Кавалергарды 1805. Холодное солнце Аустерлица. История России

Дуэль

— Здесь неплохое место, Альбрехт, согласитесь, — спокойно приговаривал Шемницкий, — Луна светит получше любого фонаря. Не надо будет огонь зажигать.

Гусар расхаживал по утоптанной траве, словно часто посещал это местечко. Не было заметно, что он хоть немного опасался нежелательного исхода поединка, словно считал себя заговорённым.

— Да, поляна, вполне славная. Нам подходит, — нарочито спокойно ответил кавалергард, осмотревшись вокруг, — мы не дадим промаха.

Небо и вправду было совершенно безоблачным, луна, сияя желтоватым диском, высоко висела над ними. А её серебрянный свет отлично освещал всё вокруг, правда, порождал и длинные, глубокие чёрные тени, тянувшиеся, словно жадные руки, от деревьев, стоявших рядом. Заросли орешника же, выглядели просто угольными, а их листья- сверкали серебром. Вид получался более таинственный, чем пугающий.

— Ещё двое станут секундантами. Они и зарядят две пары пистолетов. Вы не против? — спросил Шемницкий.

— Нас вполне устроят и эти правила, — согласился Альбрехт.

Гусар кивнул. Дуэлянты стояли у деревьев, ну а секунданты разместились на пеньке, быстро заряжая две пары отличных пистолетов.

— Не беспокойтесь, господа. Эти пистолеты литтихские, прекрасной работы, осечек не дают, — заверил Ридер.

— Приятно слышать, — отметил Алексей.

Видел, как спокоен Альбрехт, и юнкер старался брать пример с товарища. Не желал в эти минуты показывать слабость перед лейб-гусарами, а особенно, перед самим собой. Правда, Бурлин услышал поспешный шёпот другого гусара:

— Это против правил, господа… Парная дуэль? Не слыхивал о подобном!

— Ничего, обойдётся… Кобрин, отмерьте шагами…

И гусар, кивнув, принялся вышагивать. Через десять шагов воткнул саблю в землю, а еще через пятнадцать-вторую. Такое незатейливое действо не отняло много времени. Тут подошли секунданты, с открытыми коробками, давая выбрать пистолеты.

— Этот, пожалуй, подойдёт! — заметил Альбрехт.

— Ну, а это, мне… — добавил Бурлин.

Оба встали с одной стороны поля, держа пистолеты в правых руках, так что вороненые дула глядели вверх. Напротив встали Ридер и Шемницкий. Их малиновые мундиры казались чёрными в лунном свете.

Вперёд вышел один из секундантов, взявший на себя обязанности распорядителя, и громко заговорил:

— Господа, по моей команде сможете сходится. Стрелять можете по желанию. Остановиться обязаны о пятнадцати шагах, где воткнуты сабли. Не желаете ли примириться?

Собственно эти слова были пустой формальностью. Никто даже не соизволил ответить.

— Ладно… — громко продолжил Кобрин, — Сходитесь, господа!

Бурлин шёл спокойно, правда, побаивался споткнуться, и показаться смешным. Надеялся, что и ноги его не дрожат, или, это не заметно другим. Впрочем, он был взволнован, и сердце билось просто бешенно.

Напротив него шёл противник, Ридер, всё так же держал пистолет стволом вверх. Сейчас Алексей припоминал все уроки гувернёра Вердье, и с немалой благодарностью. Тот, утверждал, что всегда следует стрелять первым:

«Алексис, пойми… Человек всегда боится… Этим ты сразу лишишь противника покоя. Промажешь-хорошо, но и тот будет взволнован, и почти наверняка не попадёт. Руки будут трястись… Это тоже шахматы, как и любая схватка. И, надо думать, что делаешь..»

Тут Бурлин остановился, встал в стойку, боком, выставив правую ногу вперёд, для остойчивости, и, стал прицеливаться. Ридер не останавливался. Его ментик, малинового цвета, казался чёрным, словно вороново крыло, и блестящим в лунном свете. Чуть развевался на ветру. Но, раздумывать времени не было, как и предаватся сомнениям, и, разом взведя курок, Бурлин выстрелил. Громыхнуло, белый дым поднялся, блестел, словно сотканный из фольги. Юнкер, глянул на противника, тот ощупывал рукав ментика. Алексей встал боком у сабли, прикрыв грудь пистолетом. А Ридер, и верно, замешкался. Чуть не уронил пистолет, но затем прицелился и сделал выстрел. Пуля просвистела где-то рядом, Бурлин, не обратил на это особого внимания.

Ну, их товарищи сошлись к самому барьеру. Первым выстрелил Шемницкий, сбив шляпу с Альбрехта. Тот же, немного подумав, разрядил свой пистолет, пальнув в воздух.

— Не иначе, Альбрехт, вы хотели попасть в Луну? — пошутил гусар.

— Отчего же? Я стрелял в вас, Шемницкий. Мне вдруг показалось, что вы просто парите в облаках…

— Как поэтично, — усмехнулся лейб-гусар.

— Господа! Вы считаете, что дуэль окончена? — вмешался распорядитель.

— Если, господа Шемницкий и Ридер не против? — ответил Бурлин, — как будет угодно господам гусарам.

— Нет, нам вполне достаточно. Я, лично, очень рад знакомству с кавалергардами!

Шемницкий подошёл ближе, и, сняв перчатку правой рки, протянул руку Альбрехту. Тот, не медля, пожал руку новому товарищу.

— Бурлин отлично бьет с двадцати шагов. Запомни, Евгений, — проговорил Ридер, со смехом показывая товарищу дыру от пули в рукаве ментика.

Алексей был немного смущен происшедшим. Ну так, самую малость. Вот, случайно испортил новый праздничный мундир нового товарища. Правда, этот человек убил бы его без сомнений и переживаний, но, ментик и вправду был красивым, отлично пошитым, английского сукна.

— Тем более, господа… Отличный повод выпить. Кстати, предлагаю отметить наше знакомство! — предложил Шемницкий.

— До «Красного кабачка» далековато будет, Шемницкий, — заметил Альбрехт, — не успеем обернуться.

— Есть трактир и поближе. С неплохим вином, — ответил гусар, убирая пистолеты.

Главный зачинщик в задумчивости поглядел на коробки с разряженным, ещё остро пахнущим горелым порохом оружием, и громко произнёс:

— Кобрин, сделайте милость, будьте любезны, крикните моего денщика, пусть заберёт пистолеты.

— Сейчас.

Как заметил Бурлин, среди лейб-гусар своего звания, Шемницкий обладал немалым авторитетом, и без стеснения этим пользовался. Скромность и стеснительность, понятно, сильно обошли его стороной.

— Ну что, господа? Продолжим вечер? — спросил с ухмылкой Шемницкий.

— Отчего же и нет? — спокойно ответил Альбрехт.

Сказать честно, Бурлину не больно нравилось всё это, да не годилось отступать перед гусарами. Тем более, уже чувствовал, что ничем хорошим этот вечер не закончится.

Новый день

Кто утверждал, что утро может быть добрым? Это совершенно неумная мысль переучившегося философа. На самом деле, пробуждение от мира снов всегда жестоко. На место сладких грёз вступает жестокая реальность. Звук сигнального рожка просто отчаянно резал уши, и, несчастный Бурлин сел на край постели и в полном изнеможении и схватился за голову. Надо было вставать, а перед глазами были такие волшебные сны…

— Вот, барин, рассолу испейте. Очень, знаете ли, помогает. От лучших огурчиков, только новый бочонок открыли…

— Спасибо, Фёдор.. И, умываться. Мундир готовь! Сужба, братец…

Большая глиняная кружка оказалась в руке уставшего после вчерашнего вечера юнкера. Он осторожно сделал один глоток, затем ещё, и выпил всё до дна. Отличный рассол, с смородиновым листом, с хреном, вкус показался просто необыкновенным. Даже закрыл глаза от наслаждения. Да только не было времени нежиться, и Алексей мигом содрал с себя несвежую рубашку, прилипавшую к телу. А тут, денщик принес таз и кувшин с водой, юноша принялся за мытьё. Поплескался малость, сразу усталость как рукой сняло. А тут и заботливый Фёдор полотенцем спину растёр, так всё и прошло.

— Кофе, барин? — спросил о важном денщик.

— Да, давай сразу пару чашек. И, я на службу

— Поели бы… А то целый день на плацу, да на Манеж потом, я от вахмистра Матюшина слышал…

— Ладно, неси… — проявил милость Бурлин.

Нет, есть теперь захотелось страшно. Да признаться, что Фёдор опять прав оказался, воздержание было свыше сил юноши. Просто, он промолчал, да взялся за серебряную вилку и нож.

Еда была немудрящая, но сытная. Вареная говядина с хлебом, и чуточку горчицы, для пробуждения аппетита. Съел юноша всё, оставив тарелку чистой. И вправду, полегчало, и сил прибавилось. Юнкер помыл руки, и взялся снаряжаться. Теперь опять, колет, да рейтузы на пуговках, с короткими сапогами. Не на бал, на службу ведь собирался. А Фёдор расчесал, да припудрил ему голову. Не нравилось ему это, но приходилось терпеть.

— Шпагу неси, — напомнил Бурлин, — чего замер?

— Сейчас, барин… Да вот ещё… Когда вы из залы ушли, с гусарами, важные барыни вас искали. Не самолично, а слуги их. Вот, Прохор передал от княгини Глинской, и Иван, от княжны Друбецкой письма. Очень вежливые люди, точно…

— Чего молчал? — и Бурлин строго посмотрел на денщика, — я же тебе всегда говорил, что бы, ты с главного начинал, Фёдор.

— Да княжна Друбецкая сильно волновалась. Самолично приходила к вашему экипажу, грозилась… В общем… Запамятовал я, переволновался.

Денщик сложил руки перед собой, что делал всегда, как волновался. И не хотел расстроить барина.

— Ты, Федька, как лицо подлого сословия, волноваться не должен. Просто испугался, значит, так и скажи, — жестко проговорил Бурлин.

— А то… Барыня, она строгая такая… Ну та, что помоложе. Я и помалкивал. Ну, слушал, значит… Соглашался, не возражал.

— Молодец, Фёдор. Сегодня отпишу письмо, отвезёшь княжне Друбецкой.

— А Прохор потом говорил, на словах, что в воскресенье, княгиня Глинская ожидает вас в своём салоне.

Тут Бурлин, сдвинул брови, вроде как осердясь. Ну, у папеньки в имении насмотрелся, как строгость на себя наводить.. Хотя, конечно, приятно, когда тее внимание дамы оказывают. Сделав паузу, уже спокойно проговорил:

— И ей напишу, не сомневайся.

Бурлин ещё раз поглядел на письма, в почти одинаковых коричневых конвертах, запечатанные сургучными печатями. Всё было в целости и сохранности, и не придерёшься. Всё одно, строго поглядел на денщика, дабы не возомнил о себе лишнего.

Сел за стол, и сочинил два послания. Одно для Глинской, другое- для Друбецкой. Даже стал доволен своими трудами,

— Ну чего, Фёдор! Я на службу, а ты, отбываешь по почтовой надобности. Не потеряй письма только.

— Понял, барин. А кому какое?

— Это, для княжны Друбецкой, а это- для княгини Глинской. Смотри, не перепутай!

Сказал это Бурлин, и строго помахал пальцем перед носом денщика. Сделал всё, как Бурлин-старший, и, успокоенный, вышел из квартиры. Его ожидал верный и послушный, уже оседланный, Уголёк, и царская служба.

Почтальон судьбы

А денщик Фёдор в задумчивости потёр свой подбородок, тяжело вздохнул, и сам принялся за бритьё. Воспользовался, без всякого спроса, фарфоровым тазиком и господской бритвой. Ведь, барин посылал в богатые дома, а не сам он вызвался на такую службу. Должен е был соответствовать, и потому запросто избавился от ненужных сомнений. Спокойно намылил себе щёки и подбородок, и уселся перед зеркалом, что бы насладиться процедурой. Лезвие скользило по его коже, словно коньки зимой по ледяной глади. И, после некоторых трудов, стал выглядеть, вполне себе авантажно, как любил говорить его новый приятель Сидор, денщик юнкера Альбрехта.

Надел мундир, пусть и не белый, а серый, положенный нестроевому кавалергардского полка. Приготовил бричку, да неспешно покатил себе по дороге. Народ ничего, не удивлялся, не обращал на него особого внимания. Дескать едет себе денщик, значит, так ему и надобно. Немало тут по делам слуг по дорогам ходило, кто по делу, а кто и так, с пустыми руками шлёндрал. У одного такого Фёдор и спросил:

— Слышь, добрый человек, ты, вот, не знаешь, где дом князей Друбецких?

— Так в Санкт-Петербурге, служивый. А здесь, обитает только княжна Наталья Петровна Друбецкая, поскольку служит самой императрице Елизавете Алексеевне.

— Спасибо.

Хлопнул вожжами денщик, послал вперёд своего каурого. Конек упрямо тряхнул хвостом, словно Сивка -Бурка из сказки, и, сделал милость, довез до забора. Ну как забор- цельный крашеный резной палисад. Фёдор слез с повозки, постучал в калитку. Быстро подошёл дворник, трезвый, да представительный детина, при синем кафтане, черных шароварах, в переднике да в картузе с козырьком.

— Письмо барыне Друбецкой, от Алексея Михайловича Бурлина, моего барина.

— Сейчас, — пробурчал, словно мишка на цепи дворник, — дворецкого позову. Доложить надобно, Барыня строгая, приказывала, писем всяких от господ офицеров не принимать.

— Так уж приехал я? Домой, что ли, отправляться?

— Пойду, спрошу. А то, вдруг осерчает Наталья Петровна. Мне, вот, винной порции из-за тебя лишаться, совсем не резон.

— Жду…

Фёдор, от скуки да для пущей солидности достал свою трубочку, сноровисто набил махоркой, да закурил. И время быстрее пошло. Но тут дверь в доме шумно растворилась, и с лестницы сбежала сама барыня, а за ней поспешал дворецкий, судя по яркой ливрее.

— Да куда вы сама барышня, я и сам бы… — бубнил дворецкий, — не дело… А то батюшка ваш осерчает…

— Молчи Степан, а тот ведь я осерчаю… — был дан резкий ответ.

Фёдор-то от греха, трубку убрал сразу, На калитку положил. Не испугался, понятно, а так, на всякий случай. Решил что лучше…

— А, ты, Фёдор, — проговорила барышня.

Узнала она его сразу. Видно было, девица прямо, что сама не своя. Бледная, да чернющие тени под глазами. Выглядела так, что право слово, краше в гроб кладут. Руки тряслись у сердешной, да она, чтобы посланец не увидел, за спину быстренько их так убрала.

— Чего там? — строго сказала, почти закричала, — убит?… Отвечай!

Говорила она и хотя очень резко, но, с трудом сдерживалась, а губки алые, нежные, аж прикусила, ожидая ответа денщика. Глаза, карие, широко открылись…

— Нет, барышня, Христос, как видно, барина моего сохранил. Всё хорошо, обошлось. А он, письмо мне поручил вам передать. Вы, вот, не гневитесь только…

И, Фёдор с поклоном (небось спина не переломится), протянул коричневый конверт. Собственно, в сумке два было, что барин сегодня отдал ему. А вот адресат, подписан не был. Но, денщик был в себе уверен, и знал, что не мог ошибится.

— Давай сюда, — быстро скаала барышня и протянула руку.

И княжна нетерпеливо сломала печать, развернула послание, и стала читать. И не поверил бы Фёдор, если бы не видел сам, как сразу изменилось лицо барышни. Её лицо порозовело, тени под глаами пропали, словно их салфеткой стёрли. Друбецкая повернулась к дворецкому, тот мигом подбежал, подобострастно поклонился, ожидая слов хозяйки.

— Степан, дай денщику рубль, и покорми в людской. Повозку во двор загоните.

— Сейчас, барыня, — проговорил дворецкий.

Извлёк он из своего кармана потёртую серебряную монету, и вложил в руку Фёдора. Деньги были, для него, куда как немалые. Денщик упрятал подарок в свою кожаную сумку. Княжна, держа письмо в руке, мигом поднялась по лестнице и исчезла в доме. А дворецкий молчаливо ожидал, пока Фёдор пойдёт за ним. Нетерпеливо только спросил, потом:

— Ну что? Так и будешь стоять?

***

Фёдор оглянулся, опять поглядел на ладный домик княжны. Ощупал конверт с посланием для Глинской, в кожаной сумке. Потрогал с сомнением, ощутил крепкими пальцами жесткую да шершавую плотную бумагу, печать барина. Подумал всё же, чего вот Алексей Михайлович не подписал послания? Прямо в волнение его ввёл, в сомнения. А он чего? Как скажут, так ведь и делает, со всем возможным прилежанием. Правду сказать, хорошо, что покормили его здесь, честь по чести. Щи знатные, с говядинкой, да каша пшённая, хорошая и кисель ягодный. Теперь, аж на целый день сил набрался, и сидел в повозке он уверенно.

А его лошадь каурая ехала спокойно, помахивала себе хвостиком, а Фёдор, и не подгонял особенно, жалел скотинку. А та, чувствовала отношение, не озоровала. Так и докатили до дома княгини Глинской.

Ничего особенного, скажем так, Фёдор и не прочувствовал. Усадьба как усадьба, невеликая размером. Всё же, дом-то был не княжеский, а царев, данный на время. Всем, состоящим при свите императора и императрицы, от Ведомства Дворцовых имуществ, давали такие усадьбы, на время. Набрался ума тут Фёдор, научился разбираться во всех этих тонкостях, насмотрелся уже всякого.

Подкатил к забору, сделал важное лицо, что бы прислугу взбодрить, да постучался кнутовищем в калитку.

— Чего тебе? — спросил привратник.

— Важное послание от хозяина моего, Бурлина Алексея Михайловича. Вот, письмо для барыни, самой Елизаветы Ивановны.

— Ну давай, я передам.

Мужик что сказать, был видный, да основательный. Доверие, внушал, слов нет. Спорить с ним не хотелось.

— Барыне не доложишь? — всё же решился Фёдор.

— Да не боись. Как тебя кличут хоть? — отвечал человек барыни.

— Так денщик, Фёдор Иванович Алексеев.

— Всё, я и передам. Привратник я, Евграф Кузьмич. Ладно, пора мне, тороплюсь.

Фёдор поправил свою фуражирку, и, подумав, сел в хозяйскую повозку, устроился там поудобнее.

— Но, поехали! — взбодрил нестроевой свою ладную лошадку.

Та, враз, резко потянула, скорее рванула с места, едва не сбросив чуть ошалевшего седока. Фёдор уж собрался вытянуть каурую плетью по хребтине, да раздумал. И то, животина ведь, жалко… И лошадёнке тоже это место не понравилось, да и ему, если по-честному, то тоже. Неуютненько было здесь, тревожно.

Вздохнул, как -то не понял он этих барынь. Вот, одна прямо убивалась, а другой так, словно всё равно ей было, и выйти не соизволила.

Ну, а Фёдор, ведь сделал, всё, как приказал барин. Это он помнил чётко. Значит, так сама княгиня Глинская решила, и не его, денщицкое дело, обсуждать решение благородной особы. Убедил себя Фёдор в таких своих мыслях, на том и успокоился. И ехал уже спокойно, правда, сожалея, что здесь его не покормили.

Обед у Куролесовых. Полковник Костецкий

— Пожалуйте к столу, Михаил Аркадьевич! Всё уже и готово! — умильным, просто сахарным тоном произнесла Зоя Павловна.

— Очень рад. Весьма мило в вашей квартире, добрейший Григорий Ильич, — ответил офицер.

— Да, знаете ли, служба, по части Горного ведомства. А так бы и в нашей деревеньке проживали, в Тверской губернии. Красиво очень, лес, и пруд имеется.

— И у меня, в Псковской губернии, под Гдовым две деревни. Да часто бывать не могу, служба. А теперь, в такие времена, боюсь и отпуска не добьюсь, если только будущим летом.

— Отчего так, Михаил Аркадьевич? — снова спросила Зоя Павловна.

— Не доводят до нас. А обязанности шефа полка, накадывают на меня немалые обязанности, — отметил Костецкий, часто поглядывая на молчащую Анну, — знаете, большие сложности с доставкой продовольствия. Всё время приходится напоминать местным помещикам о их обязанностях, по раскладке. Норовят зерно до зимы придерживать. когда цена выше. Бывает, что и самому князю Багратиону вмешиваться приходиться, стыдить землевладельцев.

— Ну, пойдёмте в столовую, там всё готово! — тоном радушного хозяина напомнил господин Куролесов.

— Конечно!

И полковник встал сам, протянул руку, помогая подняться Анне Григорьевне. Почувствовал, что пальцы её холоднее льда, и глаз на него так и не поднимает. Впрочем, Костецкий был рад такому повороту событий. Невеста, была, на диво хороша собой. И, пусть приданого за ней много не давали, а всё одно, была бы она единственной наследницей имения. Да и Григорий Ильич Куролесов, как знал Костецкий, был на виду у самого графа Румянцева, начальника Горного Ведомства, и, в чине статского советника, а там, и до чина действительного тайного советника было совсем немного.

— Пойдёмте, Анна Григорьевна. Проводите меня, — добавил полковник.

— Да, конечно, — еле разомкнула уста девушка, с трудом ответила видному кавалеру.

А выглядел полковник весьма импозантно, как всё же подметила Анна Григорьевна. Орден белел в его петлице, оттеняя красный ворот военного сюртука. Живописная седина белела на висках, густые волосы спадали на самые брови Михаила Аркадьевича, добавляя образу нечто львиное, так и дышащее отвагой.

Но вот, семья Куролесовых и их гость расселись за обеденным столом. Прислуживал престарелый уже Ефим Ильич, доливая вино в опустевшие бокалы, и разносил закуски, идеально разложенные на фарфоровых блюдах.

После подали превосходный кофе, отлично сваренный Ефимом. Слуга навострился в этом деле, сопровождая Григория Ильича в дальних разъездах.

— Просто превосходно, — похвалил Михаил Аркадьевич, — пожалуй, получше, чем я в Милане пробовал.

— А вы и в Италии бывали? — не удералась и спросила Анна.

— Конечно, в походе самого генералиссимуса Суворова. Был я тогда в чине поручика, и участвовал в Италийской компании, под командованием генерала Багратиона. Места там и вправду, красивейшие, да времени любоваться не имелось. Марши были тяжёлые, но, смогли удивить француза… И, побили генерала Моро на реке Адде. Местность непростая, гористая, но ничего, управились. Взяли в плен войска генерала Серюрье. А там, нам открыл ворота город Милан… Итальянцы встречали нас просто восторженно…

Анна слушала это, и силилась представить столь далёкие места, про которые только читала. Знала точно, что это бывалый воин, тстинный герой, не раз смотревший смерти в глаза. Стоявший при том бесстрепетно под вражьими пулями и ядрами. Не какой-нибудь фигляр с Невского, фланирующий по Дворцовой Набережной в поисках придуманных приклчений. И, теперь смотрела на Костецкого, совсем иными глазами. Этот стройный, подтянутый полковник казался ей уже значительным, интересным, внушающим доверие.

— А дальше, сражение при Требии, преследование Макдональда. Жара, уже страшная стояла, совсем тяжело нам приходилось. А у Нови четвертого августа случилось сражение, мы разгромили французов, сам генерал Жубер был убит. Ну, а я, ранен был в руку, и выбыл из армии. И, в Швейцарском походе не участвовал, может быть, Бог меня отвёл, сохранил…