Котокосмос

-Аааааааа! – Сашка бежит, раскинув руки и захлебываясь толи от ужаса толи от восторга, его вихры развиваются по ветру, в руках моток проволоки, изодранная футболка в репьях, на носу царапина, – Ракетаааааа!

Ракета, это серьезно. Мы строили ее уже два месяца, и судя по тому, как бежит Сашка, держась одной рукой за задницу, его отцу зачем-то понадобились жестяные чемоданы со строительными пистолетами, откуда мы умыкнули четыре коробки патронов на порох. А может это Лизка нажаловалась, я так и вижу, как она стоит, размазывая слезы по лицу кулачком и виновато шепчет на ухо матери, вздрагивая и поминутно одергивая платье в горошек. Я бросаю, такое интересное занятие, как забивание ржавых сотых гвоздей в разделочную досочку для кухни и молча бегу следом, по дорожке мимо кустов малины, а потом мимо зарослей чудовищного марсианского борщевика, туда, в конец улицы, к заброшенному дому, где уже на вытоптанной площадке привязанная к забитому совместными усилиями в землю лому, стоит наша метровая красавица-ракета, сделанная из водосточной трубы. Космосом мы бредили давно. Сашкин отец купил ему телескоп, и мы часами просиживали ночью на балконе нацеливаясь на Арктур или на Сириус. Разглядывали висящие над горизонтом Марс и Сатурн. А то и просто пялились в такие близкие кратеры на Луне. А потом возникла запустить в космос ракету. Маленькую, конечно. Но чтоб долетела. И вот теперь, когда все было готово к запуску, над нашим планом навис не то чтобы меч, но такой осязаемый солдатский ремень Сашкиного отца.

На небе ни облачка и солнце, склонившись к горизонту, лениво и безжалостно заливает всю деревню светом, пыль клубится от наших ног, как от какого ни будь грузовика в Аризоне. Васька сидит в клетке от сдохшего тем летом попугая Сеньки, в теньке под навесом рядом с ракетой, мы положили ему туда мышь про запас из сегодняшней мышеловки, но он ее лишь лениво трогает своей когтистой лапой, не выражая в общем никакого особенного интереса.

–Мяу, – говорит он недоуменно. Сашка сопит и вытаскивает из кармана горсть сухого корма, стыренного на кухне, открывает дверцу, старательно сделанную нами в верхнем, пассажирском отсеке и кладет его внутрь.

– Космическая еда, – почему-то шепчет он, и изготовившись идет открывать клетку. Мне жалко Ваську. Мало ли что, там же холодно в космосе. Пусть и всего несколько минут полёта. Но Сашка благоговейно произносит:

– Во имя науки! – Васька мяучит и сопротивляется, но вот дверца закрыта, шнур размотан. В руках у Сашки огромная коробка спичек, он несколько раз чиркает, но то огонь сразу гаснет, то спички ломаются. Я беру у него коробок из рук и молча поджигаю шнур.

– Ложись, – кричит Сашка, и мы падаем прямо в траву вжимаемся в землю, и громко считаем хором:

– Один, два, три…двадцать два, двадцать три…, – время тянется нестерпимо медленно.

– А может? – поднимает голову Сашка. И в этот момент раздается страшный грохот, как будто со всего размаха ударили в жестяной барабан только в сто, нет в тысячу раз громче. Летят комья земли, мы вскакиваем и с изумлением смотрим на столб пыли крутящийся вокруг лома. Направляющая выдержала, ракеты нет. Сашка задирает голову и приложив ладонь ко лбу смотрит вверх, в бескрайнее синее небо.

– Хорошо пошла! – важно говорит он, – по траектории.

Я ничего не вижу, но мне хочется думать, что с Васькой все хорошо, и я согласно киваю. У меня есть часы, хорошие, японские, подарок дяди Миши. Я нажимаю на кнопку «Пуск» и запускаю секундомер. По Сашкиным расчетам, которые он делал огрызком карандаша на внутренней стороне книжки про выход в открытый космос Леонова, полет должен длиться пять минут. Потом ракета должна вернуться и выпустить парашют. Это была моя гордость! Я сшил его из ткани, отложенной на Лизкино платье. Мама была не в курсе, но я, как мне казалось, справедливо решил, что если тканью два года не пользуются, значит можно! Ткань была что надо! Белая, крепкая и легкая. И что хорошо, не было на ней дурацких надписей или картинок. Шил я вечерами, на машинке, когда мать уходила во вторую смену работать в магазин. Зимой, она часто мастерила в полутемной комнате выводя строчку за строчкой и мне нравилось сидеть рядом и слушать ее рассказы, иногда она давала пробовать шить самому. Так и научился. В парашюте я был уверен на все сто. Главное, чтобы сработал, мы сделали реле времени из будильника и хлопушек, и несколько раз запускали пусковое устройство, засыпая двор конфетти и блёстками.

Пять минут прошло и часы запищали, я тревожно всматривался в небо, пытаясь разглядеть парашют. Внезапно, борщевик раздвинулся и на поляну вышел Сашкин отец. Мы изготовились было бежать, но солдатский ремень он бросил под ноги, подошел к нам грубо обнял, собрав в охапку и спросил, заглядывая в глаза:

–Целы? Ох, какое вы дурачьё!

Я бегу третьим. Кросс, пять километров. Руки согнуты, дыхалка в порядке, с каждым шагом все меньше и меньше чувствую ноги. Подъем. Моросит мелкий противный дождь, бежать все тяжелее, и предательская мыслишка остановиться, бросить, отдохнуть шевелится как червяк, выползая на поверхность. Раз, раз, раз! Я не могу быть сегодня третьим. Я вообще не могу, быть не первым. За подъёмом, еще подъем и с поворотом. Трасса проложена в парке, дорожки утрамбованы отсевом, хорошо, что в дождь не пылит. Темп, темп, темп! Сразу за подъемом, дорожка разворачивается и идет мимо старой эстрады – длинный прямой участок, и я сразу вижу кто бежит впереди меня: 11 номер – это Аранин из первой роты. Я его знаю, он крупнее, больше, ему тяжелее бежать. Не смотреть, не ловить его ритм, у меня свой. На прямой легче, и я сокращаю дистанцию не ломая темпа, еще и ещё. Сосну у поворота мы проходим уже друг за другом. Я сел ему на хвост и чуть экономлю силы, мне слышно, как шумно он дышит, фыркает и отплевывается словно тюлень. Еще подъем, это то что надо. Я выхожу из засады и спокойно обгоняю Аранина, тот явно просел на подъеме и сбавил темп. Не оглядываюсь, я знаю, он отстанет и уже не опасен. Сердце работает как мотор, чувствую, как в унисон ложатся его удары и ритм бега. Выпуск из училища ещё только следующей весной, но все решается уже сейчас. Телеграмма о смерти матери пришла за день до похорон. Я стоял тогда в кабинете начальника учебной части и слушал как мне читают ее вслух. А на завтра должна была приехать комиссия из Звездного. Сейчас, конечно, никуда не возьмут, но запомнят. Запишут в компьютеры, запишут в записные книжки. А матери я уже ничем не мог помочь. И еще, мне страшно было её увидеть такую. Наверное, она бы меня поняла, а может быть и нет. Ночью я лежал с открытыми глазами в казарме и вспоминал, как она тогда еще здоровая и такая красивая улыбалась и показывала мне как шить на машинке. Я не поехал на похороны.

На комиссии, высокий пожилой и седой мужчина в костюме улыбаясь спросил:

– Зачем вам космос, молодой человек?

Я не мог ответить ему правду, и уверенно отбарабанил:

– Хочу быть первым.

– Но космос давно освоен, сейчас это работа, требующая в равной мере интеллекта, здоровья, практических навыков, – продолжал мягко нажимать седой, – многие виды работ можно вообще делать без участия человека, и в большей мере космонавтика – это изучение влияния космоса на человека.

Я внимательно посмотрел на него и ответил:

–Космос всегда будет требовать себе первых, потому что это не земля и невозможно предсказать какие навыки и силы потребуются от экипажа.

После комиссии начальник учебки отвел меня в сторону и спросил:

–Знаешь, с кем ты разговаривал?

–Нет, – честно ответил я.

– Это Феоктистов, что такое космос он в курсе.

Нельзя слишком загружать себя мыслями, потому что сейчас главное – это победа. А ее пока нет, дождь усиливается. У одинокой сосны на отметке «4 км.» в плащ палатке стоит старшина с секундомером.

– Суржиков! – Кричит он, это моя фамилия такая, – Бежишь на первый разряд! 12-42! Давай, держать темп!

Я вываливаюсь на спуск, длинный и пологий, отсев переходит в гравий, и вот уже ворота стадиона – рукой подать. На мутном фоне дождевого тумана, видно уже девятку между лопаток на спине у Иванова, он идет первым, до него метров сорок. Много. Но меня уже нет, за меня работает воля. И ему тяжелее, он много грохнул сил на старте, поди язык на плече. Воля! И уже бегу все быстрее и быстрее. Иванов оглядывается, это он зря. Ворота мы проходим в пяти метрах. Он пытается оторваться, но я уже в воздушном коридоре, у него за спиной и мне легче. Весь длинный поворот мы проходим по внутренней бровке вплотную. Он сильный бегун и буквально тащит меня к финишу. Если бы у него еще остался резерв я бы проиграл, но резерва нет. Последний прямой участок и я выхожу из засады. Дыхалка уже все, но я бегу мощно, ровно сейчас уже решают только мышцы, корпус входит во влажный воздух как нож. Финиш!

–Сур-жи-ков! – Скандирует вторая рота. Я-первый!

Нина стоит у окна. Мне нравится смотреть на ее силуэт на фоне ночного неба, в комнате темно, тихо играет музыка. Девушка поправляет рукой длинные волнистые волосы:

– Может тебе не ездить? –робко спрашивает она с надеждой.

– Ты же знаешь, я не могу не ехать, – мягко объясняю я в десятый раз, – Это приказ.

– Это опасно?

– Я летчик, у меня такая работа, – встаю с дивана, подхожу к ней и обнимаю сзади. Волосы у нее шелковистые я прикасаюсь к ним щекой, они пахнут мылом и мамой. Я вижу, как на виске у нее тонко пульсирует синяя жилка.

– Пусть пошлют кого-нибудь другого! – Нина капризно оттопыривает губу. Ей это очень идет, и она это прекрасно знает.

– Всего неделя, – шепчу я, близость девушки, ее упругое молодое тело возбуждает, я легко провожу рукой по ее бедрам, она играя поддается было, но передумывает:

– В тот раз тоже говорил неделя, а вышло месяц!

Тот раз. Обычная командировка под Астрахань. Учебно-тренировочный аэродром ВВС. Все шло по плану, самый рядовой тренировочный полет МИГ-29УБ с инструктором. Имитация отработки по наземным целям и обратно, все быстро. Двигатель загорелся во время захода на глиссаду.

– Земля, у нас пожар левого двигателя!

– Девяносто первый, катапультируйтесь!

Аэродром в безлюдной степи, городов и поселков нет, спасать тут некого. При маленькой высоте и низкой тяге мы свалимся в пике в любой момент. Да, катапульта – это спасение, но катапульта – это и компрессионная травма позвоночника, а значит путь в космонавты будет закрыт. Решение принято:

–Земля, садимся!

Мы проваливаемся, теряя высоту, ниже и ниже, когда до земли остается метров тридцать, включаем форсаж на несколько секунд на правом двигателе. Степь ровная как стол. Есть шанс. И мы успеваем выровнять машину. Посадка жесткая, конечно, повезло что шасси выдержало удар. Мы выкатываемся из полосы. Самое главное, может рвануть в любой момент. Но все обошлось. Сбрасываем фонарь, спускаемся на крыло, спрыгиваем и бежим в степь, подальше. Гермошлемы расстегнуты мы уже метрах в пятидесяти от самолета. Пожарные щедро заливают пеной самолет. Всё хорошо. Потом конечно, была комиссия, протоколы, проверки, без этого никак. Пришли в итоге к тому что никто не виноват, попадание птицы в двигатель. Не знаю, не видел я там птиц. Но комиссия отработала, дело закрыто.

Ну да ладно, не до того сейчас. Нина стоит рядом и преданно заглядывает мне в глаза, я чувствую, как гулко стучит ее сердце. В выходные мы ездили с ней на Селигер, долго искали хороший подъезд к воде, потом ставили палатку, катались на лодке. Я рыбачил и на выдергал полтора десятка окуньков, картошку привезли с собой. Нина почистила рыбу и приготовила уху. Потом мы сидели у костра, ветер поднимал искры вверх от темно красных углей и уносил как маленьких светлячков куда-то к центру озера. Я всматривался в изящные черты Нининого лица, в ее карие глаза, много шутил, пел песни под гитару. А потом любил ее долго и нежно.

–Всего неделя, – сладко вру я ей в ушко, и жадно целую её мягкие, теплые губы. За окном далекие звезды в бесконечном пространстве складываются в созвездия, такие недоступные и такие манящие. Ореолы лучей, вокруг звезд закручиваются в маленькие вихри, как на картине Ван Гога. Там за окном космос – пока мы смотрим на него, он вглядывается в нас.

Холодно. Даже в скафандре хотя этого не может быть. Пока не может. У меня хороший скафандр «Сокол –КВ2» но больше чем на два часа его не хватит. Да и для выхода в открытый космос он не предназначен. Панель генератора мерно вспыхивает лампами аварийной сигнализации. Звуковую я отключил. Давление 13 кПа – ниже плинтуса. И оно падает. Метеорит, прошивший обшивку космического корабля насквозь, уже за многие тысячи километров, а воздух все также продолжает выходить наружу. Если посмотреть через иллюминатор, можно увидеть его, как тонкую нить, на фоне великолепного мертвенного сияния миллиардов холодных светил. Надо включить что-нибудь подобающее случаю, что-нибудь торжественное, из записей на флэшке, у проигрывателя автономный источник питания. Может Rick Wackeman или Alan Parson`s project, а может быть классику, что-то из Баха или Стивена Прайса. Они смогут снарядить корабль через три дня, это самое быстрое. Это поздно, слишком поздно. Да и орбита у меня теперь не расчётная, найти, сманеврировать, пристыковаться, все это нереально. Последний сеанс связи с ЦУПом был сорок минут назад. Они говорили мне хорошие слова, держаться, что они готовят спасательную экспедицию. Извольский – начальник службы связи, хороший мужик, он без обиняков спросил меня с кем я хочу связаться. Нину я решил не будить, у них там сейчас ночь, пусть спит, не надо ее пугать. Я дал Сашкин номер. Александр Викторович, сейчас издатель, большой человек. Подключили его к ЦУПу по скайпу, спросонья он испуганно озирался и нес пургу про спасательную экспедицию про экономию воздуха. Я слушал его не перебивал и улыбался, а когда он остановился, спросил:

– Помнишь Ваську?

Сашка замолчал, снял очки, протирая их стекла платочком, а потом его плечи стали беззвучно вздрагивать, видно было не очень, с помехами, но я не столько видел, сколько чувствовал, как из его глаз текут слезы.

–Макс! – Он тихо позвал меня, – Макс! Прости, меня! Мне так жаль!

Наверное, не так важно какие ошибки мы совершаем на своем пути, их можно не успеть исправить или искупить, но хотя бы успеть пожалеть, искренне, всем сердцем. Сашка провел рукой по монитору, словно желая спасти меня или защитить. Он сглотнул ком в горле с трудом выговаривая слова:

– Что-то нужно, будет сделать?

– Ничего такого, съезди в Звездный забери там сумку там кое-что для тебя и папку отвези пожалуйста Нине Махневой, это девушка моя, ты ее не знаешь, ну… и сделай все как положено…потом.

Мы старательно избегали слова похороны.

–Да, Макс, я все сделаю.

Картинка пропала линия на мониторе изогнуто вздрогнула, сменившись надписью Image error.

Ну вот и всё. Теперь осталось самое главное. Я знаю, там, снаружи меня ждёт Васька. Он летит в своём маленьком скафандре, рядом и жмурится на солнышке, и когда увидит меня только довольно мяукнет, словно скажет:

– Ну где ты был столько времени? Я так долго тебя ждал!

А за ним, рядом улыбается мама, молодая, такая красивая и счастливая. И все будет как когда-то давно, в деревне, когда безмятежно светит на всех и все, самая главная звезда в нашей жизни – Солнце. И теперь так будет всегда. Надо только открыть люк.