платяных шкафа, в промежутке – диван. Напротив дивана – обеденный стол и три стула. Две кровати, с простенькими светло-зелеными покрывалами, стояли у другой стены. Почти полкомнаты занимала печь. Плохо выбеленная и с отколотыми углами на уровне сидения скамеек, она являлась центром жилища. В доме было тепло, пахло едой и чем-то кислым. «Давно не проветривали» – подумал я.
– Вот, внучка у меня тут пока гостит, – повернувшись ко мне, сказал старик так, как будто мы с ним были знакомы всю жизнь.
Когда с едой было закончено, и девочка перешла в угол за шкафом, добавил:
– Приехала вот из города, а заняться тут совсем нечем! В городе-то, она всё на каток ходит, фигурным катанием занимается. А сейчас ей к соревнованиям надо готовиться… вот пойдём с ней… одна-то, не то побаивается, не то ещё чего… Хотя, кого здесь бояться? Бояться живых надо! – рассуждал старик, намекая на особенность места, где мы находились.
Я молча кивал в ответ, особо не вникая в смысл сказанного и не понимая пока того, о чем говорил старик: «Фигурное катание? Здесь?» Но моё недоумение стало ещё больше, когда девочка, гулко топая по деревянному полу, вышла из-за шкафа в спортивном стеганом костюме и фигурных коньках забранных в пластиковые чехлы.
– Дедуль, мы пойдём? – спросила она старика с многозначительным, – как мне показалось, – упреком на милом, детском личике.
– Да, да… – суетливо заспешил старик, и заговорщицки посмотрел мне в глаза. – Если хотите, можете здесь посидеть! А что? Нет, впрочем, можете и с нами пойти!.. У нас тут прудик рядом с кладбищем, я отвожу туда внучку покататься… – нерешительно предложил он и замер в ожидании ответа.
Мне неловко было отказываться, – да и как я мог остаться в незнакомом жилище, вот так, вдруг, в него вторгшись незваным гостем?.. Тем более, я уже согрелся, а возникшее любопытство распирало меня изнутри; сюрреализм происходящего, несовместимость той обстановки, и обычных человеческих проявлений, стремление к прекрасному проявлении жизни – к спорту, на фоне безмолвных свидетельств человеческих трагедий.
Вышли из домика. Мороз крепчал. Морозный воздух щекотал ноздри, снег крахмально похрустывал под ногами, над кладбищенскими деревьями всплывал холодный диск Луны.
За мной следом вышла внучка смотрителя, и дробно пробарабанив коньками по ступеням крыльца, балетной походкой пошла по дорожке сквозь арку кладбищенских ворот. Старик прикрыл дверь, накинул щеколду и, потоптавшись на крыльце, шагнул вслед за внучкой, жестом приглашая и меня пройти с ними.
– Вот, каждый вечер так ходим… ей нравится! Упорная! – словно оправдываясь, пробубнил старик, – здесь недалеко, надо пройти по дорожке, вдоль ограды, под горку…
Мы неспешно двинулись по дорожке. Я шел рядом со стариком, стараясь не забегать вперед и не отставать. У меня из головы не уходило это слово, как он его произносит: «кладбИще». Меня как-то обескуражило это ударение на «И» в произношении слова – кладбИще. Я никогда не задумывался о значении, смысле – слово как слово! И теперь, с каждым шагом, вымороженный до крахмальной белизны, утоптанный снег скрипел под нашими шагами «клад – бищь» – «клад – бищь»… Звук шагов намекал, настаивал на особом смысле слова, которым обозначалсь это место – слушай, запоминай! "Клад-бищь, клад-бищь!"
– А вы не знаете, почему такие места называют кладбищем? – не надеясь на внятный ответ, спросил я старика. Надо было поддерживать разговор. "И чего я задаю дурацкие вопросы?"
– А что же тут потаённого-то, мил человек? Я думаю так, что «клад» – понятно что, а «бИ ще» – «быть ещё»… «быть еще» – оставить о себе память, – могилку, да и опять же «памятник» – чтоб подольше помнили… вот, значит, как: человек хочет, чтоб о нём помнили! «Хочу», – мол, – «быть ещё»! – глубокомысленно закончил он свою мысль.
Меня эта трактовка заставила задуматься. Я так и шёл молча, вслушиваясь в звук шагов и глядя на убранство кладбища. Оградки теснились группками, перемежаясь пустыми местами, где не было ни крестов, ни оград… – лишь кустики сирени пробивались сквозь плотный снежный наст, да кое-где виднелись покосившиеся скамейки. Две расчищенные дорожки разрезали кладбище на три бесконечных линии могил… Пройдя метров сто вдоль ограды кладбища, и обходя многочисленные оградки и памятники, мы вышли к ровной полянке, покрытой ровным голубым льдом. Как лед здесь оказался, – на этом пустыре, для меня было загадкой – ни реки, никакого намека на присутствие воды, затопившей эту часть кладбища, не угадывалось.
– Источник тут у нас, возле часовенки, – объясняя моё недоумение, и не поворачивая головы, сказал смотритель и указал рукавицей в сторону от могил, на темневшую поодаль, рубленую бревенчатую часовнию, чуть в стороне от дома. – Святой Источник! Не иссякает круглый год! Вода течет оттуда по трубам, а здесь выходит и стекает в овраг за оградой. В мороз-то русло перемерзает, вот она и находит себе другие пути… заливает нам кладбИще-то и полянку. В хорошие зимы, бывало, много и оградок зальёт! Только кресты, изо льда-то, и торчат! И уж – до весны! Весной-то всё опять в норму приходит… Благо – наши «постояльцы» терпеливы… жалобы не подают… – на последние слова он хохотнул и отмахнулся рукой в рукавице, как от невидимой преграды.
Луна уже преодолела чернеющую кромку леса, и светила полным диском прямо за ледяным полем, высвечивая на зеркальной поверхности льда ослепительную дорожку. Могильные памятники, кресты, оградки безликих могил, словно зрители, расположились около ледяного пятачка внизу холма полукруглым, чудовищным амфитеатром.
Ближайшие к ледяному полю могильные кресты зловеще чернели на фоне ультрамарина лунного света, и отбрасывали на мерцающий бриллиантовой россыпью снег длинные тени. Фигурка девушки, одиноко скользила в центре этих фантастических декораций. Она ускорялась, размашисто работая ногами и руками, затем резко останавливалась, взметывая веер искрящихся льдинок; разворачивалась и неслась в противоположную сторону. Коньковым ходом набирала скорость и выписывала замысловатые дуги…
– Разминается! – объяснил старик. – Сейчас начнет!
Обращаясь к внучке, он громко прокричал:
– Настенька! Начинай свой танец!
Девочка отъехала к краю ледового поля, замерла на некоторое время и начала. Вначале, это были небольшие плавные повороты, затем она разгонялась и делала дорожку каких-то сложных шагов, затем вновь ускорялась и закручивалась во вращениях…
А это был именно танец! Вполне профессиональный, – как я мог судить, не хуже тех, что смотрел по телевизору, – лёгкий, стремительный и игривый! – так не соответствующий ее хрупкому облику и детскому возрасту!
Фантастически смотрелись её дорожки причудливых шагов; лезвия коньков звонко лязгали по льду, словно отбивались от тянущихся зловещих теней, скользящих неотступно за фигуристкой и отбрасывали яркие блики лунного света от своих зеркальных поверхностей.
Подчиняясь её замысловатым поворотам, коньки с аппетитным хрустом чертили на гладком льду тонкой вязью белых линий кабалистические символы .
Вот она стремительно убегает вдаль, делает полукруг и возвращается, подавшись всем корпусом вперед разгоняется; то вдруг, словно встретив препятствие, ускользает в сторону, выпрыгивает, и, вращаясь в высоком прыжке, будто выпрыгивает из пасти чудища, с фонтаном льдинок приземляется, скользит дальше, удерживая равновесие; то, приземляясь и взрывая лёд снопом искрящихся и разлетающихся льдинок, закручивается в замысловатой спирали. И вот, всё ближе и ближе к центру полянки, к свету лунной дорожки смещается это действо; всё плавнее исполняемые девушкой фигуры, движения её замедляются, словно путаются в невидимой паутине, и вот сделав последний вираж, и, чиркая по льду носком, она закручивается в ласточке, затем, захватив ногу, вытягивается в струну, и долго вращается…
Лунный свет заливает всё вокруг, делая пейзаж светло-фиолетовым, снег искрится на гранях могильных крестов ярче обычного! Вырываясь прозрачным облачком в морозный воздух, дыхание фигуристки распадается на замерзающие, почти осязаемые кристаллики и рассеивается, исчезает. Потрясенный увиденным, я сдерживаю дыхание и слышу сквозь молот своего сердца, как кристаллики льда с тихим звоном, опадают на лёд… Яркий диск Луны деформируется в набежавшей от волнения слезе – кажется, даже Луна в восторге улыбается юной фигуристке…
Это наваждение разрывает настойчивый гул клаксона, от которого я вздрагиваю. Мистический спектакль закончен, но очарование не исчезает. Как такое возможно? Я это видел, или мне пригрезилось? Мистический танец на фоне крестов и могил в свете Луны! Я обреченно шагаю обратно по дорожке к дому, к дороге, старик плетется за мной. Реальность, о которой я начисто забыл, вернулась. Я забираю свою сумку, и мы молча расстаёмся, лишь кивнув, друг другу на прощание. Старик-смотритель как-то странно на меня посмотрел, а когда я повернулся перекрестил меня рукой в кожаной рукавице. Или мне показалось?..
Эвакуатор резво затянул мою колымагу себе на горб, и вот мы уже трясемся по большаку, сидя в гулкой кабине грузовика. Свет фар раздвигает ночную тьму тугими лучами, прокручивая монотонную, серую ленту дороги. Мне хочется рассказать об увиденном водителю, но я не знаю, как начать такой рассказ. И не знаю, поверит ли он, если я расскажу такое…
Ноябрь 2012 г.