Исшедшие

«И он селится в городах разоренных,

в домах, в которых не живут,

которые обречены на развалины».

(Библия, книга Иова 15:28)

1.

Просматривая поздним вечером на сайте вымирающих городов фотографии Северотожска, Глеб Сиренин почувствовал смесь уныния, обречённости и невыносимой тоски. Медленно прокручивая колёсиком мышки снимки отталкивающих своей безысходностью городских пустошей, он всё отчётливее ощущал, что ему не стоит там появляться. И даже кружка горячего кофе была бессильна подавить в нём тревожные нотки интуиции.

Северотожск сегодня – это полузабытый, полуразвалившийся, стёртый с административных карт городок. Он спрятался от современного технологического мира между сонных сопок, тёмных извилин холодных рек и заплесневелых болот.

А ведь ещё лет тридцать-сорок назад это был один из самых перспективных, молодых советских городов. При Союзе жизнь здесь била ключом. Тут была открыта шахта по добыче каменного угля, построено предприятие оборонной промышленности, здесь находилась воинская часть, а рядом с ней небольшой офицерский городок. По информации сайта зарплата в советском Северотожске была выше среднестатистической, стаж начислялся год за полтора и попасть в северный рай мог отнюдь не каждый желающий.

Но сейчас город выглядел не просто заброшенным. Здесь было нечто другое, словно Северотожск постепенно мутировал, намеренно становился всё более чужим и пугающим. Его ржавые металлические конструкции изгибались и деформировались в самые невероятные формы, а дома с осыпающимися фасадами казалось, превращались в холодные каменные обиталища для тварей из потустороннего мира…

Глеб знал, что редактор журнала «Страж Севера», где он работал уже несколько лет, имел нюх на всякого рода сенсации, а этот городок действительно являлся золотоносным клондайком для сталкеров, уфологов, видеоблогеров и прочей авантюристической братии. Оставленные города всегда обрастают слухами и легендами.

Поездку в эту угрюмую северную пустошь молодой журналист воспринял без особого энтузиазма…

– Погостишь там с недельку, разузнаешь, что по чём, как живётся местным, байки их запишешь, не забудь сделать и ночной репортаж, поброди по закоулкам и нежилым домам. Романтика одним словом, а не командировка, – разглагольствовал Александр Эдуардович, сидя в мягком редакторском кресле и покуривая свою «сталинскую» трубку.

Так как должного эффекта на Сиренина эта возвышенная тирада не произвела, журнальный босс счёл её продолжить в ином тоне:

– Что молчишь? Не на фронт, поди, посылаю. Гонорар за репортаж хороший получишь. Если много будет материала, то в нескольких номерах выйдёт. Вообщем Глеб, раскопай мне такую историю, чтоб до костей читателей пробирала. А сейчас давай, шуруй за билетом в аэропорт, деньги уже перевели на карточку…

2.

Голубой грузовик с белым проржавевшим фургоном, на котором была еле видна поблёкшая надпись «ПРОДУКТЫ» недовольно фыркал, подпрыгивал и угрожающе ревел своим мотором, проезжая по глубоким дождевым лужам и ухабам с жидкой грязью разбитой грунтовой дороги. Иногда на ней всё же попадались участки асфальта, но суровая природа этого края без сожаления разрушала рукотворные творения с невообразимым усердием.

За окном, под свинцовым потолком туч, мелькал редкий осенний лес, болотистые пролески, блеклые сопки и замшелые, покошенные железобетонные опоры с провисшими проводами. Однообразная тоскливая картина не прибавляла настроения.

Глеб достал из кармана своей синей куртки-аляски смартфон. Было без пяти три. Антенки на экране продолжали уменьшаться. Водитель, грузный мужчина лет пятидесяти, представившийся Ивановичем, был рад попутчику и всю дорогу болтал без умолку. Заметив телефон, Иванович предупредил:

– В городе сигнала нет. Так что если прижмёт, рассчитывать придётся на себя.

– Что значит, прижмёт? – поинтересовался Глеб, ощутив необъяснимое беспокойство.

Водитель усмехнулся и сменил тему:

– Край совсем одичал. Жалко смотреть, как вымирает Северотожск. То ж был город моей молодости. Ещё как вчера помню, ходили с Анькой в Дом офицеров на индийское кино. Отец ей запрещал со мной двоечником встречаться, так она через окно убегала. Благо жили они на первом этаже.

– Иванович, а давно вы в Намыр переехали?

– Да, ещё в конце восьмидесятых. Жене хорошую работу предложили в рабочем посёлке. В Намыре есть морской рыбный порт и консервная фабрика. А Северотожск стал угасать после взрыва в шахте. Этот несчастный случай подкосил полгорода. Шахту закрыли, люди стали уезжать. А с распадом СССР расформировали воинскую часть, офицерский городок опустел, оборонное секретное предприятие разобрали и куда-то перевезли.

– А сколько человек там сейчас проживает?

– Несколько десятков.

– Часто в Северотожск ездите?

– Раз в неделю, по понедельникам. Так что тебе сегодня крупно повезло.

– А ещё кто-нибудь в город заглядывает?

– В конце каждого месяца в Северотожск заезжает почта, развозит газеты, пенсии. Иногда летом залётные туристы-экстремалы наведываются. У двоих горожан здесь есть личное авто. Ну и я, вожу продукты и так по мелочи, спички, туалетную бумагу…

На лобовом стекле, одна за другой стали появляться капли дождя. Иванович тихо выругался. Ожили дворники, которые со скрипом и неохотно начали протирать стекло.

Неожиданно фургон обогнала чёрная двадцать первая волга. Казалось, что она только сошла с конвейера Горьковского автозавода. Королева бездорожья блистала новенькими хромированными колпаками, задним бампером и зеркальными обводами вороных крыльев.

Водитель грузового фургона почему-то резко нажал на тормоза. Машина заюлила на скользкой грязной дороге и наконец, остановилась. Красавица-Волга, не сбавляя газа, повернула на повороте и исчезла за ближайшей сопкой.

– Иванович, а говорили – никто не ездит… – произнёс удивлённый журналист.

– Чертовщина… – тихо процедил он сквозь зубы.

Наконец они тронулись с места.

– Кто это? Местный чиновник? Бизнесмен? – спросил Глеб.

– Откуда я знаю? – буркнул водитель в ответ.

Он явно что-то скрывал или не хотел говорить. Однако в Сиренине проснулся журналист.

– Номера у него сзади не было… – сказал Глеб, но помрачневший собеседник молчал.

Некоторое время они ехали молча. Дождь усилился и ленивые дворники уже не справлялись с потоком воды. Наконец водитель пришёл в себя и заговорил:

– В Северотожске уже давно ходит легенда о чёрной волге. Ещё в советское время милиция пыталась её перехватить, но безрезультатно.

Как-то несколько лет назад задержался в Северотожске и выехал оттуда поздним вечером. Еду и вдруг вижу, сзади фары мигают мне. В городе транспорт есть у двоих: джип у Кабана и жигули у Петровича. Я подумал, что это Кабан и сбавил скорость. Машина меня быстро нагнала, но как оказалось, это была старая модель двадцать первой волги. Пристроилась за мной и едет себе. Я на газ и она тоже, так и ехала за мной всю дорогу, а как показались огни Намыра, отстала.

– А кто такой Кабан? – поинтересовался Глеб, предчувствуя, что ответ ему наврядле понравится.

– А-а, – махнул рукой водитель, – тот ещё тип. Как бы местный предприниматель, неофициальный мэр Северотожска, ну а по факту чистый бандюган. Занимается тёмными делишками. Короче, держись от него подальше, а будет нарываться, скажи Петровичу. Он бывший военный, ему сам чёрт не брат, понимаешь?

3.

Машина несколько раз подпрыгнула на молчаливом железнодорожном переезде. Они переехали поржавевшие рельсы железной дороги, которые исчезали в зарослях пожелтевшей травы.

Вдали наконец показались стоящие в ряд серые пятиэтажные муравейники. Слева от дороги приближался четырёхметровый белый бетонный серп и молот. На обшарпанном, растрескавшемся монументе советской эпохи красными жирными буквами была выведена надпись «Welcome to Hell». Выше неё красовалась небрежно нарисованная пентаграмма.

Глеб на минуту задумался, почему все вымирающие поселения покрываются подобными граффити? Это признак упадка или мракобесия? А может это знак того, что Бог уже покинул эти гиблые места?

За символом рабочих и крестьян стоял покосившийся дорожный знак с блеклым названием «Северотожск». Когда они въехали в город, дождь лил как из ведра, словно хотел успеть вымыть его дочиста перед приездом журналиста. Многочисленные ямы на асфальте заставили продуктовый грузовик лихо подскакивать. Иванович пощадил подвеску и сбавил скорость.

На захламленных улицах было пусто. Из транспорта здесь имелись только искорёженные образцы советского автопрома. Дома тёмными глазницами тоскливо посматривали на проезжающую машину. Город явно пережил какую-то драму, но не мог о ней пока рассказать.

Они проехали мимо бывшего хозяйственного магазина, закрытой парикмахерской, разбитой уличной витрины городской аптеки № 2, а затем свернули на главную улицу. На перекрёстке стоял потухший светофор с разбитыми стеклянными глазницами.

– Никитишну попрошу, чтоб она тебя на квартиру на неделю взяла. Ей копейка лишняя не помешает… – сказал водитель и выехал на просторную площадь.

В центре, на постаменте возвышался памятник Ленину с отломанной правой рукой, вокруг него была выложена плитка, заросшая травой. Перед городской площадью стояло двухэтажное кирпичное здание администрации с заколоченными окнами, справа – кинотеатр «Родина» с облезлой штукатуркой и сгнившей провалившейся крышей, а слева находился универсам «Советский», который выглядел также удручающе.

Под обширным металлическим козырьком магазина продуктовую машину ожидало небольшая толпа людей. Иванович развернулся, осторожно подъехал к крытому ржавыми металлическими листами навесу, остановился, бодро выскочил из машины и громко хлопнул дверью.

– А ну налетай, покупай, разбирай!

– Иваныч, а опиум для народа привёз? – просипел из толпы какой-то небритый мужчина в тёмном пальто и кепке.

– А как же без него, конечно…

– А из мясного что? – спросила полная женщина в клетчатом плаще.

– Колбаса копченая, тушёнка, ножки Буша, рыба мороженная…

– Рыба это не мясо!

– А табак привёз?

– Доставлен Петрович, как положено!

Водитель открыл задние двери и заскочил внутрь фургона. Толпа выстроилась в очередь. Через полчаса большинство горожан разошлось с располневшими сумками, и у машины осталось всего несколько человек.

– Никитишна!

– Ась?

– На неделю корреспондента пустишь к себе?

– Отчего ж не пустить, пущу!

Глеб отсчитал несколько сотен рублей и положил их на переднюю пластмассовую панель, затем взял свой плотно набитый камуфлированный рюкзак, открыл дверь и вышел из машины. Перескакивая через лужи и шлёпая по чавкающей грязи Сиренин добрался до навеса.

– Здравствуйте! – поприветствовал он пожилую женщину в платочке в красный горошек, с которой только что разговаривал Иванович – это я журналист.

– Ну добро пожаловать, – радушно ответила Никитична, – А как звать?

– Глеб.

– Хорошее, хлебное имя…

– А из какой газеты будете? – поинтересовался, стоявший за ней старичок в роговых очках.

– Из журнала «Страж Севера», – ответил Глеб и закинул рюкзак за плечи.

– Никогда не слышал, – пробормотал старик.

Из края очереди вышел плотный пожилой мужчина в кожаной чёрной куртке. Он персонально поздоровался с Глебом, поприветствовав его крепким рукопожатием:

– Петрович. С приездом в Северотожск.

– Глеб Сиренин.

– Так зачем приехал-то в такую глухомань?

– Буду у вас записывать старинные сказки, легенды, тосты… – пошутил журналист.

– Значит, ты попал по адресу… – усмехнулся Петрович, – заходи на досуге. Никитишна скажет тебе мой адрес.

– Скажу, скажу, пошли родимый, – позвала женщина Глеба. Она уже затарилась и держала в руке авоську полную продуктов.

– Иванович, до встречи через неделю! – попрощался журналист.

– Лады! – ответил водитель и помахал рукой.

Сиренин по-джентельменски забрал у Никитичны авоську и они под холодным дождём направились в сторону тоскливой боковой улочки.

4.

Улицы быстро наполнялись водой, по дороге уже плавал мусор и Глеб жалел, что не захватил с собой резиновых сапог, как у Никитичны, которая шла прямо по грязи как танк. Холоднющие капли скатывались ему за воротник, ботинки промокли и неприятно чавкали при ходьбе. Глеб про себя стал вспоминать нехорошим словом редактора и всю его затею. Сидит небось сейчас в тёплом кабинете, потягивает свою трубку и посмеивается, вспоминая о нём.

Пожилая женщина всю дорогу причитала то на погоду, то на Иваныча, у которого с каждым рейсом дорожал сахар.

Наконец они дошли до серого панельного трёхэтажного дома с облупившимися оконными рамами и разбитыми стёклами. Но кое-где окна были целы, некоторые из них были забиты досками, а из прорези торчали ржавые жестяные дымящиеся трубы, напоминающие дизельпанковскую вселенную.

На белой табличке, которая висела на углу дома, видимо ещё с советских времен, было написано «ул. Калинина», а снизу белой краской дорисована цифра 11. Около первого подъезда была навалена гора дров из разных обломков мебели.

Сиренин вошёл вслед за Никитичной в разрисованный подъезд со сгнившей входной дверью. Глеб поморщился от кислого затхлого воздуха. Стены лестничных пролётов были окрашены в тёмно-зелёный казарменный цвет. Краска местами облетела, была исписана неприличными выражениями и непонятными знаками. Под ногами захрустела осыпавшаяся штукатурка, когда они поднимались по лестнице на второй этаж. Никитична принялась возиться с навесным замком, на двери болтался на одном гвоздике, покрытый зелёной коррозией бронзовый номерок «25».

Наконец они вошли в прихожую. В помещении было тепло, немного сыровато, пахло нафталином и кошачьими отходами. Пожилая женщина зажгла толстую свечу, стоящую в стеклянном стакане на трюмо.

– А что света нет у вас? – поинтересовался Глеб, снимая с плеч тяжёлый рюкзак.

– Да нету милок. Мы тут как до революции живём, – засмеялась Никитична.

– Но я видел линии электропередач вдоль дороги.

– Электричество отключили ещё в девяностых… Давай-давай сюда свои ботиночки, я их на буржуйку поставлю, в момент высохнут. Да и сам располагайся.

Как только Никитична унесла мокрые ботинки журналиста, из кухни показалась белая голова кошки, которая с любопытством смотрела на гостя.

– Привет, – слегка махнул ей рукой Глеб.

– Это Мурка. Иваныч несколько лет назад привёз котёнка с Намыра. Чтобы скучно старухе не было. Проходи-проходи в зал голубчик.

Квартира Никитичны была обставлена в стиле 1980-х годов. Дряхлый раскладной диван, пыльная винтажная стенка с мутными стеклянными дверцами, чёрно-белый телевизор на ножках в углу, комод и пара кресел. Обои на стенах выцвели и местами отклеились, на потолке висела бесполезная пятирожковая люстра, а на полу лежал плешивый палас.

Центральное окно в зале было наполовину забито досками, возле него стояла железная прямоугольная печка, боковины которой были обложены красным кирпичом. На ней стоял эмалированный голубой чайник. Возле буржуйки возвышалась куча деревянного хлама. Хозяйка присела возле печки и принялась закидывать в её прожорливую пасть деревяшки.

– А сколько в этом доме с вами проживают людей? – спросил Глеб.

– Только я и мой сосед с третьего этажа – Степан Степанович. Прихворал он малость, простудился. Сейчас пойду, позову его к чаю.

Сиренин расстегнул кармашек рюкзака, порыскал в нём рукой, достал несколько пакетиков антигриппина и протянул их Никитичне.

– Вот ему лекарство, только надо кипятком залить и горячим выпить.

– Спасибо, Глебушка. А ты иди, располагайся пока вон в той комнате.

5.

В Северотожске быстро смеркалось. За окном по подоконнику всё ещё барабанил ледяной дождь, но внутри было тепло от весело потрескивающей буржуйки. Они втроем пили уже по третьей кружке чая. Степан Степанович, пенсионер с ленинской залысиной был ещё тем весельчаком. Он весь вечер травил анекдоты, не забывая добавлять в свою кружку с чаем вино из бутылки для сугрева организма, как он выражался.

– Идёт Штирлиц по Берлину. Город весь окутан дымом от пожаров. «Опять забыл выключить утюг» – с досадой подумал Штирлиц.

– Аха-ха-ха-ха-ха…

Степан Степанович был настоящей энциклопедией советских анекдотов про советского разведчика Исаева, Брежнева, Чапаева, Шурика и прочих. Однако Глеб уже вдоволь их наслушался и решил сменить тему.

– Степанович, поведайте о ваших городских легендах, о черной волге… Говорят, много странного происходит в Северотожске.

Смех затих и в комнате наступила неловкая тишина. Пенсионер закряхтел и долил в кружку вина «Октябрьского».

– Расскажи ему Стёпа про шахту – предложила Никитична, поглаживая рукой мурлыкающую кошку, уютно пристроившуюся на коленях хозяйки.

Сиренин не торопил. И не потому что это был вопрос журналистской этики, просто рыбка могла сорваться с крючка у нетерпеливого рыбака. А наклёвывалось что-то интересное. Глеб достал и включил диктофон. Пенсионер осушил до дна свою кружку, потёр лысину и начал свой рассказ:

– Мой отец начал работать на шахте с начала её открытия в 1957 году. В конце шестидесятых глубина шахты достигла свыше шестисот метров. Тогда всё и началось. Однажды шахтёры наткнулись на сеть тоннелей древнего рудника. Ходили истории, что в старых приисках есть золото, о том, что там внизу был целый подземный город, а кто-то даже видел и самих подземных жителей. Много шахтёров тогда в шахте попропадало.

Вообщем руководство приказало перегородить вход в эти тоннели и запретило настрого горнорабочим приближаться к ним. Но именно тогда впервые в городе стали происходить странные вещи, в том числе стала появляться и таинственная волга.

Отец как коммунист-ударник, не верил всем этим побасенкам да посмеивался с их рассказчиков. А однажды сам что-то увидел и ходил мрачнее тучи, но так никому и не рассказал об этом. Только мне обронил как-то: «Не в хорошем месте построили мы город, не в хорошем…».

Я, как и отец, тоже устроился работать на угольнодобывающем производстве, только уже конторским служащим, в плановом отделе. В конце восьмидесятых шахту 40 лет Октября признали нерентабельной, зарплаты горнякам порезали. А наш покойный директор Шмах всё гнал планы, заставлял рабочих пахать за копейки. Поговаривали, что дочкам своим в столице по квартире купил, ну да суть не в этом.

Однажды, к концу рабочего зимнего дня, подъехала к нашей конторе чёрная волга. Мы с окон все видели эту машину. Из неё вышел какой-то тип одетый не по сезону, в лёгоньком осеннем пальто и шляпе. Он зашёл в здание и сразу же направился прямиком к директору. Мы зашушукались между собой, мол, наконец-то начальником-крохобором органы заинтересовались…

Визитёр представился секретарше Зое и заявил, что должен переговорить с директором по срочному вопросу, который не терпит отлагательств. Зойка нам потом рассказывала, что вначале всё было тихо, затем из-за двери послышался громкий смех директора, а вскоре и его возмущённые крики. Что потребовал посетитель никто не знает. Известно лишь, что его просьбу директор отклонил, а когда на следующий день Шмах лично решил проинспектировать шахту, а спускался он туда очень редко, случился взрыв…

– Ну а в журнале регистрации посетителей было записано его имя, фамилия, должность? – поинтересовался Глеб.

– Милиция потом всех нас опрашивала, особенно секретаршу. Интересовались и журналом, но записи в нём не оказалось. Зойка оправдывалась, что незнакомец мол её загипнотизировал. Ей влепили тогда строгий выговор за отсутствие данных о посетителе.

– А она сейчас в городе?

– Нет, давно уехала. А через несколько месяцев после несчастного случая шахту и вовсе закрыли.

Когда пенсионер закончил говорить, все почувствовали, что атмосфера в комнате изменилась. Кошка больше не мурлыкала, буржуйка не потрескивала, за окном ветер с завыванием гремел ржавыми кровельными листами.

– Ой, Степанович, расскажи нам лучше анехдоты, – первая нарушила тишину хозяйка.

– Пойду я наверное к себе, Марья Никитишна. Устал маленько, – прокряхтел Степанович, встал с кресла, взял с комода свечку и откланялся.

Сидя на кровати в своей маленькой холодной комнатке, Глеб недоумённо смотрел на диктофон. Прибор мигал красным огоньком и требовал подзарядки. Батареи смартфона также были на исходе. Как же быстро разряжается здесь электроника! Как будто их энергию что-то жадно высасывало. Благо он взял с собой блокнот с ручкой. Завтра он пощёлкает камерой местные пейзажи, а сейчас надо ложиться спать. Сиренин как в старину задул свечу, стоящую на тумбочке и в одежде лёг под пахнущее сыростью одеяло.

6.

Утро было солнечное и слегка морозное. Глеб почувствовал, что с души как будто упал невидимый груз и вчерашние мрачные впечатления развеялись. Не зря его бабушка говорила, что вся нечисть утром ложится спать и перестаёт терзать людей.

Сиренин, словно заново родившись, принёс охапку дров в квартиру, разогрел буржуйку, сбегал к механической водокачке и набрал два ведра воды. Затем выпил кружку чая, съел два бутерброда с колбасой и вылетел на улицу с фотоаппаратом.

Пожелтевшая листва вмёрзла в грязь и тонкий ледок звонко хрустел под ногами. Город уже не выглядел таким мрачным. Журналист вышел на широкую главную улицу, по которой стелилась лёгкая дымка. Многочисленные вывески выглядели уже без того жуткого постапокалептического привкуса, как вчера. Даже одиноко стоящий светофор переливался осколками трёхцветья. Фотоаппарат защёлкал, снимая улицу с разных ракурсов.

Щёлк, щелк, щёлк, щёлк, щёлк, щёлк, щёлк, …

Недалеко от Глеба находилось старое фотоателье. Он вошёл внутрь, под ботинками заскрипело разбитое стекло. На розовых стенах были развешаны выцветшие и пожелтевшие плакаты звёзд эстрады и кино восьмидесятых. В маленьком вестибюльчике со вспучившимся паркетом находился трухлявый диванчик для посетителей. Перед ним стоял журнальный столик со вздувшимися лаковыми пятнами. В углу лежала поржавевшая стойка-вешалка. В центре находилась обитая чёрным потускневшим дерматином дверь в помещение фотографа. Она была раскрыта, но за ней была темнота. Как только Сиренин взглянул в неё, на него сразу же нахлынуло какое-то жуткое и неприятное чувство чьего-то присутствия. Чувство самосохранения пересилило журналистское любопытство и Глеб решил не испытывать судьбу. Он сделал пару снимков вестибюля и направился к выходу. Даже спиной, он чувствовал на себе чей-то взгляд…

Когда он приоткрыл стеклянную дверь, уличный шум машин и городской суеты застал Сиренина врасплох. По тротуару ходили люди, по дороге фыркая, проехала хлебовозка, навстречу ей промчался жёлтый москвич комби и вдруг, завизжав тормозами, остановился у светофора, который засиял красным глазом.

– Вы что-то хотели? – пробасил чей-то голос за спиной.

Журналист вздрогнул и медленно повернулся. На него смотрел бородач в толстом сером свитере.

– Ого, хороший аппарат, – кивнул он на фотик, висящий на груди – импортный?

В ярко-розовом вестибюле в этот момент на диване сидела молодая пара. Они держали в руках какие-то журналы и были одеты немного старомодно. Услышав последнее слово они тоже уставились на фотоаппарат Глеба.

Сиренин ничего не ответил и закрыл за собою дверь. Рядом находился галантерейный магазин. Он вошёл в его прохладный торговый зал и ощутил смешанный запах хлопчатобумажной ткани, лака и женских духов. У прилавка толпились покупательницы и о чём-то негромко переговаривались между собой. Взглянув направо, он заметил у витрины с мужскими одеколонами, кремами и бритвами типа в чёрном. Тот стоял неподвижно и сверлил Глеба колючим взглядом.

– Что ты тут делаешь? – зло прошипел он.

У Глеба пробежали мурашки по коже. Он попятился к входной двери и выскочил на улицу. Но с улицей было тоже что-то не в порядке. Через секунду журналист сообразил, что с ней не так. Здесь уже стояла мёртвая тишина… Улица была абсолютна пуста, и разбитый светофор тоже не работал.

Растерянный и дезориентированный, Глеб опять зашёл в галантерею. Затхлый запах отсыревшего дерева сразу же ударил в нос, а под ногами заскрипели цементные крошки. Пустой грязный прилавок, покосившиеся полки у стены, вместо люстр на потолке торчали провода. Всё кануло в лету и не выдержало испытание временем, кроме неприятного незнакомца, который стоял на том же месте и ухмылялся, глядя на журналиста.

Сиренин бросился бежать оттуда со всех ног. Только у светофора он остановился, отдышался и быстро зашагал к дому Никитичны.

7.

После обеда Глеб направился к соседним пятиэтажкам, взобрался на крышу одной из них и сделал несколько панорамных снимков города. Больше ничего необычного он не заметил.