- -
- 100%
- +
Разумеется, Ауриньш уже давно здесь. Пристроил свой парашют рядом с командирским, собрал грузовой парашют и ловко раздергивает ремни, стягивающие пакет с лыжами.
Времени на передых уже нет. С учетом марша до района разведки, времени на поиск остается всего ничего – шесть часов, аккурат по нормативу.
– Головной дозор – вперед!
Почесали… Опытный Роджер принял решение вести поиск объекта всем составом группы. Оно, конечно, раздели ты группу на три дозора, дай каждому свой район для поиска – по идее, дело пошло бы скорее. Однако, учитывая опыт первокурсников в ночном ориентировании на незнакомой местности, становится ясно – через пару часов искать придется не вражеские ракеты, а самих разведчиков. «Никак, военные с картами идут? Ну, сейчас дорогу спрашивать будут».
Ограниченность количества дозоров приходится компенсировать темпом движения. Сто квадратных километров для осмотра – это много или мало? Смотря, что искать. Будь это настоящая ракетная батарея, было бы легче: там и техники куча, и дорогу им инженеры разгребают, что твое шоссе, и дизель-генератор тарахтит морозной ночью на всю округу – вполне решаемая задача, короче говоря. А если ракетную батарею нахально изображает один-единственный «Газон» с надувным макетом ракеты, именуемый на армейском жаргоне… Ну, вы и сами догадываетесь, как на армейском жаргоне может называться надувное резиновое изделие цилиндрической формы. Так вот этот самый «Газон» может без зазрения совести забуриться в любую глухомань, куда реальной батарее ни в жизнь ни пролезть, ни разместиться – и вот ищи его, гада…
– Головной дозор, азимут тридцать пять, ориентир – опушка леса! Да правее берите, бараны! – не выдерживает уставного тона Роджер. – Вообще уже не видят ни хрена. Подтянись, шланги!
Ага, «подтянись». Половине лыж уже кирдык пришел. Что за народные умельцы их клепают – крепления уже на втором километре летят. Артель имени дядюшки Поджера, блин. Бедняга Цунь, до поступления в училище знакомый со снегом только по книгам да кино, не упустил случая, и сломал свои лыжи на первом же подходящем косогоре. Теперь тащит их в беремя, не решаясь выкинуть к черту вверенное имущество. Несмотря на строгий запрет, снег жрут все – от пота уже промокли даже толстые ватные куртки. За кружку чая и пять минут привала любой, не задумываясь, отдал бы свой автомат вместе с Родиной в придачу. Одурелыми глазами разведчики таращатся в темень, то и дело принимая за ракету то столб, то водонапорную башню. Им сочувственно подвывают собаки из окрестных деревень.
«Ракету» обнаружили, когда до окончания времени поиска оставалось пятнадцать минут. Вспыхнувшая радость и желание расцеловать заиндевевшее резиновое изделие было смешано с жаждой разорвать его зубами в мелкие клочки, а сторожившему ракету поддатенькому прапорщику – набить морду. Сил, однако, уже не оставалось ни на то, ни на другое. Роджер связался с Центром, передал координаты объекта. Получил указание: устраиваться на дневку.
– Головной дозор, в направлении опоры ЛЭП – вперед! Ходу, ходу, мужики! Собрались, быстро! Пока не рассвело, устроиться должны.
Вообще-то разведчик умеет устраиваться на отдых где угодно. В идеале – если имеется лес: там разведчик – как в своей квартире. Есть из чего соорудить шалаш, из чего развести костер, чего найти на обед. А главное – есть где спрятаться. Неплохо в горах: там есть пещеры, а нет пещер – можно нормально устроиться среди камней, натянув плащ-палатку. Даже в тундре можно устроиться с относительным комфортом, соорудив из фирна эскимосское жилище – «иглу». Но что прикажете делать посреди рязанских полей, на которых нет ни черта, кроме дорог, да линий электропередачи? Таракан на обеденном столе чувствует себя более укрытым.
Рассвет наступал медленно, но неотвратимо. Еще полчаса – и все, облажался сержант Пильников: проедет препод на машине по дороге, наведет бинокль на кучку недобитков посреди поля – привет, ребята, выходи строиться! Черт с ней, с двойкой – насмешками со свету сживет! «Эх, Пильников, ё! Товарищ дорогой! Куда тебе группой командовать – иди вон, в садик, у ребятишек в прятки играть поучись!». Роджер клацнул челюстью, повел биноклем.
– Головной дозор, азимут сорок пять! Ну-ка, резче метнулись – что там темнеет?
Дозор довернул вправо, прибавил шагу.
– Кладбище! – доложили они вскоре, – Осмотреть?
– Осмотреть в темпе! – рыкнул Роджер в микрофон рации и буркнул себе под нос: – А фигли еще остается-то…
Осмотр кладбища принес неожиданную удачу: был обнаружен настоящий склеп! Одному Богу известно, откуда взялся он на обычном сельском погосте – видно, стояло неподалеку имение какого-то уездного барина, нашедшего последний приют среди родных рябин…
Осмотрев склеп, Роджер даже вздохнул от тихого счастья: вместительный, сухой – что еще надо разведчику? Правда, валялись в нем пустые бутылки и консервные банки (надо полагать, местные пейзане выбирались сюда на пикники), так это мелочи, уберем в шесть секунд. А тут вот, недалеко от входа, соорудим аккуратный очажок с дымоходом – через полчаса здесь будет маленький Ташкент…
– Товарищ сержант, – окликнул вдруг его Ауриньш, – вижу машину. Газ-66, номер – 02-60 ВТ, движется по дороге в нашу сторону.
Роджер метнулся по ступенькам вверх, толкнул скрипучую чугунную дверь склепа. Машина была еле видна в морозном тумане, расстояние до нее было не менее километра. Ну и зрение у этого чувака!
– Быстро внутрь! – скомандовал Роджер. – Митрофан катит!
Руководитель учений, старший преподаватель тактико-специальной подготовки полковник Митрофанов объезжал район учений.
Группа горохом ссыпалась в склеп по обледенелым кирпичным ступеням, Роджер закрыл за последним дверь.
– Молоток, Ауриньш, – хлопнул он Маргуса по плечу, – вовремя засек. Не должен был он нас заметить – далеко был. Ничего, сейчас проедет – костерок разведем, пожрем, как люди…
Гул двигателя приблизился и вдруг сбавил тон, звуча на одной ноте – ни приближаясь, ни отдаляясь. Парни замерли. Неужели засек, паразит? Двигатель смолк. Выждав еще немного, Роджер осторожно глянул в щель между дверью и стеной склепа.
– От зараза! – шепотом выдохнул он. – Кажется, он тут тоже решил дневку устроить!
Ну что – логично. Обзор местности отличный, ориентир (кладбище) имеется, дорога – вот она, чего еще искать? Роджер с тихой ненавистью глядел, как полковник со вкусом журчит на обочину мощной струей, как разминается, как наливает водиле чай из термоса, а себе – стопку из фляжки, как закусывает с водилой бутербродами… Нет, ну что за гадство, а? Ну проехал бы хоть пару километров дальше – чего стоило? Нет, встал в полусотне метров и якорь бросил. Все, ребята, теперь черта нам лысого, а не костер и горячий чай – остается сидеть, как мыши у кота под носом, и болтать только шепотом, а лучше – вообще заткнуться.
– Так, парни, – сдавленным шепотом скомандовал Роджер, – ведем себя тихо! Оружие тихо-онько сняли и к стеночке поставили, и не дай бог, кто звякнет. Банки, бутылки с пола – по одной, тихонько – в угол. Садимся на эрдэ (рюкзак десантника), по двое – спинами друг к другу. Жрать – неслышно: банки открывать под куртками, ложками не звякать. Справа по одному, по часу – в наблюдение. Вопросы?
– А покурить можно? – моляще шепнул Колдин.
– Нет! – отрезал Роджер. – День солнечный будет, запросто дым увидит. Потерпишь.
Парни горько вздохнули. Хорошо ему – он некурящий, спортсмен чертов… Чуть позже выяснилось, что неприятности только начинаются. Лежавшие в рюкзаках банки с кашей и тушенкой замерзли так, что вскрыть их удалось с величайшим трудом, а уж отколупнуть ложкой хоть кусочек – вообще не удалось: ложки лишь скользили по твердой и гладкой, словно пластмасса, поверхности. Пришлось совать ледяные банки за пазуху и, обмирая от холода, отогревать их своим теплом, посасывая обломки сухарей и куски сахара – хрустеть Рождер запретил. Через полчаса всех начала колотить мелкая и крупная дрожь – взмокшие тела остывали мгновенно.
– Хорош зубами стучать! – шепотом возмутился Роджер. – На улице слышно!
Легко ему говорить! И рады бы перестать, да не получается – кажется, даже внутренности трясутся. Кирпичные стены быстро покрывались пушистым игольчатым инеем от пара, источаемого трясущимися легкими.
«Да что же это за гадство! – в отчаянии закусил губу Роджер, – Еще час так потрясутся – и все, звездец: воспаление легких пацанам обеспечено. Э-э, да хрен с ним, пусть издевается – не сдохну!» – разозлился он и встал – выбраться наружу, «сдаться» полковнику и попросить разрешения обогреться личному составу.
– Товарищ сержант, – окликнул вдруг его ровный голос Маргуса. – Личный состав может переохладиться.
– Вот спасибо – разъяснил, родимый, – хмыкнул Пильников. – А то я без тебя не знал. Не бойся, не переохладятся…
Он встал, сплюнул.
– Пойду сдаваться. Чего уж там…
И никто из героев-разведчиков не попытался остановить предателя-командира. Никто, кроме морозоустойчивого киборга.
– Зачем? Не надо сдаваться, нам двойку поставят, – рассудительно возразил он.
– А ты что предлагаешь? Чтоб они тут все в сосульки превратились? И рядом с этим дяденькой улеглись? – кивнул он на каменное надгробие.
– Нет, не превратятся. Пожалуйста, сядьте и сидите смирно. И вы тоже, ребята, – оглядел он курсантов. – Сейчас тепло будет.
Ничего еще не понимая, но смутно о чем-то догадываясь, Роджер присел на рюкзак, недоверчиво глядя на Маргуса. Тот прикрыл глаза, сел ровнее.
– Металл может немного искрить – не бойтесь, – проговорил он и замер.
И почти сразу же Пильников почувствовал, как откуда-то изнутри, словно от самого сердца, мягкими волнами поплыло пьянящее тепло. Закололо иголками в согревающихся пальцах. Склеп наполнился терпким запахом сохнущей потной одежды.
– Ой, у меня банка за пазухой горячая стала! – испуганно удивился Витька Семенов.
– И у меня!
– И у меня тоже! – парни оживленно хлюпали носами, потирали руки.
– И шмотки высохли!
– Марик, ты чего сделал?!
Ауриньш открыл глаза.
– Так, пока хватит, – извиняющимся тоном проговорил он, – расход энергии большой.
– Так чего это было, а? – приободрившийся Роджер с волчьим аппетитом наворачивал горячую тушенку.
– Сверхвысокие частоты. Или ультравысокие, их по-разному называют. Во мне есть их генератор. Я подобрал частоту, не вредную для организмов. Ну, вот…
– Это как в физиотерапии, что ли?
– Да, вроде того.
– А батарейки свои ты точно не посадишь? – забеспокоился Колдин. – А то тащи тебя потом на себе…
– Нет, ничего, – прислушался к себе Ауриньш. – По расчетам, должно еще на пять суток хватить.
Так и просидели весь день, временами проваливаясь в тревожный рваный сон. Когда озноб начинал особенно сильно сотрясать парней, Маргус вновь включал на несколько минут свою чудо-печку. Наконец, уже под вечер, он вежливо извинился и сообщил, что запаса энергии ему осталось только на движение и активные действия.
– Ну и ладно! – шепотом зашумели все. – И так ништяк!
И тут, наконец, завелся и укатил «Газон» Митрофанова. Ну, как чувствовал, зараза.
– Так, парни, – голос Роджера вновь обрел командную твердость. – Еще час отдыхаем, и – вперед. За ночь должны допилить до Сельцев, там – стрельбы, и все. Кому надо погадить – за оградой, нефиг на кладбище свинячить.
Но двигаться никому не хотелось. Согревшиеся, сытые парни не чувствовали холода и торопились ухватить последний, самый сладкий часик сна. Вырубились все – включая и самого Роджера, и дежурного наблюдателя. Кроме Маргуса, естественно.
Роджер проснулся через полтора часа – мороз взял свое. Но это уже было не страшно – скоро в движении все согреются. Сержант глянул вверх, на выход из склепа. Яркий лунный свет голубым мечом прорубался сквозь дверную щель и косо падал на чумазое лицо дрыхнувшего наблюдателя. Взбодрить его, что ли? А, фиг с ним, успеется – сержант был настроен весьма благодушно после того, как все сложилось так удачно. Дальше – ерунда: ночной переход, да стрельба, подумаешь. Пойти вот только морду снежком протереть – и полный порядок будет…
Роджер снял шапку (вонявшая засохшим потом бритая голова отчаянно чесалась и тоже просила освежающего чистого снега), набросил на череп капюшон грязновато-белого маскхалата и, вполголоса сетуя на чертову холодрыгу, полез по ступенькам наверх к выходу. С противным скрипом отворил дверь склепа.
– А-а-а!!! – вспорол вдруг ночь хриплый от смертельного ужаса вопль.
Курсанты вскочили, хватаясь, как попало, за оружие. Спросонья кто-то басовито пукнул, никто не обратил на это внимания.
– А-а-а-а! – перепуганный вопль удалялся, заглушаемый быстрым снежным скрипом. Хлопнула неподалеку автомобильная дверца, взревел дизель и скоро стих, удалившись.
– Ну, мудак – испугал! – плюнул Роджер и обернулся к курсантам. – Открываю это я дверь, а он сидит прямо напротив! Штаны снял, устроился, деятель – за оградой места ему мало! Меня увидел – как заорет! Как к своему КАМАЗу брызнет – даже штаны не надел. Фу, аж руки трясутся…
– Вообще, в этом капюшоне вы кого-то напоминаете, товарищ сержант, – деликатно намекнул Маргус. – Да еще когда поднимались, говорили, что замерзли… Наверное, он вас с кем-то спутал.
– Я же говорю – дурак, – согласился Роджер. – Чего бояться? Покойники – не полковники, самый безобидный народ…
Глава 8. Рука Бога
Командир первого взвода лейтенант Невмержицкий был очень похож на белогвардейского подпоручика – уж как ни старались их в советском кино изображать негодяями, а все равно получались они душками и обаяшками. Был он высок, строен, имел щегольские черные усики и кучу спортивных разрядов. А еще был очень порядочен – ну просто неприлично порядочен для нормального советского офицера. Получив очередной беспощадный пистон за разгильдяя-подчиненного, лейтенант принимался с ледяной вежливостью взывать к совести прохвоста. Почему-то в нашей армии вежливость командира воспринимается как слабость и безволие. Прохвост начинал вульгарно наглеть (вполне возможно – не без задней мысли). Ибо наглость не всегда в силах стерпеть даже ангелы (привет из Содома и Гоморры!), а что уж там говорить про простого советского лейтенанта, пусть даже и очень воспитанного? Терпение лейтенанта с громким треском лопалось, и наглец получал по загривку убедительного леща жесткой дланью гимнаста и боксера. После этого прохвост признавал свою неправоту, а лейтенант начинал мучиться раскаянием, искренне чувствуя жгучий стыд и сострадание к оболтусу. А оболтус удовлетворенно почесывал не слишком пострадавший дубленый загривок и доподлинно знал, что теперь ну, пусть не веревки можно вить из командира, но на многие грешки командир сквозь пальцы смотреть будет, на многие. Во всяком случае, из очередного списка увольняемых точно не вычеркнет.
Несмотря на то, что окончил лейтенант в свое время десантный факультет, был он предан спецназу всей душой – как эмигранты порой становятся гораздо большими патриотами новой родины, нежели коренные жители. И вот как хотите, а курсанты его любили – даже самые отпетые разгильдяи. «Почему тебя любят люди и звери, метельщик?» – спросил инквизитор. «Потому, что я люблю их» – ответил Караколь.
А еще Невмержицкий был покладист, как чумацкий воз, и безотказен – даже не как автомат Калашникова, а как штык-нож от этого автомата. А посему ротное начальство беззастенчиво взваливало на него одного все общественные нагрузки – начиная с комсомольской, спортивно-массовой и рационализаторской работами, и кончая стенной печатью. И Невмержицкий безропотно тащил на широкой казацкой спине этот свой крест (а заодно и все чужие), не претендуя на славу Атлантов, и лишь изредка озабоченно потирая щеку ладонью: такая у него была привычка.
Именно так, потирая щеку, он пришел в казарму и уставился затуманенным взором на дневального Рустама Садыкова, скучавшего у тумбочки с телефоном. Рустамджон козырнул и украдкой оглядел себя – чего это он так уставился? На всякий случай поправил ремень.
– Садыков, – Невмержицкий цепко ощупывал дневального взглядом, словно справный хозяин, выбирающий коня на ярмарке, – ты сколько весишь?
Рустамджон вздохнул. Ну что поделать, если не вышел человек ростом? И отличником в школе был, и спортом занимался, и за полсотни километров на велике в аэроклуб мотался – а вот вырасти не получается.
– Нормально вешу, товарищ лейтенант, – с чуть заметной обидчивой ноткой ответил он. – Меня обком комсомола в училище рекомендовал, я к Маргелову в Москву ездил, он разрешил поступать…
– Ну, сколько, Рустам, сколько? – нетерпеливо перебил его лейтенант.
– Э, хороший вес, товарищ лейтенант! Пятьдесят два килограмма. Почти…
– А-атлично! – просиял Невмержицкий. – Еще маленько сбросишь – будешь выступать до сорока восьми!
– Где выступать? – осторожно уточнил Рустамджон.
– По боксу. Соревнования на первенство училища через три недели, – деловито пояснил лейтенант.
– Э-э, нет, я не буду! – замахал руками Садыков. – Я бокс не умею! Кураш – давайте, самбо – туда-сюда, шахматы… А бокс – нет!
– Вот только этого не надо: умею-не умею! – насел Невмержицкий. – От тебя никто умения и не требует. Главное, чтобы команде очки принес, понятно? В твоей весовой категории и не будет никого, не бойся! Появишься на ринге, руку поднимешь, и все – чемпион училища! Звучит? Почетную грамоту дадут – с парашютами, с бээмдэшками – боевыми машинами десанта!
Рустамджон живо представил, как было бы здорово подарить своему школьному учителю физкультуры такую замечательную почетную грамоту: «Чемпион Рязанского воздушно-десантного училища Рустам Садыков» – Эркин Каримович повесил бы ее на почетное место, среди прочих школьных призов, вместе с его фотографией – вся школа смотрела бы! Эх, падок восточный человек на такие вещи, чего уж там…
– Хоп майли, – тряхнул он ушастой круглой головой. – Ладно! Только у меня форма нет, перчатка нет…
– Все найдем, не волнуйся!
– А в увольнение пустите? – смекалистый узбек ухватил птицу удачи Семург и дерзко спешил выдрать побольше перьев из ее хвоста, пока она не улетела.
– Каждый день будете ходить – в баню, париться, – лейтенант расточал щедроты, как Гарун Аль-Рашид.
– А доппаек?
– Решим, решим… – лейтенант сообразил, что от этого хлопкового мафиози пора делать ноги, и поспешил скрыться в канцелярии. Так начало кристаллизоваться ядро сборной команды девятой роты по боксу.
Соревнования на первенство училища по боксу проходили раз в год и по популярности среди курсантов не имели себе равных. В основном, команды рот составлялись из курсантов, заработавших свои спортивные разряды еще на гражданке – встречались среди них и мастера спорта, и даже чемпионы Союзных республик. Однако особенным почетом пользовались так называемые уличные бойцы – обычные парни, совершенно не секущие в технике, но большие любители подраться, побеждающие свирепой волей к победе, вдохновенным яростным напором. Короче, гладиаторы.
Капитаном команды и тренером был назначен Веселый Роджер Пильников, прошлогодний чемпион училища.
– Не боись, Рустик, – ободрил он Садыкова, – я узнавал, таких чипиндосов, как ты, больше ни у кого нет. Считай, одно первое место у нас уже в кармане. Но смотри, чтоб четыре килограмма у меня железно согнал! Можешь вместо столовой и булдыря в сортир лишний раз сбегать.
И трудяга Садыков с крестьянским усердием приступил к борьбе со своим и без того дохленьким весом. Парилка должного эффекта почти не оказывала: Рустамджон в ней практически не потел.
– Ты это что – специально? – сердился Роджер.
– Да это что, жара, что ли? – пренебрежительно отзывался Садыков. – Ты весь день хлопок почапай, когда сорок пять градусов – тогда вспотеешь. А что такое – полчаса? Баловство, понимаешь…
Пильников поскреб череп и изобрел для хитрого узбека специальный тренировочный костюм, вернее, скафандр, состоящий из зимних ватных штанов с курткой в комплекте с прорезиненным костюмом химзащиты. Экипированный таким образом бедный Рустам кое-как ухитрялся прыгать через скакалку, громко хлопая резиновыми бахилами.
– Вай дод! – взмолился он через полчаса. – Хватит! У меня уже калсоны мокрый!
– Ништяк! – возликовал Роджер, вытирая полотенцем его смуглую физиономию. – А то: «не получа-ается!». Все получится! Если еще трескать поменьше будешь, а то сегодня за завтраком аж два куска хлеба смолотил, думаешь, я не видел? Смотри у меня! Десять минут передохни, и дальше – в том же темпе. На вот, изучи пока отдыхаешь, – сунул он ему под нос учебник бокса и отошел к парням, молотящим грушу и ведущим бои с тенью.
– Ничо, Рустик, не дрейфь, – похлопал его по плечу гигант Качанов. – Прорвемся.
Рустам только вздохнул. Хорошо Качанову – у него та же задача: остаться одному в своей весовой категории. Только в отличие от Рустама – в самой тяжелой. И в связи с этим его режим напоминал режим подготовки борца сумо: Качанов жрал, спал и вообще наслаждался жизнью.
Так и прошли три недели. Наступил первый день соревнований. Взглянув на вывешенный протокол, Садыков пришел в отчаяние: кроме него в этой весовой категории был еще один участник!
– Ну ни фига себе, – озабоченно качнул головой Качанов. – Когда этот перец так похудеть успел?
Качал головой он осторожно: перед взвешиванием он выпил трехлитровую банку воды и теперь его нормально мутило. А надо было держаться – весь комитет рядом.
– Ты его знаешь? – слабым голосом спросил Рустамджон.
– Да знаю – хохол с первой роты. Камээс, не боец – зверь. Отмудохает любого, ему пофигу, новичок перед ним, или кто, – успокоил Качанов.
Садыков сел на лавочку и стиснул зубы. Больше всего ему захотелось сейчас удрать куда-нибудь подальше. Но прежде очень хотелось отомстить этим гадам, которые его обманули и предали, выставив на избиение шатающимся от голода и садистских тренировок.
– Не волнуйся, Рустам, ты его победишь, – услышал он рядом голос Ауриньша.
Маргус сел рядом с ним и положил ладонь на его тощее колено.
– Э, тебе хорошо говорить, – горько махнул рукой Рустамджон, – ты не выступаешь…
– Выступаю, – спокойно возразил Маргус. – Невмержицкий договорился с начфизом, тот разрешил – вне конкурса…
– Не боишься?
– Нет… Не знаю. Мне интересно – раньше я только в институте бои проводил, с нашими, – Ауриньш опустил голову.
– А ты откуда знаешь, что я его победю… побежду… э-э, как по-русски правильно? – деликатный Садыков старался отвлечь Ауриньша от грустных мыслей.
– Правильно – «смогу победить», например… Это очень просто, Рустам. Что ты умеешь делать очень хорошо?
– Ну, что… Плов готовить умею, – вздохнул голодный Садыков.
– Плов – хорошо. А еще? Что ты лучше всех умеешь делать?
Рустам задумался. Что может хорошо делать крестьянский парень? Многое: камыш косить, хлопок собирать, баранов резать – всего и не упомнишь. Примерно так он и ответил.
– Когда выйдешь на ринг, вспомни об этом, и ты будешь знать, что ты – Мастер, – от слов Маргуса веяло самым настоящим гипнозом.
И Рустаму вдруг стало легко и покойно. Ну, отлупят, так и что с того? Мало он дрался, что ли? Да и вообще – еще посмотрим, кто кого!
Первый бой боксеров-«мухачей» был одновременно и финальным: в этой весовой категории было всего два участника.
– В красном углу ринга – курсант Чорновил, первая рота! – провозгласил судья.
Болельщики из первой роты восторженно взвыли, приветствуя своего любимца-однополчанина. Судья продолжал, с каждым словом повышая в голосе градус торжественности:
– Кандидат в мастера спорта! Чемпион города Львова! Провел сорок пять боев! В тридцати пяти одержал победу! Из них в двадцати – нокаутом!
– А-а-а! – восторженным ревом аккомпанировали болельщики каждый оглашенный титул.
– В синем углу ринга, – голос судьи враз стал добродушно-снисходительным, – курсант Садыков, девятая рота!
Спецназ дружно заголосил, изо всех сил стараясь поддержать бедолагу Рустика.
– Разряда не имеет, – тем же тоном продолжил судья, – провел десять боев! Все – с тенью! В пяти одержал победу!
Все, кроме девятой роты, с готовностью заржали. Сухой, резкий Чорновил затанцевал в своем углу, рассылая болельщикам воздушные поцелуи. Пижон. И вообще, выглядел он как-то… Ну, не как военный спортсмен. Маечка белоснежная, алые атласные трусы, новенькие боксерки – все по размеру, все свое, собственное. В девятой роте был всего один комплект боксерской формы на всю команду, включая резиновую капу. Из-за этого трусы, в которые впихнули Рустама, напоминали фасон «50 лет советскому футболу», и широкими складками ниспадали на его острые колени, словно шотландская юбка – килт. Майка свисала из-под трусов двумя лопухами. Боксерки на Рустама надевать не стали – в них он наступал себе на носки и падал. Поэтому обут он был в обычные «уставные» синие полукеды. Качанову на тренировках форму не давали, чтоб не разорвал раньше времени. Перчатки были обычные, восьмиунцовки, но на руках Рустама они смотрелись двумя арбузами.