Арс лонга! Победить или умереть

Сорока, скандально стрекоча, пролетела мимо и вывела его из оцепенения. «Ходи, Сережа Львович и обнимай эти березы. Дышать— не надышаться. Смотреть – не насмотреться!»

Заметив свою длинную синюю тень, то сливающуюся, то размыкающуюся с падающими тенями берез, Аненков подумал, что как это интересно и пластически красиво выглядит – общая тень с лесом. А вот и лесной царь, доминанта всего этого леса, огромный дуб. Он пока и не думает распускаться. Сергей Львович вспомнил, что дочка удивлялась тому, что разные деревья распускают листья в разное время. «Дуб долго силы собирает», – сказал он ей, и дочь долго молчала. Аненков присел на поваленный ствол, выпрямил спину, запрокинув голову к небу – туда, куда стремились все эти линии, фактуры, цвета, запахи, звуки. Перспектива радовала, какие только обрывочные сведения о перспективе Возрождения и обратной перспективе иконы не пронеслись в его голове в это мгновение.

Кажется, что не ты смотришь на лес, а лес и небо как творящие жизнь начала смотрят на тебя, охватывая синью, зеленью, всеми красками и линиями, вкусом воздуха и запахом весны. Представишь себя частью этого целого – безграничной природы и неистощимой жизни, вырастишь до размеров целого леса и вернёшься в собственное бренное тело, унося с собой вибрации и звуки этого места. Аненков подумал, что это он в своем воображении превратил прямую перспективу реального леса со стволами сходящимися почти в космосе – в мнимую обратную, представил как лес будто апсида его охватывает. Увлекает то в даль, то внутрь своих переживаний и мыслей. Всё, на что обращаешь внимание, что узнаешь или что удивляет – обретает ощутимую форму и объем, оставляя остальное плоским фоном.

Аненков проголодался и достал бутерброд. Привычка брать с собой еду досталась от мамы. Достал и блокнот с карандашом. У художника же всегда должен быть наготове блокнот с карандашом. Жажда рисовать оказалась сильнее. Рисовал жадно и быстро, торопясь зафиксировать светотеневые отношения, красоту линий веток, коряги, похожие на лесных чудовищ. Вспомнил, как его учили разделять пространство на первый, второй и третий план. Набросал суетливую белку, подбежавшую в надежде на кусочек бутерброда. Солнце неумолимо садилось. Аненков этого, может, и не заметил бы, не упади его взгляд на маленькую елочку, а ухо не услышало бы детский плач филина. Одинокая новогодняя ночь с елкой, наряженной еще живой мамой, мрачно встала перед глазами. Хорошо, что мысли о смерти уже не испугали, только насторожили. «Всё, турист. Блокнот в рюкзак – и на тропу», – сказал он сам себе. А дорожка-то потерялась в сумерках, края болота не видно, телефон сел. Заскрипела береза, помрачнели силуэты старых пней и поваленных деревьев, обострился запах сырости, рухнуло дерево неподалеку, смолкли птицы. Зато отчетливее слышались бешеные, еще неладные трели одинокого соловья.

Лесные коряги, покрытые мхом, злобно усмехались, резко похолодало. Вдалеке послышались крики. Будто в лесу шла толпа. Людей Сергей Львович воспринял с радостью – теперь он знал куда идти. Слева закричала выпь – значит там болото, не сбился с маршрута. Аненков сориентировался на восток и быстро зашагал не дожидаясь полной темноты. Маленькими лужицами блеснули на влажной глине раздвоенные следы – большие и поменьше. «Кабан с поросятами!» —опасность пробежала холодком по спине Сергея Львовича. Он поднял увесистый дрын и, размахивая им как мачете, стал проламывать себе дорогу, словно сквозь джунгли, в ту сторону, где людские голоса казались слышнее. Вообразил, что побеждает всех врагов, все дурные воспоминания и обиды. Дубиной их, дубиной! «Ну ты, Львович даешь! В свои пятьдесят – ещё терминатор! – изумился он сам себе. – Отдышись, кандидат в инфарктники, давно ли ты махал чем-нибудь кроме указки?»

Сумерки сгустились и почернели, лес перешёл в ельник. Города не видно, голоса – будто глуше. «Еще чуть-чуть», – подумал Аненков, но не смог поднять ногу. Он стоял в болоте. Ботинки утонули и промокли. Вокруг поблескивали как бельма нечисти островки грязного снега.

– Растяпа! Хоть бы фонарь с собой брал, следил за зарядом в телефоне хоть бы», – услышал он слова мамы в своем исполнении.

Истошно закричала кошка. Она металась и звала в опасную сторону.

– Леший тебя послал, что-ли, заблудить меня? Беги себе в болото, я не самоубийца.

Кошка подбежала, прикусила ему ногу, настойчиво звала за собой. «Ну, Львович, боишься сдохнуть? Еще вчера хотел, а сегодня зассал?» – резанул Аненков словами коллеги, которого когда-то не поддержал на выборах ректора, и опять стало стыдно, унизительно и неприятно.

Болото бывает очень коварным, особенно весной. Зимой оно проходимое, замерзает как правило. И летом пересыхает, тут можно собирать ягоду. Когда вешние воды и родники напитывают его, местами оно тоже может казаться проходимым, а чуть в сторону наступишь, и все – провалился. Бывает ступаешь, идешь, не задерживаясь аки Христос по водам – все хорошо, ноги отталкиваются от чуть зыбкой поверхности, неустойчивой как в цирке, но остановишься – и пропал уже по колено. Болото не прощает ошибок.

Никто не ищет пропавших на болотах, пропавшие сами становятся болотом. Провалившийся в холодную трясину человек, сразу замерзает, а на его ногах будто пудовые гири повисают. Пошевелишь ногами – и только глубже уходишь в ил, под ледяную воду. А вода в болоте даже летом настолько холодная, что выжить дольше часа сложно. Тем более сейчас, когда температура едва ли выше пяти градусов. Самостоятельно вылезти из трясины пока судорога не свела конечности можно только на силе рук и воле к жизни, держась за палку с крюком, гибкое дерево или веревку. А если цветет багульник, то одурманивающего запаха иногда бывает достаточно, чтобы отравиться. Устаревшее «багулить» и означает «травить, отравлять». Лучше в такое время на болото не ходить вовсе. Но если придется, то нужна длинная прочная палка с крюком на одном конце и острозаточенным с другой стороны. Самые опасные места – поросшие мхом небольшие мочажины, подпитываемые водой из подземных холодных ключей. Сначала это видимые озерца, в которые по доброй воле никто не зайдет, но с годами они затягиваются илом, зарастают сверху растительностью и становятся незаметной смертельной опасностью. Их в иных местах называют чарусами. Они будто очаровывают красивым мхом, зеленой травкой. И только острым концом палки можно определить – стоит ли шагать в кажущуюся проходимой прорву.

Аненков помнил, как в турпоходе под Старой Руссой допустил ошибку по самоуверенности— наступил на покрытую мхом мочажину, и утонул бы, если бы товарищи не вытащили с помощью лебедки. Найденный им только что крепкий дрын заточил с одной стороны и быстро достал из рюкзака и веревку. Осторожно пошел за кошкой, отдаляясь от шума и углубляясь в болото. Оно казалось безопасным, потому что на нем рос довольно крепкий лес. Кошка прыгала вперед и звала. Сергея Львовича охватило осознание незримой связи с животным, он стал видеть и слышать острее, по-кошачьи.

Идти прще, когда вслух сам собой командуешь: «Смотри под ноги! Кочка, дрын, проверяю, ступаю, проверяю, дрын… Всё не случайно…Детский крик филина…Елка, кошка, болото, ночь…Все в руках провидения… Актум ут супра1 !Терять нечего! Я в хорошей форме! С Богом, профессор! Вита брэвис!2 Дум спиро, спэро!3 Пер аспера д астра4…Но пасаран!5 …Пассаремос! 6… – отбивал он словами и фразами ритм, и шагая в полумраке. Тело вспомнило движения , отработанные до автоматизма вт уристической молодости, да и лозунги были того же времени.

Крик кошки сменился на мявканье. Она сидела на чем-то светлом. Что там? Котята? Аненков подошел ближе, протер запотевшие очки и не поверил глазам. На кочке стояла нарядная люлька-переноска. В ней лежал ребенок, совсем младенец, в розовом. Младенец проснулся, будто от пристального взгляда, и загукал кошке. Аненков встретился с кошкой глазами и, как будто повинуясь богине Бастет подхватил люльку. Она оказалась совсем легкой, не то что сверток с его новорожденной дочкой. Тот был увесистый, килограммов шесть, не меньше.

Кошка пронзительно вскрикнула. Аненков вздрогнул, и сердце замерло от ужаса. Ему показалось, что в воде – посиневший труп девушки. Показалось из-за татуировок и темноты. Также, как он когда-то, девушка провалилась в мочажину. Миниатюрная, похожая на мальчишку, испуганно замерла, не веря в спасение.

Аненков ловко поставил люльку, снял рюкзак, пальто, кинул ей веревку:

–Обмотайтесь, завяжите и держитесь крепче! Не шевелитесь!

Девушка дрожащими руками смогла выполнить требуемое. Он тут же медленно и непрерывно тянет и тянет. А болото в тисках держит свою добычу, не хочет отпускать. Но постепенно, сантиметр за сантиметром, Львович вытащил бедолагу. Голоса людей приближались, между деревьев замелькал свет фонарей. Он закутал девушку в свое пальто и стал, как положено, кричать изо всех сил: «Сюда, сюда! На помощь!».

«Миссия выполнена!»– хотел бравировать Львович. Но он увидел направленные на него, держащего двух спасенных девчонок и кошку, фотоаппараты, смартфоны и фонарики, вдруг подумал, что история может быть криминальной. У него моментально забрали пострадавших. Отвели их в Скорую, вернули пальто, что-то спрашивали, а Львович будто не включился – в его памяти крутились сумбурные события сегодняшнего дня.

– Как вы их нашли? – спрашивала полиция.

– Я не искал, кошка привела, – говорил ошеломленный профессор, рассказывая о себе, о приключениях вечера и показывая билет из Москвы, свои рисунки и письмо Антона.

Его рассказ показался бы полицейским путаным и странным, если бы не нарисовалась рядом пожилая дама. Она менторски сказала: «Наша Бастет и не это может, это же ее любимая кошка». На руках у дамы грелась та самая Бастет и сверлила глазами полицейских. Спускающийся на болото зябкий апрельский туман как будто предлагал прекратить расспросы, гнал в дома, намекал оставить на завтра продолжение расследования.

Больше всего уставший, замерзший и грязный Сергей Львович хотел есть и спать. И чтобы его беспокойная голова, привыкшая все анализировать и прогнозировать, позволила ему эту роскошь. Пожилая дама, та, что с кошкой, старушка вроде, а вроде и нет, похожая на учительницу на пенсии, говорит:

– Куда Вы пойдете? Приглашаю Вас, переночевать нас. – в ее взгляде Сергей Львович прочитал просьбу, а не просто вежливое предложение. Он согласился.

Ангелина Ниловна, так звали даму, действительно была раньше учительницей истории. Она жила с семьей племянника в крайнем доме на улице Пограничников, около леса. По пути она успела рассказать вкратце незамысловатую историю города Заболоцка. Про то, что в очень давние времена тут жили вятичи, это восточные славяне, и мещера, финно-угры. В округе остались их курганы.

– Чьи именно? – спросил дотошный профессор.

– И тех, и других, но они отличаются друг от друга. Потом возникло село на берегу реки, но оно было стояло очень далеко от дорог и торговых путей. Поговаривали, что в пятнадцатом веке жили тут разбойники. Потом вроде был монастырь, но его разрушили. Краеведы и археологи до сих пор не теряют надежды узнать о наших местах что-то интересное, даже раскопки проводят. Когда в сороковые годы построили железную дорогу и станцию, то стал развиваться промышленный город. Люди со всей страны приезжали. Одно время он был даже закрытым из-за военного производства. Сейчас город пустеет, молодёжь разъезжается кто куда. Один мой ученик в Лондоне, к примеру, работает в IBM программистом. Мало стало людей. Зато красивые места полюбились художникам из Москвы.

Аненков представился художником, глядя на коллекцию репродукций Билибина на стене гостиной. Соврал. Но жребий брошен— единожды соврамши, уже не ученый. Но это не важно. Кем бы он теперь ни представился, в этом доме его бы приняли все равно очень тепло.

– Рассказать Вам про девочек Вами спасенных?

– Да, очень интересно.

– Это Маша, моя бывшая ученица непутевая и несчастная и ее маленькая Ольга, которую она упорно называла Лялей. Как можно? Ляля – это же кукла, сверток. Нельзя так будущую женщину называть. Даже для семнадцатилетней мамочки это непростительно. У Маши материнские чувства очень сильно проявились, но ей не доверяют. Хотят лишить родительских прав. А я вижу в ее материнстве шанс на спасение ее души. Машенька выросла в семье будто образцовой, самой состоятельной в городе. Но так сложилось, сбегала, бродяжничала. Тому было много поводов и причин, о которых она просила не говорить, чтобы не было хуже. От кого забеременела – скрывает.

– Почему она ночью на болоте оказалась?

– Думаю, скрывалась от опеки, – тревожно вполголоса, как будто опасаясь о чем-то проговориться и ища союзника одновременно, сказала Ангелина Ниловна.– Однажды ее обвинили в употреблении запрещенных препаратов, подбросили. Это неправда, я точно знаю. При всей ее странной внешности, она не употребляет ничего подобного.

– Куда же она хотела убежать, почему через болото?

– При мне она мечтала уехать в Москву и жить там. Ей исполнится восемнадцать через полтора месяца. Собиралась работать и поступить в педагогический или учиться на психолога. Насчет родителей меня не спрашивайте – рассказывать не буду. Пока не буду. А почему мне ничего не сказала, бедой не поделилась и очутилась на болоте – я не знаю. Она с друзьями это болото должна была хорошо знать, не раз ходили туда. А в этот раз может испугалась чего-то.

– А что кошка? Удивительное животное.

–Это моя и Машенькина кошка. Представляете, она даже присматривала за ее доченькой—«человеческим котенком», как мы с Машей шутили. Мария эту кошку котенком из того же из болота вытащила и принесла домой. Кто-то топил, похоже. Родители хотели выкинуть, так она мне котеночка притащила. Любили мы с Машулей травяные чаи гонять и болтать, кошка урчала. А потом и девочку свою, что Вы на руках держали, приносила в гости ко мне частенько. Кошка эта сначала была черненьким чертиком, лохматым, неуклюжим, с разноцветными глазами. Кто бы мог подумать, что в такую красавицу превратится. Машенька решила назвать ее Бастет. А потом…Потом пошло- поехало. Это целая история, дорогой Сергей Львович.—Учительница помолчала.– Я не знаю что делать. Кое -что пугает и возмущает ее в родителях, поэтому она такая. Мне так и не удалось точно выяснить что. Знаете, если вам коллеги что-то поведают про ее отца, художника Мамонтова, навестите меня, пожалуйста, расскажите. Мне ведь Машенька очень дорога стала. Смотрю на нее как мать на сироту.– Ангелина Ниловна тяжко вздохнула, – нет, скорее как бабушка на внучку с правнучкой.

– Ангелина Ниловна, что теперь будет с Машей и Лялей, что предполагаете?

– «Стоим мы слепо пред Судьбою, Не нам сорвать с нее покров», – Ангелина Ниловна боялась предположить, – Это Тютчев. Я буду им помогать, а там увидим.

Пригласили ужинать. Сергей Львович так проголодался, что познабливало. По дому распространялись аппетитные запахи. На ужин невестка Ангелины Ниловны приготовила очень вкусную печеную рыбу по-ростовски. Они уплели ее с картошкой, солеными огурчиками, квашеной капустой и соусом чатни из местных яблок. Ели, обсуждали тонкости приготовления поданных блюд и Аненкову казалось, что так вкусно и обильно он никогда не трапезничал.

–Давайте теперь чай пить из первых трав. Сегодня собрала – медуница, хвощ, мать-и-мачеха, березовые почки. И с медом. Как бы вы не замерзли сегодня, Сергей Львович, после моего чая станете здоровее чем были.

На столе появились несколько чайников, сахар, сливки, мед, сушки, баранки – челночок и давно забытый Аненковым сорт конфет «Кавказские». Он смаковал их и вспоминал как студентами возраста Машеньки или его дочки Саши покупали такие конфеты в сельском магазине, когда были в колхозе на уборке свеклы. Вкуснее этих кавказских были только «лимонки», но девчонки больше любили «Кавказские», соевые в шоколаде.

– Очень нравится ваш Заболоцк, – мурлыкал Сергей Львович, а глаза его уже слипались, и он даже не запомнил как его сопроводили спать в мансардную комнату, которую не разглядел. Он засыпал под мурчание Бастет, но это не точно, может ему почудилось.