Тельняшка для киборга

Глава 4. В жизни всегда есть место подвигу

Что из себя представляет армейский сортир? В общем, ничего особенного: пара писсуаров с неизменными плавающими окурками, да четыре кабинки без дверей, оборудованные унитазами типа «Генуя» – их вы могли видеть в привокзальных бесплатных туалетах. На гвоздях, торчащих из стен кабинок – обрывки окружной газеты «Ленинское знамя», или попросту, «Гальюн таймс».

Особенность тут всего одна – эти четыре кабинки предназначены для обслуживания полутора сотен здоровенных парней, которые не дураки пожрать и запорами отнюдь не страдают. Делите полтораста на четыре – арифметика простая.

– Ну что, Марик, дозвезделся? – сочувственно вздохнул Цунь, уныло обозревая поле деятельности. – Черт тебя за язык дернул, уставник хренов…

Чудовище по имени Рота добросовестно изгадила санузел и теперь сладко посапывала, набираясь сил перед очередным учебным днем. Из когда-то белых унитазов высились горы смердящих сталагмитов всевозможных оттенков коричневого цвета. Измятые обрывки газет не помещались в пластмассовых корзинах и щедро устилали внутренности кабинок и пол сортира вперемешку с окурками и плевками. Фигня эти ваши авгиевы конюшни, товарищи древние греки…

Дневальные Ауриньш и Колдин приступили к наведению порядка. Согласно многолетней традиции, в наряд по роте заступали двое первокурсников, один второкурсник и один третьекурсник – дежурным по роте. Согласно той же традиции первокурсникам для наведения порядка доставались «дембельские объекты» – туалет и умывальник. По ловко брошенному Колдиным жребию туалет достался Маргусу. Измотанный предыдущим нарядом, Цунь уже даже и не злился на этого придурка – из всех чувств осталась только усталая тоска.

– Ну, что. Технология этого дела простая, – тоном усталого ветерана начал он делиться боевым опытом, – будешь смывать говно – все сразу не смывай, ты частями, частями: а то забьется – затрахаешься пробивать. Потом берешь кирпич вон там, в загашнике, фигачишь его гантелей в порошок. И этим порошком херачишь все очки, чтоб горели, ясно? Ну и чтоб все остальное чисто было, – махнул он рукой. – Э, еще дежурный с доклада вернется – заинструктирует. Давай, короче, начинай помаленьку – времени много, вся ночь впереди… – и он удалился в умывальник походкой, исполненной достоинства: умывальник – это уже ранг повыше, почетнее…

В умывальнике он уютно устроился на широком подоконнике, со вкусом раскурил заначенный «бычок» и предался глубокомысленным размышлениям на тему: какая падла скоммуниздила шланг, которым было так удобно отмывать плиточный пол? И сколько теперь уйдет времени на то, чтобы проделать эту работу с помощью ведра и тряпки? О ждущих чистки двадцати раковинах с кранами он суеверно старался не думать. Сидеть на подоконнике было славно, покойно. Мягким текучим свинцом наливались веки, чугунела голова. Окурок выскользнул из ослабевших пальцев и прощально пшикнул на мокром полу. Да и хрен с ним… С бычком этим…

– Сергей! – кафельные стены гулко отразили негромкий голос Ауриньша. – Они не горят…

– А? Чего? – вскинулся Цунь и помотал головой, просыпаясь. – Чего не горит?

– Очки не горят, – виновато пояснил Маргус, тиская мокрую тряпку. – У меня не получается…

– «Не получа-ается»… – презрительно протянул Цунь, слезая с подоконника. – У всех получается, только у него одного не получается! Интеллигент хренов. Пошли, покажу, фиг с тобой. Наберут детей в армию… – с удовольствием проворчал он, шагая к туалету, и скрылся за дверью.

– С-сука! – донесся вдруг из-за двери его сдавленный стон. Маргус кинулся следом.

– Сергей, что случилось?

– Что случилось?! Ты что, блин – в натуре дурак, или прикидываешься?! – Серегин взгляд беспомощно метался:

– по белоснежным, словно только что с завода, фаянсовым изделиям;

– по лучившимся хирургической чистотой кафельным стенам и плиточному полу;

– по вымытым (!) стеклам и свежевыкрашенным (!!!) рамам и кабинкам.

Даже запах теперь здесь витал – отнюдь не сортирный. Такой запах вполне подошел бы для новенькой квартирки сказочных молодоженов. Чистотой пахло, свежестью и только что законченным, любовно сделанным ремонтом.

– И сколько же ты тут мудохался? – тоскливо глянул на часы Колдин. Небось, подъем скоро… Не понял. Даже часа не прошло. Часы встали, что ли?

– Ты сказал: чтоб чисто было, и я сделал, – осторожно проговорил Маргус. – Плохо, да?

– А краску-то ты где откопал, чмо ты дюралевое? – продолжал горевать Цунь.

– Там, в «загашнике». Под тряпками нашел. Я подумал – окна тоже покрасить хорошо, они совсем некрасивые стали, – оправдывался бедный киборг. – А очки не горят. Я сколько ни пробовал – никак.

– А как ты пробовал? – начал приходить в себя Колдин, – Покажи!

– Вот, смотри… – склонился над унитазом Ауриньш. – Как ты сказал…

Он сыпанул на мокрый фаянс пригоршню кирпичного порошка и принялся стремительно растирать его тряпкой, свернутой тугим жгутом. Впрочем, «стремительно» – не то слово. Рука киборга двигалась с такой скоростью, что казалась размытой. Запахло горелым.

– Вот, – остановился Маргус, – тряпка гореть начинает, а очки – нет. Только в одном месте чуть-чуть оплавилось, и все. Я не знаю, как сделать…

– Ладно, угомонись, – вздохнул Цунь. – И так сойдет…

Маргус выбросил обугленную тряпку в мусорный ящик с кривоватой надписью «Make me empty», ополоснул унитаз, вмиг засиявший снежной белизной и осторожно спросил:

– Сергей… А почему ты рассердился?

– Почему, почему… По кочану, блин! Ты что – не врубаешься?!

– Нет… Не врубаюсь.

– Ну ёптыть, Маргус!.. Сейчас дежурный глянет на твой сортир и на мой умывальник, и что? Задерет меня по самые помидоры! Скажет: чтоб так же было! Да я же сдохну в этом умывальнике… – всхлипнул Цунь от жалости к себе.

– А ты разве так не сможешь? – искренне удивился Маргус.

– Да я же не железный, как некоторые! – Цунь уже готов был дать в морду этому недоумку.

– Ну… если разрешишь, я могу тебе помочь, – нерешительно предложил Ауриньш, – Это не будет являться нарушением дисциплины?

– Не будет являться, – быстро успокоился Цунь. – Ладно, уговорил. Короче, смотри, что тут сделать надо…

Полчаса спустя Цунь скромно, но с достоинством доложил дежурному по роте о том, что порядок на вверенных объектах наведен.

– Че-го?! – оторопел от такой наглости дежурный. – Ты? Мне? Хочешь сказать? Что уже все отхерачили?!

– Так точно, товарищ сержант, – ответствовал Колдин тоном Курчатова, докладывающего Сталину о создании атомной бомбы. – Все сделано, разрешите представить?

– Ах ты, мой хороший! – расплылся в каннибальской улыбке сержант. – Ну, идем, солнышко, идем… – и, облизываясь, дежурный проследовал в санузел, предвкушая скорую расправу над оборзевшей салажней. Цунь скромно шагал следом – а что такого, ничего особенного, ну, навели порядок, подумаешь…

Из санузла сержант выплыл с отвисшей челюстью и воззрился на дневальных растерянным взглядом.

– Ну ни хера себе вы гиганты! – наконец, выдохнул он.

Колдин скромно сиял. Ауриньш соображал: хвалит их дежурный, или наоборот?

– Так, я не понял – почему порядок не наводится? – возник из коридора старшина, страдающий ранней бессонницей.

– Да уже навели, в общем, – быстро вышел сержант из ступора. – Я проверил: кое-где еще недостатки устранят, а так – ничо, потянет.

– Д-да? – язвительно глянул на него Фомин. Дескать, добр ты больно, сержант, дешевый авторитет хочешь заработать у желторотиков…

С этой мыслью он шагнул в туалет. Да там ее и оставил. Но все же самообладание у Фомы было, чего говорить.

– Ну что, студенты – будем считать, реабилитировались, – снисходительно изрек он. – Бардака еще много оставили, но вообще стараетесь, вижу.

– Так требую же! – весело возмутился дежурный. Дескать, успех подчиненного – в первую очередь заслуга командира.

– А как же, – тонко ухмыльнулся Фомин. – У успеха отцов до фига, знаем… Ауриньш!

– Я! – вытянулся Маргус.

– Первый раз в наряде?

– Так точно.

– Внеочередное увольнение тебе от меня, молодец.

– Ну дык ёптыть, моя же школа, товарищ старшина! – нагло встрял Цунь. Каким-то образом он уже начал просекать, что скромность и карьера – понятия несовместимые.

– А тебе еще надо наряд до конца дотащить без залетов, понятно? Ладно, если до смены все у вас будет нормально – оба в субботу в город пойдете. Завтра перед строем объявим.

И, не сговариваясь, чумазые и пованивающие тем, чем должны пованивать дневальные после уборки сортира, парни вытянулись и гаркнули искренне и вдохновенно:

– Служим! Советскому! Союзу!

Глава 5. Кабальеро

Надо представлять себе, что такое увольнение для первокурсника девятой роты. По уставу разрешается отпускать в увольнение одновременно не более трети личного состава подразделения. В роте четыре курса. Вопрос: кто больше нуждается в увольнении? Старшекурсник, которому и… ну, скажем, в библиотеку сходить надо – для курсовой работы материал подобрать, и невесту присмотреть пора – выпуск не за горами, и к относительно вольной офицерской жизни пора уже помаленьку привыкать, да и вообще – он что, в свое время в казарме не насиделся? Или балбес-первокурсник, который в город ходит только для того, чтобы в пельменной пожрать до отвала (будто его, паразита, в училище не кормят!), да по своей лопоухости попасться патрулю с нарушением формы одежды или с кружкой пива в тощей лапке – обеспечив тем самым командира внеплановым клистиром?

Поэтому в увольнение заслуженно ходят преимущественно старшекурсники, отдавая желторотикам на растерзание свой ужин – они и тому несказанно рады. Словом, легче представить бомжа в «Кадиллаке», чем первокурсника девятой роты в увольнении.

Можно себе представить, как готовились Цунь с Маргусом к этому событию. «Войну и мир» читали? Сборы Наташи Ростовой на первый бал помните? Так вот ерунда эти сборы по сравнению с подготовкой первокурсника к увольнению.

…До построения увольняемых еще полчаса, а два счастливчика уже тихо сияют, не смея присесть, дабы не помять парадных брюк, отутюженных до фанерной твердости. Цунь одолжил у кого только можно кучу значков, расторговав свое масло на две недели вперед, и самодовольно косился на грудь, увешанную наградами, почти как у генсека-бровеносца. Китель Маргуса был девственно чист.

– Ну, ты ваще, Марик! – критически оглядел его Колдин. – Что, ни одного значка найти не смог?

– А зачем? – не понял Ауриньш. – Мне еще ничего не давали.

– Уй, да ладно! Офигенно честный, что ли? – поморщился Цунь. – На вот, хоть моего «разника» нацепи! – он великодушно достал из тумбочки свой знак парашютиста со скромной единичкой на подвеске (себе он уже привинтил почетный знак «парашютист-отличник» с накладной цифрой «50», одолженный у Мамонта за две пайки масла и воскресные яйца).

– Я еще не прыгал, так нельзя, – скромно отверг Маргус щедрый дар.

– Да фигня какая, прыгнешь еще! А то что такое: десантник – и без знака!

– У меня в военном билете этот знак не записан, – заупрямился Ауриньш. – Патруль может проверить, и будет нехорошо.

– Уф-ф, ну ты и артист! – покачал головой Колдин. – Ладно, фиг с тобой. Ну хоть комсомольский значок прикрути, елки!

– Я же не комсомолец! – удивился Маргус.

– Да кого колышет: комсомолец – не комсомолец! – рассердился Цунь. – Главное, чтоб значок был – без него вообще в город не выпустят!

Поразмыслив, Ауриньш пришел к выводу, что комсомольский значок на форме – это не отличительный знак приверженца политической организации, а элемент формы одежды. Или свидетельство лояльности властям. В любом случае, отказываться было нецелесообразно, и Колдин сноровисто продырявил новенький китель Маргуса.

– Ну вот, – удовлетворенно похлопал он его по груди, украшенной алым флажком с профилем Дедушки Ленина. – Хоть немного на человека похож стал!

Пройдя недолгую, но несколько унизительную процедуру инструктажа у дежурного по училищу («Правую штанину задрать! Показать носки!»), Колдин с Ауриньшем наконец вышли в город.

– Ну что, Марик, – Цунь жадно озирался по сторонам. – Пошли?!

– А куда? – Маргус невозмутимо оглядывал улицу.

– «Куда-куда»! На волю! В пампасы! – терпкий пьянящий воздух свободы уже начал гулять в крови, словно бокал шампанского. – В ДОФ пойдем!

– А что это?

– Дом офицеров, – авторитетно разъяснил Колдин, – на танцы. Все туда ходят. Полтинник есть?

– Что есть?

– Пятьдесят копеек, на билет.

– Нет, – немного растерялся Ауриньш, – мне не давали…

– Разводят халявщиков в вашем институте, – сварливо проворчал Цунь. – Ладно, пошли. Помни мою доброту! – и он подкинул на ладони рупь, неведомо как уцелевший от буфета.

Дом офицеров стоял на углу улицы Подбельского – «Подбелки», Рязанского Бродвея и Арбата. Это в столицах дома офицеров располагаются скромно, без претензий. А Рязань в первую очередь знаменита своими офицерами, как Хохлома – ложками, или Иваново – невестами: четыре военных училища в городе! Естественно, Дом офицеров являлся одним из самых престижных заведений города и располагался в самом престижном месте.

Солидное здание постройки прошлого века было выкрашено классической светлой охрой. И архитектура, и интерьер Дома призваны были служить утверждению о незыблемости традиций славного российского офицерства: мрамор широких ступеней лестницы с красной ковровой дорожкой, прижатой к ним блестящими латунными прутьями; тяжелый бархат портьер; тусклое сияние массивных латунных ручек на могучих дверях, вызывающих в памяти Верещагинские «Врата Тамерлана»; антикварная люстра, отражающаяся в натертом паркете…

Живую ноту современности вносили во все это строгое великолепие разухабистая музыка, обычная для дешевых ресторанов, да базарная толкотня перед окошком кассы.

– Очень много людей, – озабоченно проговорил Маргус, когда они подошли к кассе. – Может быть, придем сюда в другой раз?

– Ты что, больной? Когда он еще будет, этот другой раз! Стой здесь и никуда не сваливай, – строго напутствовал его Цунь, и шустрым вьюном ввинтился в толпу.

Выросший под жарким азиатским солнцем, в гомоне и суете восточных базаров, он в любой толкучке чувствовал себя как рыба в воде. Через пять минут он выбрался наружу – помятый, встрепанный, но торжествующий.

– Держи! – протянул он билет Ауриньшу. – Учись, салага, пока я жив!

В танцевальном зале не то что яблоку – горошине было негде упасть. Основным фоном цветовой гаммы зала служила унылая зелень парадных мундиров, разбавленная яркими мазками разноцветных погон и петлиц, легкомысленных платьиц девчонок. Правда, многих посетительниц назвать девчонками можно было лишь с очень большой натяжкой – ох, далеко не первый год посещали они этот памятник архитектуры в надежде подцепить мужа-офицерика. И посему приветственно подмигивали томящимся у стенки начальникам патрулей, отлично помня этих строгих капитанов и майоров еще юными розовощекими курсантиками. Начальники патрулей делали вид, что поглощены службой, и подавляли ностальгические вздохи.

– Марик, смотри – телки! – восхищенно выдохнул Цунь. – Живые!

– Где? – завертел Ауриньш белобрысой головой, словно перископом. – Здесь нет телок, только девушки…

– А я про кого говорю? – начал нетерпеливо притоптывать Колдин. – Айда! – и он решительно потащил Маргуса к ближайшей стайке девчонок, скромно топтавшихся у стены и постреливавших взглядами по сторонам.

– Девчонки, привет! – бодро подкатил к ним Цунь с бородатой шуточкой. – Вам сережки не нужны?

Девчонки, однако, на нее купились.

– А что за сережки? – живо заинтересовались они – эпоха тотального дефицита, что вы хотите.

– Один – я, а второй Сережка – вот он, тоже вот такой пацан!

Девчонки покатились. Спустя минуту парни уже были взяты на абордаж мертвой бульдожьей хваткой – словно по заказу объявили белый танец, и Серегу прицепила к себе дородная розовощекая блондинка, мечта Кустодиева. Маргус достался низенькой грудастой брюнетке – она уверенно проталкивала его сквозь толпу танцующих и преданно смотрела ему в лицо, словно боровичок из травы: тебя Сережа зовут? а меня Лариса, ах, не Сережа, ну он прикольщик, а как тебя? Маргус? ой, а ты откуда? из Риги? ой, ну я так и подумала, мне блондины ваще нравятся так, я сразу подумала ты прибалт, ты на артиста одного похож, уф-ф, тут так душно, у меня аж смотри, как сердце бьется, – деловито прижала она ладонь Маргуса к своему могучему бюсту.

– Есть небольшая тахикардия, – спокойно отозвался Маргус, мягко отнимая руку. – Но не страшно, вам только курить не надо – вредно…

– Ой, да ладно! Кто сейчас не курит? У вас в Риге ваще все девчонки дымят, я туда за шмотками ездила, что – не видела? Ой, музыка уже кончилась, чего такие короткие песни гоняют, мы еще потанцуем, да, Марик?

– Спасибо, – Маргус вежливо проводил ее на место. – Благодарю вас.

– Дорогие гости, внимание! – разнесся вдруг с эстрады бодрый голос молодящейся тетеньки-массовика. – А сейчас мы проведем конкурс! Победитель в этом конкурсе получит вот этот зам-мечательный приз! – и она торжествующе продемонстрировала кремовый торт размером с том энциклопедии.

Вожделеющий гул разнесся по залу. Еще бы. Не верьте хвастливым россказням курсантов о том, какие они отпетые пьяницы – на самом деле больше всего курсант любит пожрать, а уж если дело касается сладкого – тут уж он… ну, пусть не Родину продаст, но на многое способен, на многое. А что вы хотите – организмы молодые, здоровые, растущие, постоянные дикие нагрузки – энергии требуется, как реактивному истребителю, а углеводов в армейском рационе – строго по норме.

– Этот приз получит пара, которая лучше всех исполнит… Танго! – провозгласила тетенька, не сумев полностью скрыть в голосе злорадные нотки.

Гул толпы мгновенно стал возмущенно-разочарованным. Ну не падлы, а? Нашли танцоров.

– Ну же, товарищи! – ярмарочным голосом зазывала массовичка. – Смелее! Смотрите, какой замечательный приз! – все у нее шло по плану, у заразы.

Из казны Дома офицеров положено выделять средства на такие вот мероприятия. Сотрудниками Дома покупается на казенные деньги шикарный торт, объявляется невыполнимое задание, и за отсутствием желающих принять участие в конкурсе приз остается организаторам. И по окончании танцев уверенно съедается под чаек или что-нибудь покрепче: не пропадать же добру. Если же вдруг появляется дерзкий претендент на приз, то претендент этот, как правило, оказывается пьяненьким, и только по этой причине решившимся на столь безрассудный поступок. Его тут же с удовольствием сцапывает патруль – а как же, им тоже план выполнять надо. Беспроигрышная лотерея, короче говоря.

– У-у, с-сволочи! – страдальчески шмыгнул носом Цунь. – Издеваются над людьми! Блин, хотела же меня маманя в детстве на танцы отдать – чего я уперся, ишак отвязанный…

Окружающие высказывались примерно в том же духе.

– Сергей, а почему никто не выходит? – невинно поинтересовался Маргус, оглядываясь по сторонам. – Мне кажется, этот приз хотели бы получить многие…

– Марик, паразит такой, хоть ты не издевайся! – возмутился Цунь. – Иди, да спляши, раз такой умный! Маргус Лиепа…

– Сергей, почему ты так нервничаешь? – недоуменно проговорил Маргус. – Если ты этот приз так хочешь, я могу его взять.

– Э-э, Марик, ну тебя на фиг! – встревожился Цунь. – Ты что, чокнулся – четыре патруля в зале! Повяжут в момент и смыться не успеешь!

– Зачем повяжут? – не понял Маргус. – Она же сама предлагает?

– Так танцевать же надо, деловая колбаса! Танго! Ты хоть слово такое слышал?!

– Да, я слышал. Я по телевизору видел один раз. Я смогу, – Ауриньш уже не смотрел на Серегу, а внимательно оглядывался вокруг.

– Вот, – остановился он на ком-то прицельным взглядом. – Мне кажется, она подойдет, антропометрия хорошая…

Мягко, но непреклонно раздвигая плечом толпу, он направился к неприметной девчонке в черном платьице, одиноко скучавшей у колонны. Серега глянул на нее – и аж затосковал от жалости. Маргус, козел ты электронный, что ж ты делаешь, а? Девчонку и так судьба обидела: такая страшненькая, что даже поддатые солдаты на нее не клюют, так еще и ты над ней поиздеваться решил. И ведь хрен остановишь гада – у него там уже какая-то программа врубилась!

Маргус между тем приблизился к девушке и, вытянувшись перед ней в струнку, уронил в поклоне свою гладко причесанную белобрысую башку. Сказать, что девчонка растерялась – значит, ничего не сказать. Опешила, обомлела, вспыхнула, бедная – аж глаза слезами набухли, отшатнулась было смыться, да куда там: все уже это дело заметили, мигом расступились и стоят, гады, заржать готовые. А Маргус все стоит – стройный, элегантный, как графин: прибалт – он и есть прибалт, недаром только им и доверяют у нас в кино эсэсовцев да иностранцев играть. И девчонка перед ним вздохнуть не смеет – нет, ну как же ее угораздило такой страшненькой-то уродиться? Разве только что волосы у нее шикарные – вороные, тяжелые, конским хвостом схвачены, да фигурка, в общем, ничего – стройненькая такая, тонконогая. И тут она с Маргусом взглядом встретилась – и будто отключилась: чуть улыбнулась, ресницы опустила (да они у нее какие длинные, оказывается!) и в самом настоящем реверансе присела! Тут уж все притихли и быстренько к стенам оттянулись, чтобы им простор дать – для маневра, значит.

Маргус уверенно, словно только этим всю жизнь и занимался, вывел девушку в центр зала. И они замерли в классической позе – стройные, легкие. Сама меньше всего ожидавшая такого развития событий массовичка ткнула пухлым пальчиком в клавишу магнитофона. Запись оказалась на удивление хорошей: чисто и сильно вступил старомодный оркестр и его звукам мгновенно откликнулись тела танцоров.

То, что происходило дальше – трудно передать словами. Исчез гарнизонный зал с аляповатой лепниной на потолке. Пропала эстрада с пошленькой группой и накрашенной солисткой. Улетучился неистребимый казарменный запах, исходящий от десятков разгоряченных тел. В зале воцарилась аргентинская ночь – знойная, страстная, с шумом океанского прибоя и шелестом пальмовых листьев. И королевской парой этой ночи были эти ребята – бог ты мой, как же они танцевали! Лед и пламень – ни убавить, ни прибавить. Сдержанно-холодный, с отточенными, властными движениями белокурый Ауриньш, пожираемый изнутри синим огнем еле сдерживаемой страсти. И – порхающая вокруг него угольной тропической бабочкой, обжигающая его черным пламенем девчонка с ледяным сердцем, в самый последний момент властно не позволяющая пересечь ему последнюю, самую тонкую грань страсти. Зал ошеломленно смотрел на них, и было совершенно ясно – научиться так танцевать – невозможно, как невозможно научиться у птиц летать, для этого надо самому родиться птицей.

Прозвучал последний аккорд, и танцоры замерли, брошенные друг к другу последним порывом: Маргус одной рукой обнимал девчонку за талию, другой рукой подхватил ее дерзко вздернутое бедро. Одна рука девчонки обхватила шею Маргуса, другая – легла ему на грудь, готовая как оттолкнуть, так и прижать к себе. И – глаза в глаза, сердце к сердцу – вместе с бешеной страстью столько целомудрия было в этих двоих, что ни одна зараза даже не гыгыкнула, ни одной соленой шуточки не прозвучало. Только штык-нож патрульного неловко звякнул в звенящей тишине.