Сиреневая драма, или Комната смеха

0

Евгений Угрюмов

С И Р Е Н Е В А Я Д Р А М А,

или

К О М Н А Т А С М Е Х А

(с и р е н е в а я д р а м а)

1

Эпиграф на правах необходимого преуведомления.

"Ныне, во избежание всяких недоразумений, автор заранее предупреждает,

что "Принцесса Брамбилла", как и "Крошка Цахес", – книга совершенно

непригодная для людей, которые все принимают всерьез и торжественно;

однако он покорнейше просит благосклонного читателя, буде тот обнаружит

искреннее желание и готовность отбросить на несколько часов серьёзность,

отдаться задорной, причудливой игре…"

Э.Т.А.Гофман, "Принцесса Брамбилла"

Против любви, никакого нет, Никий, лекарства на свете.

Нет ни в присыпках, ни в мазях, поверь мне, ни малого

прока;

(Киклоп Полифем в идиллии Феокрита, «Киклоп»)

Только, увы, мне! – любви, никакая трава не излечит…

(Феб в «Метаморфозах» Публия Овидия Назона)

Акт первый

С ц е н а п е р в а я

Как влияют ароматы распускающейся сирени на сильфов, эльфов,

симпатичных внучек и их бабушек. Какие бывают странные дома на улицах,

которые заканчиваются тупиками и выходят задними фасадами к речкам. Как

могут усыпить, и какие вызвать видения гадания на картах.

2

Сирень в этом году распустилась рано и такая, что сильфы и эльфы,

напоённые её запахом, одурели и от любви расходились до того, и осмелели

(любовь же не видит ничего перед собой – только губки, щёчки, всякие

округлости… об этом ещё впереди), осмелели до того, что устраивали

любовные посиделки прямо на носу у аккуратной старушки, в вечерние летние

сумерки выходившей посидеть на лавочке в палисаднике и вдохнуть, ах! духа

сиреневой любви, усугубляемого неистовыми ароматами метеол (ночных

фиалок). Старушка носила тёмное платье, рустикального стиля (от слова

rusticus, что по-латыни значит, "деревенский") с серебряными нитями и с белым

кружевным воротничком, какие были модны (старушка была в своё время

модницей) ещё тогда… ещё до того как появился стиль морской с бело-синими

как на тельняшке полосками.

Бабушка Света (так звали старушку) сидела на лавочке, вдыхала ароматы и

отмахивалась от комаров, и отбивалась от них зелёной веточкой, и не знала, что

это никакие ни комары, но прозрачно-подобные существа. Ах! если бы она

знала! если бы она знала, что это эльфы, что голубокрылые сильфиды… она бы

– наоборот, позволила им шуршать, хоть и у себя на носу и ещё старалась бы

подслушать и, скосив глаза, подглядеть – как там у них протекают любовные

ахи и охи, и объяснения, и заверения в вечной любви.

Бабушка Света была большой фантазёркой, вся в своих родителей, которые

не пропускали «крещенский вечерок», чтоб погадать на картах, или со

свечками, при зеркалах, или по огню, или по воде и не только признавала, но и

не могла жить без чего-нибудь очаровательного и удивительного. Особенно ей

интересны были истории про любовь, но такие, чтоб с «храм блестит свечами»,

а вместо храма вдруг гроб и мертвец, и «лик мрачнее ночи», и «голубочек

белый», но в конце, чтоб обязательно: «Статный гость к крыльцу идёт… Кто?..

Жених Светланы».

Подперевшись локотком,

Чуть Светлана дышит…

Вот… легохонько замком

Кто-то стукнул, слышит;1

Бабушка Света жила теперь вместе со своей внучкой, и, если бы не внучка,

вряд ли она, даже с такими превосходными её качествами, попала в нашу

жаркую сиреневую историю. Внучка у нас – главная героиня – вся в бабушку,

прабабушку и прадедушку, что касается удивительного и волшебного и что

касается любви к историям о любви. Только внучке баллады Жуковского и

Катенина, и роман про любовь Онегина и Татьяны казались несколько

придуманными и больше нравились душещипательные истории Маргарет

Митчелл или «Поющие в терновнике», Колин Макклоу, где, как она считала,

была настоящая жизнь, а не сочинённая; хотя историю про Мастера и

1 Василий Жуковский, «Светлана».

3

Маргариту и о бедной Лизе, конечно же, тоже сочинённую, она тоже любила;

поэтому и звали её Лиза; и всё равно, несмотря на нелюбовь к старинным

балладам и романам в стихах, внучка была – сама прелесть.

Лизета чудо в белом свете, -

Вздохнув, я сам себе сказал,-

Красой подобных нет Лизете;

Лизета чудо в белом свете;1

Или вот ещё:

Лиза, Лиза, Лизавета,

Я люблю тебя за это…

И за это, и за то… -

Истории

чудные стишки; кому только в голову они не приходили; и мне пришли в

голову; какой-то голос произнёс их во мне, какой-то насмешник или

пересмешник, которому только бы всё принизить и исказить; любой серьёзный

и драматический стиль выставить на смех; подтрунить над ним и превратить в

немецкий Kleinigkeit – что значит безделушка, мелочь и пустяк… Нет-нет! Кто

же будет о пустяках писать повести и романы?

Внучка была сама прелесть, а раз она была сама прелесть, то и повздыхать о

прелести, и помечтать о благосклонном взгляде внучки-прелести было столько

желающих, особенно в дни, напоенные дыханием цветов и трав, когда и цветы,

и травы сами занимаются любовью… было столько желающих…

Все желающие проходили по десять раз в день мимо палисадника и

заглядывали сквозь или поверх в зелёную краску покрашенного штакетника,

пытаясь найти, ну хотя бы какой-нибудь предлог быть допущенными внутрь.

Скамейку подчиняли сто раз, так что от старой ничего не осталось.

Бабушка, а с ней и внучка посиживали теперь на новой, отшлифованной,

покрашенной, пролаченой и уже со спинкой скамейке.

Но, как же так в жизни всегда бывает? Те, которые чинили скамейку и

готовы были… да что там говорить, готовы были на всё – те были

несимпатичны внучке Лизе… а те – правильнее сказать, тот, который не чинил и

не был ни на что готов… да что там говорить – ради этого внучка Лиза сама

была готова на что угодно (любовь же не видит ничего перед собой – только

губки, щёчки и всякие округлости…)

Сцена (читай улица), на которой развернулась сиреневая драма, называлась

Тупичковая (что совсем не соответствует нашему симпатичному стилю) и

называлась так потому, что заканчиваясь тут же рощей и речкой Чернавкой,

дальше никуда не шла и не переходила ни в какую-нибудь другую. В конце

улицы Тупичковой стоял дом, последний по правой стороне с садом за ним и

1Из Карамзина.

4

огородом, нисходящим прямо в уже названную речку Чернавку. Это как раз был

тот дом, тот, в котором как раз жил тот, тот, ради которого внучка Лиза была

готова на всё.

Дом ничем примечательным не был, стоял себе, как и другие и, как все,

ждал, ждал, когда выйдет его срок… стоял себе и ждал.

Из него (из последнего дома), из дверей на улицу, каждый день, утром,

выходил молодой человек (тот молодой человек, для которого внучка была

готова на всё) и, каждый же день вечером, не дёргая за шнурок и не вставляя

большой ключ, совсем, как господин Кабальеро (совсем, да не совсем), входил в

те же двери. Не совсем потому, что перед господином Кабальеро двери

открывались сами, а молодой человек открывал их сам.

Господин Кабальеро (ещё, люди его называли «Репейное Семя») жил в

предпоследнем доме, по улице Тупичковой, направо, и этот дом, как говорили

люди, был странненький (не старенький, а странненький) – странненький в том

смысле, что в нём, внутри, никогда никого невозможно было заметить…

жильцы такие тихие ли?..

Люди-соседи, которые, как всякие соседи хотели знать что-нибудь о соседях,

видели, конечно, как иногда бывало, из парадных дверей, украшенных двумя

деревянными резными рогатыми сатирами, выходила дама в жёлтом, цвета

Куриной слепоты, платочке, похожая на домохозяйку ли, домоправительницу, на

кастеляншу, ключницу, экономку ли? – выходила с плетёной корзинкой и

возвращалась через какое-то время и, не дёргая за шнурок, чтоб кто-то открыл

ей дверь, сама открывала её, вставив в замочную скважину старинный ключ,

больше похожий на ключ от городских ворот.

Реже, но тоже бывало, выходил из дому господин – всегда с зонтом, который

служил ему тростью и всегда в накидке ли, камале, пелерине ли – в наше время

таких не носят, а носили когда-то в незатейливые английские и испанские

времена граждане, хоронясь от дождя и сэры или испанские кабальеро (отсюда

и Кабальеро). Перед господином Репейное Семя, когда он возвращался, двери

открывались без шнурков и ключей – сами.

Кастелянша ходила с плетеной корзинкой на рынок; на рынке,

прогуливалась от прилавка к прилавку, от корзины к корзине, при этом –

говорили – не спрашивала «сколько стоит?» или «за сколько отдадите?», а так…

и, напрогуливавшись, возвращалась домой.

Господин Кабальеро заходил в аптеку, что размещается на одном из пяти

углов, на площади «Пяти Углов», и, в аптеке, некоторое время рассматривал

витрину со всевозможными лекарственными препаратами, в основном

гомеопатическими: капли пустырника, семена льна, засушённые листья хмеля,

цветки шалфея, элеутерококк, череда, кориандр, индийский подорожник,

семена петрушки, корень хрена, корень аира, корень лопуха и корень же,

долголетия, так называемую эхинацею, скромнолистый цветок (в скромности

таится большая сила), который очищает кровь, выводит токсины, применяется

при простуде, гриппе, бронхите, псориазе, экземе, угрях, грибке, менингите,

гайморите, перитоните, ангине, герпесе и лейкопении…

5

Странным было не то, – говорили соседи, – что эти персонажи – а именно:

Кабальеро с зонтиком и Куриная слепота с корзинкой – ходили на рынок и в

аптеку, а то, что они ни с кем, особо, не общались, а войдя в дверь дома с

вырезанными на ней рогатыми сатирами, которые, вытаращив глаза,

заглядывали прямо в глаза прохожим, которых, кстати, не так уж много

проходило мимо, потому что, как уже было сказано, дальше был тупик и -

одним словом, было странно то, что войдя в дом, вышеперечисленная парочка

персонажей пропадала (как приятно звучат эти три «п»: парочка персонажей

пропадала, будто дирижёр за пультом палочкой протыкает пространство), а эти

четыре подряд: парочка персонажей пропадала, – исчезала за дверями, и дом не

подавал больше никаких признаков жизни.

«Будто они – вошедшие – проваливаются куда-то в другое измерение, -

судили судить охочие, – или сквозь землю, или неизвестно куда…»

– …и хоть бы слово оттуда!

– …хоть бы шорох!

– …скрип!

– …или хоть что-нибудь.

Конечно, это было странным и непонятным, и двусмысленным, и

разжигающим любопытство, и, поэтому, пытались заглядывать в окна, которые

не были занавешены занавесками (занавес не был опущен, то есть, действие

продолжалось), пытались уловить момент, чтоб подсмотреть за кулисы

(всякому, конечно, интереснее то, что происходит за кулисами), но, сколько ни

пытались, сколько туда ни заглядывали, видели лишь обставленные старинной

мебелью комнаты, да в гостиной большие напольные часы, которые – казалось

заглядывающим – к тому же не шли и, даже больше, казались нарисованными

или, может, сделанными бутафорским способом. На подоконнике, внутри, за

окном, стоял горшок с анютиными глазками, и «они-то – анютины глазки!» -

подсмеивались язвительные бабульки, – они-то и казались единственными

живыми существами в этом доме, потому чтоони (анютины глазки), и это не

скрылось, и не ускользнуло от внимания наблюдающих, вращали своими

анютиными глазками не хуже, чем сатиры своими вытаращенными, и с

большим интересом наблюдали за тощей воробьихой (будто та была какая-то

богиня любви!), прилетающей скупнуться в луже посреди улицы. «Вечером, -

говорили люди, – за окнами зажигали свет, но кроме старинной мебели и

стоящих часов там всё равно никого не бывало!»

Возвращаемся к молодому человеку, о котором надо сказать, что он каждый

день ходил в Парк Культуры и Отдыха и работал там кассиром – продавал

билеты на аттракционы, значит: в «Комнату смеха», в «Лабиринты», а летом -

ещё на Карусель, на «Чёртово колесо» и на Качели.

Возвращаемся к Лизе. Ах, Лиза, Лиза! каждый день! два раза! туда и сюда

проходил он мимо палисадника! и ни разу не скосил глаз в её сторону, ни разу

даже не посмотрел на неё, готовую… да что там говорить…

Как бы гуляя, прохаживалась внучка до речки и назад. Хотелось поближе,

хотелось… трудно суетными словечками передать то, чего хочется

6

влюблённому сердцу. Вот окна, ручка двери… к которой он притрогивается,

крыльцо, заборчик… симпатичный… может ей хотелось приглушить обычными

вещами и картинами необычное, взбудораженное воображение?.. а то – совсем

невозможно было…

В последнем доме Лиза ничего особого не могла приметить (хотя, конечно

же, конечно – там жил он и там было всё любимее и желаннее), но, объективно:

«так, стоит себе и ждёт», а вот предпоследний дом – он был будто нарисованный,

будто нарисован каким-нибудь причудливым художником, причудливым

карандашиком и очень привлекал к себе внимание, и девушка, любопытствуя,

пробовала тоже заглянуть в окна, но видела там то же, что и соседи: старинную

мебель, напольные часы и горшок с анютиными глазками. Конечно, однажды,

она заметила, что анютины глазки и сатиры на дверях провожают её взглядом.

Внучка даже приостановилась… потом сделала два шажка назад, потом снова

вперёд, следя за ними; потом приостановилась снова и снова пошла, и те

(анютины глазки и сатиры) тоже – то останавливали свой взгляд, то продолжали

провожать, останавливали взгляд и снова продолжали провожать её взглядом.

«Этого не может быть, – подумала внучка Лиза – ей нравились сатиры на

дверях, – но, они же деревянные…» И только она хотела отнести это на счёт

своего большого волнения или каких-нибудь фантазий от нежного страдания,

как сатиры затряслись и, как показалось внучке, надули щёки.

«…наверное, от обиды – за то, что их обозвали деревянными», – подумала

внучка, хотя, она могла поклясться, что не произнесла ни слова вслух. Потом

раздался скрип петель… может лодочных уключин (может, кто-то проплывал на

лодке по речке Чернавке) – словом, наконец, дверь, наконец, открылась, и из неё

вышел господин Кабальеро. Внучка Лиза так растерялась, что застыла на месте,

будто она была какая-нибудь напроказившая нимфа, готовая превратиться в

тростник, в лавровое дерево, в куст сирени, в ручей, в медведицу, в кобылицу, в

ворону, в паучиху, в белоснежную тёлку или в созвездие на небе…1 и только

глазки её блестели (глазки у внучки были красивые и большие), смотрели на

сатиров, а губки шептали что-то непонятное, невнятное, недоумённое «…это…

я… хотела… не…» (а губки у внучки, были тоже красивенькие и пухленькие).

Кабальеро некоторое время смотрел на чудесное вдруг оказавшееся перед ним

создание, потом, следя за взглядом замершего в нездешней красоте (настоящая

нимфа) создания мифов и грёз, посмотрел на сатиров, потом переложил зонтик

в левую руку, правой же коснулся ярко-фиолетового с серебряным пушком

берета на голове и сказал «Моё почтение!», и зашагал своей дорогой. Внучка

Лиза тут же опомнилась и сделала что-то вроде маленького Knicksen 2 и,

правильнее будет сказать (раз маленький), Knicksenchen, но было уже поздно –

Кабальеро знака приветствия и уважения не увидел, а может и увидел, только

не подал виду.

1Все мифы на эту тему, я надеюсь, известны читателю: это когда преследуемая нимфа, убегая от Аполлона, или

Пана, или и т.д. молит богов спасти её от преследователя и боги мольбам внимают, превращая бедняжку во что

только они сами хотят, но обязательно не в то, во что хотелось бы самой нимфе.

2Книксен (нем.)

7

Ах, как ругала себя внучка за такую нерасторопность. «А был же шанс! ах,

бабушка! а может он что-то знает-может-что-нибудь!» – легкомысленная и

навеянная чем-то тайно-ещё-непонятным нам идея! и внучка бросилась вслед,

даже ещё не зная что она скажет этому чертополоху (почему чертополоху? она

не могла себе объяснить; может из-за пелерины, но такое в голове само собой

сложилось слово). Внучка бросилась вдогонку и вдруг увидела как солнечный

луч вонзился в фиолетовый берет на голове господина с зонтиком, и берет

вспыхнул, как вспыхивает сухая деревяшка, когда на неё направляют солнечный

же луч через увеличительное стекло; потом заметались искры: по пелерине, по

колючим растопыренным рукам; потом пелерина загорелась, и вдруг весь

господин, подобно неуправляемой петарде, зашипел, заметался, взмыл вверх и,

не долетев до солнца, рухнул вниз; вонзился в куст крапивы в канаве за

заборчиком. Куст взорвался разноцветными крапинками, а одинокий одуванчик,

от сильного движения воздуха, распался, как лопнул, и повис серебряными

зонтами; а его трубчатый зелёный стебель согнулся, будто он был

вопросительный знак, и сказал: «А без лишних движений и шума, ну никак

нельзя, да?». Нимфа развела руками, будто хотела сказать: «А я-то здесь

причём?» – сама же перегнулась через заборчик, пытаясь разыскать упавшего

господина Петарду, но на месте падения лежал лишь фиолетовый берет, а когда

внучка присмотрелась получше, оказалось, что это и не берет даже, но просто

цветок репейника.

Прелестная наша Лиза и так, и этак пыталась что-нибудь разузнать про

молодого человека (а теперь, заодно, и про дом с нескрипучими дверными

петлями; было очень любопытно) и, однажды, даже попробовала что-нибудь

рассмотреть, аж с другой стороны Чернавки, потому что огороды выходили, как

я уже сказал, к самой реке; но это было далеко и, пожалуй, ей помогло бы sköne

Ocke, чудесное стекло, элегантная подзорная трубка, которую за Tre Zecchini

продал влюблённому в искусственную куклу студиозусу Натанаэлю господин

Коппелиус – известный оптикус, механикус и продавец барометров, и она

увидела бы и господина с зонтиком, сидящего на веранде в плетёном кресле, за

плетёным же, из лозы столом и разглядывающего через лупу гербарий из

лекарственных цветков, и молодого человека с удочкой, сидящего под большим

ивовым кустом…

Но, такого персонажа (механикуса Коппелиуса) в нашей драме нет, да и

время ещё, пока, не совпало, не состыковалось: тогда, когда молодой человек

сидел с удочкой – внучки не было на другой стороне Чернавки, а тогда, когда

внучка пыталась что-нибудь рассмотреть с другой стороны Чернавки -

господин Кабальеро не рассматривал через лупу гербарии… да что там

говорить… о времени – особый разговор.

Есть ли такой писатель или поэт, который хоть пару мудрых слов не

посвятил феномену времени. Я, конечно, как и все, не обойду его (время)

молчанием… мало того, господин Время в нашей драме достаточно

невторостепенный персонаж.

8

А сирень, между тем, цвела, сирень сводила с ума, сирень струила запахи и

испускала флюиды, и чего только она не испускала и не струила, чтоб разбудить

любовные фантазии и довести их до умопомрачения.

И доводила.

Надышавшись сиренью, внучка впадала в неистовое любовное томление, и

ночью ей снились живые сны. Смятенная, сначала она не могла никак заснуть,

переворачивалась с боку на бок, раскидывалась на хрустящих накрахмаленных

простынях, комкала подушку, трогала себя… а потом засыпала… и оказывалась

на известной скамейке под кустом сирени. Куст дышал в самое ухо, клал свою

бессовестную руку на оголённую грудь, гладил её и добирался туда… и тогда:

поднимался занавес и приоткрывались покровы – розовые, как вечерняя Заря,

которую дарил Изиде Озирис, когда она, обожаемая, отходила ко сну, ожидая

сладкой ночи, когда её пышущее жаром (не путать с повседневным

словосочетанием «пышущее здоровьем» – это несколько и даже совсем другое),

пышущее жаром тело ждало любви и ласк, а ночные фиалки вокруг,

обнажившись, источали аромат, который был, как отрава, и у настоящих

кавалеров от этого кружилась голова, и они роняли лепестки и мечтали о

несбыточном.

– Ты, моя прелесть, – шептал сиреневый куст, – ты моя ласковая…

И у ласковой внучки не было сил остановиться. Желание жгло, пронзало, да

что там говорить… Оле-ой! Оле-ай! Оле-э!.. она была готова на всё… и тогда

падал, ах! падал… почему? занавес, и смыкались, смыкались ах! покровы,

белоснежные, как утренняя Заря, которую дарил Изиде Озирис, когда она,

обожаемая, ещё только просыпалась от любвеобильной ночи, когда туман ещё

стелился над горячим телом земли, а роса ещё сверкала на её острых ресницах.

Внучка открывала глаза и возвращалась в явь. Вчера он снова не посмотрел

на неё, снова прошёл мимо: «… ах! бабушка!»

– Что, милая? (так говорили все бабушки на свете: в сказках и романах, в

рассказах и эпопеях).

– Ах, бабушка! Ах!

– Моё дитя, ты влюблена! – (Это тоже какая-то неприпоминаемая классика).

– Ах, да… не знаю…

– В чём же дело?

– …не знаю!.. Он меня не видит…

– Что?

– Не замечает!

– Ах! Не замечает! Дитя моё!

И вот сидят бабушка и внучка за большим круглым столом. Вечер. В

открытое окно всё также полыхает сиреневый суррогат, настоянный на

ядовитых испарениях метеол. Настольная лампа зелёного стекла выхватывает

из тёмной тени, поблеском, семейные портреты на стенах (прадедушку с

прабабушкой в пору их молодых лет), картину в чёрной раме с вышитым на ней

9

гладью, по чёрному же плотному тику, распустившим хвост из аргусовых глазок

павлином около фонтана. Фонтан – из серебряных ниток, в виде серебряной

рыбы, из открытого рта которой бьет серебряная же, струя. Лампа графично и

контрастно, как на плакате, высвечивает неровные очертания лиц бабушки и

внучки, но главное её (лампы) круглое пятно лежит на столе, и в нём размётаны

в магическом строе карты Тарот. Бабушка тасует их, даёт срéзать внучке,

швыряет на стол, складывает из них кресты и треугольники… и веером, и

звёздами; тасует; снова внучка, дрожа сердцем, с надеждой в нём же, срезает…

«Двадцать шесть, – раскладывает карты бабушка, слюнявит пальцы,– раз -

двадцать шесть, два – двадцать шесть, три… семнадцать плюс одна,

одиннадцать плюс две», – всё перемешано ещё раз, ещё раз срезано: душа, дух,

тело – всё налицо!

«Тринадцатый Аркан – безумие и сумасбродство…»

– Ах, бабушка!..

– Ах, Лиза, внучка… выпала злодейка… безумие и сумасбродство…

– …и возрождение в другом обличье… я знаю… в каком?

– Злодейка! косит головы! Бедняжки падают под ржавою косой. Но вот! – и

бабушка открывает следующую карту, – 6-й Аркан – Телец – посредник сил,

добро и зло, вот видишь, рядом; рядом справа добродетель, а слева искушение,

порок! Препятствия перед тобой, дитя, путь к счастью преграждён, а

нерешимость пагубна. Борьба. Как будешь ты, дитятко дорогое, увлечена

страстями! и совесть… ах! внученька. Постой, а это что? Пятёрка бубен!

– Я знаю, бабушка! Я знаю эту карту. Возлюбленный, супруг, согласие,

приличие, благопристойность – вот что она значит!

– Ах, внученька, но карта – легла наоборот. И значит, что беспутный, дурное

поведение, раздор, разлад, разврат! Случайной встрече, моя прелесть,

случайности обязана ты будешь…случайность, всё-таки, сведёт вас с ним…

– С ним? С кем? кто он?

– Сейчас, дружочек, подожди, сейчас мы всё узнаем… ах, что за карта?

Дорога, хаос, шум, огласка и напряжение ума – всё дрянь идёт! Вот! Он! Валет

пиковый: брюнет…

– Ах, нет! Брюнет?