Фото

Книга стихов

1

***

Оказывается, душа –

всего лишь то, что выбирает

среду, в которой умирают,

не галькой, а волной шурша.

***

Все будет хорошо,

не в постиженьи Бога,

а в смысле, что прошел

все то, что будет плохо.

Так в бархатный сезон

соленые кристаллы,

стирая горизонт,

торочат небом скалы.

Взойдешь: один, другой

кораблик пленка дыма

качает под ногой

почти необъяснимо.

***

Покидая двор больницы,

ты вот-вот замедлишь ход,

разрешит соединиться

нашим лицам поворот –

точка сквера, до которой

хорошо еще видны:

я в окошке перед шторой,

ты в движенье со спины,

точка сумерек, поднесших

свечку к окнам этажей,

под которыми, конечно,

разминуться нам уже

там, на дремлющей аллее,

не суметь, как ни крути.

Слышишь: я переболею.

Поздно. Всё, давай. Лети.

Строфы

Бывает: строфы навещают,

и посреди строки смущает

не слог, не тайна бытия –

мне жаль, что ты не я.

Наведенное на меня линзой

так прекрасно, что возникают слова

и жаль не исчезающего рядом с этим всего остального –

а ограниченности пространства, считающего меня собой.

Неужто невозможно,

чтобы все это накрывало вместе

более чем одно сердце?

К чему тогда затеянное на небесах наше сближение?

Стихи, заменяя тела,

полетели по склону, чтобы упасть в ивовую тень у реки,

проникаясь друг другом

с этим коротким вздохом: «Стоило жить…»

Если, в конце концов, нужно именно это,

пусть оно произойдет безыскусно.

Рождение, смерть, одиночество, трепет иллюзий –

не слишком ли много затей?

Старость

Старость – маскировка. Только если детство –

скрытое в тумане ровное шоссе,

старость – неожиданно близкое соседство

с тем, что не в один конец уходит, а во все.

То, что было как бы смыслом мирозданья,

помещенным в центр кремнистого пути,

обретает форму тихого страданья,

призванного в глубь пейзажа увести:

все угодней зренью, заменяя тело,

тем же навидавшимся видов стариком

прекратить осваивать полотна пределы

и приобрести картину целиком.

***

Она одна угадала мою глубину,

когда я прыгал не в высоту – в длину.

Она одна подставила так глаза,

что увернуться было никак нельзя.

Мне до сих пор подозрительна в той глубине

ее забота не о себе – обо мне.

Я до сих пор, откровенно, не верю ей,

не на словах – на деле бывшей моей.

На что она надеялась в темноте,

в которой ее единственный – черти где,

при том, что впереди – как позади,

что верь, что люби - не люби, что надейся, что жди?

Я потому и сейчас в координатах тех,

что все выходящее за эти рамки – грех,

а все умещающееся в этот предел –

наверное, не только смертных удел.

***

Ангелу со мной тяжело:

то вместо него становлюсь на крыло,

то в такую падаю бездну,

что вот-вот из виду исчезну.

Ухватить происходящего суть –

из былого в нынешнее взглянуть.

Подкатить туда же обратным манером

не пришло бы в голову даже Люмьерам:

из великолепнейших перспектив

не добьет сюда объектив;

растворимейшее деянье –

субъективность существованья.

Те же – с объективностью чудеса:

существую – следовательно верю,

что за дверью, сплошь – обетованные небеса.

Только совершенно за дверью.

***

Не к горю, не к слезам,

на ровном месте здрасьте,

как будто по глазам

взял и прошелся ластик –

вдруг человек тоскует.

А отчего хохочет? –

Господь его рисует

и кисточка щекочет.

***

Для поэта семьдесят – все твои сто,

да и то – привет из Элизия дате.

И не то чтоб Создатель к нему жесток,

просто с ним все быстрее творит Создатель.

От того, чтоб еще ускорить дела,

отвлекает не смысл, а конкретный почерк:

так и видишь, как прямо из-под стила

недосказанное уходит в прочерк,

за которым – уже только дольник. Руки,

самой легкой, невелика потеря

для купающейся в лазури строки,

для самой лазури, по крайней мере.

Слова

В глухой перспективе ночи

отсутствующий рассвет –

слова – в последнюю очередь

и очереди вослед.

Любой мимолетной препоне –

дорогу, любым мольбам

о смысле – нет, чтобы понятое –

уже по одним губам,

по редким ночного плеса

приметам, слышным едва,

так тихо, такими веслами,

что весла – уже слова.

И собственный свяжет с ними

свой голос душа тогда,

иначе необъяснимое

войдет в нее навсегда.

***

Зима случалась каждый год.

Деревья в небо уплывали,

то есть, кажется, наоборот:

проснешься – снегом лес завален.

Различной глубины следы

на стеклах, рамах и дорожках

всю ночь из блесток и слюды

выкладывая осторожно –

как будто кто-то понимал

предполагаемого зрителя

и плавно холод поднимал

до бытия и до события.

***

Поэзия – окно,

стихи в котором – рама.

Движение одно,

бумаги лишний мрамор

снимающее, – тест

на то, сколь может стоить

способность чей-то текст,

как вид в окне, присвоить.

2

***

Ждать – бесконечно глупо,

но если очень долго –

от стога и от луга

останется иголка.

Во всем четверостишье

от Бога только – очень,

любого слова тише,

всех поисков короче.

***

Сбывается то, что есть.

Строфа всего лишь пришла

в себя – и уже здесь,

то есть, там, где и была.

Сбываются облака,

держащие за руки, за-

глядывая в глаза,

сбывающиеся, пока

не станут зреньем вообще,

прорехой в земных делах.

Сбываться – в духе вещей,

а не в телах.

***

Вымучиваю строчку,

когда она – за точкой.

А точку ставить рано

не после строчки. Странно.

Выдумываю то, что

за мыслью, как нарочно,

меня стремится тоже

вообразить, похоже.

«Легкое поведение»

Эта, вся как на ладони, гонка дней,

приз в которой все ценнее и ценней.

Эта, пристальному взору не видна,

растворенная напротив глубина.

Все так просто, очень просто, Джон: любить –

если просит он, любимого убить;

чистоту свою любой ценой спасти –

до пустыни полной дело довести.

Может, кто-нибудь кого-то в судный час

избавляя от страданий, создал нас.

Легкость – главный притяжения закон.

Я была во сне: твоим был только сон.

***

Тишина сильнее любого ветра,

и о нем – это всегда о ней.

Если б можно было верить не в Бога, а в человека,

я, наверное, мог бы любить сильней –

не умом и сердцем (по сути, издали),

не воображеньем (теплей на шаг),

а совсем: как озером тело, как душу мыслью,

осторожно разгуливающей в камышах,

как простую жительницу округой,

равно всем дарующей свой свет.

Там, куда ступаешь невесть откуда,

меж ступнёй и светом различий нет.

***

В конце концов, не в этой дело

линялой темноте – она

и до подобных дел глядела

вот так, без всякого окна.

От заполуночного бденья

меж пустотой и высотой,

вступающими в отношенья,

не в утро переход простой,

тогда как окончанье ночи

все более – вопрос цены:

насколько день и эти строчки

друг другу в принципе нужны.

***

Глядеть на себя самого,

не понимая, кто же на кого смотрит,

больше не балансируя между реальностью и свободой.

Отраженье, разглядывающее оригинал…

Погружённая в воду ступня не чувствует целиком тела.

Иное дело – лицо, голова.

Иное дело – тело, целиком погружённое в воду,

чувствующее себя ступней. Лицом. Головой.

Осознанье себя – ощущенье воды,

отделяющей погружённую часть от свободной:

болтнуть рукой – почувствовать воду

и ангела, то же самое сделавшего без воды.

Эту иллюзию перерастаешь в один прекрасный момент:

маленький человечек, болтавшийся в луже,

это искаженное прозрачной средой отражение наблюдателя,

видит себя наблюдателем, искажаемым лужей.

***

Понятно, надо быть в пейзаже,

в холодном мрамора куске,

в мелодике луны, но даже

простого камешка в реке

не вычислить, не переплюнуть

естественную глубину,

довольствуясь привычкой думать

за воду, мрамор и луну,

вообразив, что мысль – отрада

(на дне речном покой найдя)

молчать, под водной толщей взгляда

от смутных звезд не отводя.

***

Жизнь, прожитая целиком,

как сновидение без сна,

как Рафаэлем – босиком

Изображенная – до дна,

до сот сознания дошла

яснее, чем Благая весть,

не тем, что якобы была,

а тем, что безусловно есть.

В неодолимой темноте

немыслимые берега –

есть очи те, и окна те,

и в легком золоте луга.

И этот невесомый свет,

размытая в ночи звезда –

на полотне с названьем «Нет»

с холстом не связанное да.

***

Что очень важно словам,

как воздух, нужным двоим –

непосвященному, вам,

несуществующим, им?..

По сути дела, строка –

способность света звучать,

как в русле тела река

с ее мечтой замолчать.

Не время мчится вперед,

а в «заднем» зеркале вид.

По существу, речь идет,

а говорящий стоит.

***

Поэзия – плод откровенья,

и, вероятно, дело в том,

что подлинник стихотворенья

всегда – в неведомом «потом»,

в котором, погружаясь снова

в страницу эту, то есть ту,

глаз наполняет, слово в слово,

сегодняшнюю пустоту

столбцами будущими теми,

чей, глубиною в жизнь, скачок,

уравновешивая время,

всесильным делает зрачок,

и этому преображенью

ума – оптическая дань –

меж творчеством и воскрешеньем

выскальзывающая грань.

***

Слух – наваждение глухого.

Лишь в этой нажитой глуши

не в звуке явленное слово

касается самой души.

Становится настолько тихо,

что кажется: скорей всего,

за этой тишиною – выход

в действительность из ничего.

3

Богомол

Застывший в листьях винограда богомол

под заблиставшим небом кажется пришельцем,

который с веточки своей легко бы мог

на Млечный Путь перемахнуть условным тельцем.

Случись в одно мгновенье что-нибудь с Землей,

с зажженной свечкою на блюдце, с виноградом,

в недосягаемость «зрачок» ушедший свой

он окружит каким-то незнакомым садом.

Всё, вроде, то же: небо звездное, лоза,

в сознанье пламечко лучится как лучилось,

но неподвижные горошины-глаза

не оставляют мыслям выбора: случилось.

***

Картины Нового Завета

без слов и кисти написал

не человек, а человеком –

осваивавший небеса.

В живые краски небосвода,

вздыхая тихо на закат,

не зритель, а сама природа

глубокий погружает взгляд.

Так и лирические строчки

идут особенно легко,

когда открыто двоеточье,

а сам ты где-то далеко.

Крещение

Ибо так надлежит нам исполнить всякую правду.

Ибо что как не исповедь каждая вслух твоя строчка.

Ибо слышишь не ты и не тот, кто тобою оправдан,

а само это «а», и само это «и», и безгласная точка: .

В водах речи твоей отраженное благоволенье –

всей земною любовью и той, на какую способна

вся земная на всем от земли удаленье –

предначертанному, что никогда не наступит, подобно.

Чем безвыходней – тем неотвратимее предназначенье,

и текучую реку незримо объемлет иная:

без дороги сквозь небо и сушу прямое теченье,

тишину обратившее в голос, себя вспоминая.

Укрощение бури

Под приоткрытою звездною бездною

перед последнею синью небесного

вечера, в озеро глазом косящего,

произносимое видит произносящего.

Следствия, как это им и положено,

взглядом одним от причин отгорожены,

прямо в котором невообразимое

происходящее видит произносимое.

На полуслове, как нитка, оборваны

ветер и ветром гонимые волны – и,

намертво в лодку вцепившись, спасенные

в мысли о чуде впадают казенные.

Гора

Оставалось пару шагов по воде пройти,

и когда вошли они в лодку, ветер утих.

А была четвертой стражи ночи пора

и Петру все мерещилась в темноте гора.

Затмевая звезды, она, казалось ему,

прямо поперек пути громоздит свою тьму –

широка и свободна, блестит в стороне вода,

но не перейти этой мертвой глыбе туда.

В полной тишине без ветрила и без весла

целиной подземною лодка медленно шла,

продвиженьем этим своим, как ответом, сводя с ума:

«Если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма?»

Он

Свивает он сумерки в долгие нити,

тончайшую ткань облекая в слова,

и можно свободно из комнаты выйти,

пока в тишине он стоит у стола.

Ни с чем не сравнимое чувство, настигнув

внезапно, под стать вдохновенью его,

уже не отпустит с порога гостиной:

в гостях-то и нет у него никого.

И даже немного на шутку похоже,

когда в темноте, как бумагу строка,

в проеме такой незнакомой прихожей

сама выключатель находит рука.

***

Как много – собственное зрение (как мало)

морочить в двух шагах от истины, любя.

Нужна не женщина, а то, что увидало

ее глазами настоящего тебя,

почти из воздуха простого колебанья

на свет извлекшее как бы прообраз твой,

едва удерживаемый прозрачной тканью,

как призрак дерева, идущего листвой.

***

Этой картиной забытое зренье.

Этой картины (бог ведает в чем

держащегося изображенья)

как бы смотритель дежурным лучом

будит зеркальные свойства случайно

(в танго партнерши покрытое льдом

маска-лицо улыбнется – и тайна

вдруг обернется разгадкой-стыдом).

***

Лес растворился в белом цвете,

земли и неба, верь-не верь –

как не было… и только ветер

снежинки поднимает вверх.

Хотя куда вернее то, что

вся перебеленная жизнь

по обе стороны окошка

уходит потихоньку вниз.

Марина

Тут следствие равно причине:

крылатость обретая – лечь,

как в рожь, как в землю, как к мужчине –

в организованную речь,

телесностью ее улова

оплачивая свой провал

в живую невесомость Слова

того, кто организовал,

смягчая пребыванья муки,

сквозь смертные черты лица

иллюзию идущей в руки

осуществимости конца.

***

Рассвет, расшевеливая города,

невольно к природе чуда

подводит: любая волна туда –