Выход на посадку был изменен

С утра и до ужина

Италия, Верона

Утренняя Верона – ясная и спокойная. Еще не проснулись зрители, убаюканные вчерашней оперой в Арене, что закончилась только в полночь. Спят те, кто накануне до позднего вечера сидел в одном из кафе на площади, наслаждаясь правильным, полным итальянским ужином от аперо до дижестива. Не добрались пока до города автобусы с китайскими туристами. Солнце еще не раскалило брусчатку, не запустило свои раскаленные лучи в узкие улицы, и пока только мягко скользит по крышам и площадям.

В базилике Сан-Дзено Маджоре утренняя служба заканчивается в половине девятого. Посетителей просят не входить до окончания мессы, но как только навстречу начинают выходить итальянские синьоры под руку с мамами и подругами – путь открыт. Вдохнуть запах роз, растущих во внутреннем дворике, зайти в гулкую, прохладную, пустую церковь и улыбнуться в ответ чернокожему святому Зинону, неподвижно сидящему на своем деревянном троне.

Десять минут вдоль реки – и вот почти центр. Магазины – те, что попроще, уже распахнули двери, от которых тянет холодным воздухом, когда проходишь мимо, и слышно, как внутри гремит музыка. Брендовые бутики открываться не спешат: наплыв покупателей случится в полуденную жару, когда слегка утомленные туристы передохнут за обедом и отправятся коротать часы до приятно-теплого вечера в прохладных залах за неспешным выбором. Сквозь панорамные витрины видно, как в дорогих магазинах полируют полки, натирают полы, поправляют наряды на манекенах и аккуратно расставляют сумки.

Во дворике дома Джульетты даже в это время бродят несколько человек. Но всё же это намного лучше, чем вечером, когда здесь приходится буквально протискиваться между людей, к статуе несчастной девушки выстраивается очередь, а на балконе непрерывно сменяют друг друга Джульетты разных возрастов и национальностей.

Торре дей Ламберти – башня в центре старого города –  открывается ровно в десять утра. Подгадаешь – или просто повезет – поднимешься на смотровую площадку первым, обойдешь ее всю по кругу, как будто обходя по-хозяйски весь город, охватишь взглядом каждый уголок, каждую черепичную крышу, каждый балкон, увитый цветами.

Когда спускаешься с башни, сразу видишь: за эти пятнадцать минут, что ты был наверху, город окончательно проснулся и, уже стоя у столика, делает последний глоток кофе, готовый бежать дальше, навстречу новому дню.

***

На Верону опускается вечер. Итальянцы в красивых костюмах тянутся в сторону долгожданного аперо, призванного смыть все тяготы рабочего дня и подготовить к ужину. Туристы уже облюбовали столики с клетчатыми скатертями и листают меню, выбирая, чем бы порадовать себя сегодня.

Я с некоторым трудом нахожу маленькое кафе, где хотела поужинать, но внутри темно, а на двери висит любопытное объявление: закрыто по личным причинам. И это так по-итальянски, что даже почти не обидно. На примете есть еще несколько мест, но одно из них далеко, в другой части города, другое – скорее бар, где можно, конечно, потаскать антипасти – пару шариков аранчини или маленьких брускетт, но ничего серьезного, а в последний вечер грех не отдать должное итальянской кухне в лучших ее формах.

Я бреду наудачу, и, свернув в переулок, выхожу к церкви, обозначенной на карте как San Matteo, втиснутой между домами так, что разобрать можно только вход. Только вот над входом горит неоновая надпись “Ristorante Pizzeria”1 . Так мой ужин находит меня сам.

Спустя двадцать минут и три хрустящие хлебные палочки в тарелке передо мной теснятся, уложенные спинками друг к другу, тортеллони. Конвертики из тонкого желтого – не пожалели желтков – теста, наполненные воздушным грибным муссом. Вокруг рассыпаны кубики овощей: цуккини, баклажан, сладкий перец – идеальное аль-денте, выверенный баланс между сырым и припущенным состоянием – чаши весов стоят ровно, ни одна не перевешивает другую. И тонкая паутинка сверху – первые, только показавшиеся, еще со скорлупками семечек на концах, росточки с таким нежным, едва уловимым, самым первым вкусом, что узнать его невозможно.  Рядом – плошка тертого пармезана. Не сорваться бы, не начать бы есть его прямо ложкой! Но обязательно зачерпнуть ее полную, может, и не одну, и щедро посыпать толстяков-тортеллони сверху. Боже, храни Италию!

Забирая посуду, официантка улыбается: Dolce?

–No, no, grazie, – качаю головой я.

–Limoncello di casa?2

От лимончелло отказаться невозможно, да и нельзя – он как точка, финальный аккорд, последний кадр перед титрами.

–Si, – киваю я.

Девушка уходит и через минуту возвращается с рюмкой в вуали инея. Делаю крошечный глоток, чтобы распробовать, какой ликер дают здесь, а допиваю залпом. Сладкая лимонная свежесть забирает послевкусие, оставляя о прекрасном ужине только – но не менее – прекрасные воспоминания.

Время платить, здесь для этого надо подойти на кассу у бара. Пока улыбчивый итальянец ищет мой счет в кипе бумажек, рассматриваю зал, в котором явно узнается церковь: характерные своды потолка, вот алтарь, а здесь – центральный проход.

– А…ммм…а давно…

– Давно ли здесь была церковь? Да, давно, двести лет назад. Потом чего только не было: и склад, и прачечная… А теперь вот ресторан, уже сорок лет.

 Я с интересном киваю, он наконец находит мой счет и смотрит на него, подсчитывая общую сумму:

– Быстро уходите. Вот вы воду пили, а если бы посидели подольше, она бы у вас в вино превратилась, – и хитро улыбается.

 Я уже держу наготове купюру, но вместо того, чтобы положить ее на тарелочку, ловко сворачиваю и, делая вид, что убираю обратно в сумку, в тон ему отвечаю:

– Ничего себе! Так у вас, наверное, хлеб и рыба приумножаются на кухне? Тогда вы должны кормить бесплатно!

– Эээ, нет! Таких чудес пока не случалось! – смеется он, отсчитывая сдачу.

Вдоль

Италия, Санремо

Спешить в Италии всегда получается плохо: то слишком жарко, то слишком вкусно, то слишком красиво, то слишком хорошо, то поезд Trenitalia задерживается где-то – только цифры на табло в столбце “Ritardo”3 сменяют друг друга: 15’…45′…60’…90’…120′..150′.

И если однажды вы окажетесь в итальянском городке Санремо, вспомните об этом – и не спешите. Не спешите торопливо вытягивать из чемодана купальник, и быстро надевать его, и бежать на ближайший – по прямой от отеля – пляж.

На городских пляжах здесь шумно и людно, море в капкане длинных каменных волнорезов, отчаянно-спокойное, стоит теплой лужей. У берега плеск, суета: дети кидают мячик, строят замки со рвами, копают траншеи; сотни ног поднимают со дна песчаную муть и обрывки водорослей, на поверхности воды прозрачной медузкой болтается чей-то пластырь.

Лучше киньте в рюкзак бутылку воды, крем от солнца, полотенце и отправляйтесь в ближайший прокат велосипедов. Здесь их много, и велосипеды раздают без лишних формальностей – главное, оставить хоть один документ в залог, а заплáтите, когда вернетесь. Видно, опытные прокатчики знают, что никто еще не возвращался через тот час, или два, или даже четыре, на которые брал велосипед. Да и это совсем не по-итальянски – заставить человека торопиться, чтобы вернуться вовремя. Dopo, dopo!4

Выберите себе велосипед по вкусу и росту – главное, чтобы был удобный, и отправляйтесь в путь. На шесть километров вправо и двадцать четыре километра влево отсюда уходят гладкие асфальтовые ленты велосипедной дорожки. Цепляя Санремо, она сворачивает в сторону от автомобильной дороги, разделяя двух– и четырехколесных, и петляет вдоль моря, то спускаясь к нему, то поднимаясь наверх, откуда все – как на ладони, игрушечное, лилипутское.

Летишь вперед, навстречу своему маленькому велосипедному путешествию, лениво переключая передачи, и забываешь, что надо смотреть вперед – слишком красиво вокруг. С одной стороны – море, с другой – райские сады. Проезжаешь мимо цветущих градиентом – от белого до малинового – зарослей олеандра; мимо голубых, цвета летнего неба, как-будто-незабудок, собранных в зонтики среди салатовых листьев; мимо огненных ромашек с красно-оранжевой сердцевиной и желтыми лепестками; мимо ковра нежнейших вьюнков, будто вырезанных из кусочков лилового шелка. Сорвешь такой, приладишь в волосы, но не пройдет и пяти минут – вместо колокольчика болтается мятая тряпочка.

Слева то и дело проносятся велогонщики в облегающих шортах, выкручивая педали своих тонкоколесных шоссейных велосипедов. Наверное, готовятся к будущей велогонке Milano–Sanremo, что проводится каждую весну с 1907 года. Не самой старой из монументальных классик5, зато первой в сезоне. Почти триста километров за один день – не шутки.

Часть дорожки прячется в гулких, прорубленных сквозь скалы туннелях – настоящее спасение в жару. Въезжаешь на полной скорости, поднимая солнечные очки, прямо в объятия прохладного сыроватого воздуха – сквозь камни местами сочится вода. Самый длинный туннель тянется почти три километра. Успеваешь отвыкнуть от яркого солнца, немного замерзнуть и задуматься о том, есть ли в конце него свет. Свет есть. И снова есть море, сладкий запах цветов, горячий воздух и пляжи, разбросанные по побережью.

Каждый пляж здесь – твой. И этот, крошечный, с мелкой галькой у берега, переходящей в крупные валуны на глубине; и соседний, где ныряют аквалангисты, в своих костюмах и масках похожие на морских чертей; и следующий, утыканный зонтиками и лежаками, с музыкой из пляжного бара и с выложенным мешками входом в море – чтобы не по камням, чтобы не больно; и тот, что за ним – и пляжем-то назвать сложно: скользковатая бетонная платформа, втиснутая между камней, с которой шаткая лесенка уходит в воду, сразу на глубину.И каждый, каждый следующий, до которого хватит сил докрутить педали и где найдется столб или ограда, чтобы прицепить велосипед. Он будет ждать, пока нагретая солнцем кожа не остынет в прохладной морской воде, пока ноги, открутившие немало километров, не перестанут гудеть, пока ты сам не поймешь, что время двигаться дальше – он будет ждать, чтобы вместе снова отправиться в путь.

Балтийский берег

Зеленоградск, Калининградская область, Россия

Все мы родом из детства. И хотя вернуться в него невозможно, счастье возвращаться хотя бы туда, где все видится сквозь волшебное стеклышко детского взгляда.

Там мелкий светлый песок – поскрипывает под ногами, как снег в морозный день. В камешках, что отделяют песчаную полосу от моря, можно найти маленькие бело-розовые ракушки, обточенные морем стеклянные самоцветы – зеленые и коричневые от пивных бутылок, голубоватые от минералки; “чертовы пальцы” – коричневатые трубочки, которые, конечно, никакие не пальцы, а окаменевшие хребты древних морских существ, похожих на кальмара, и, если очень повезет – балтийское золото – кусочки янтаря. Давно уже нет тех деревьев, а море все хранит их застывшую смолу, понемногу выбрасывая на берег на радость людям.

Там “сковородка” – верхушки песчаных дюн, заросшие кустами шиповника, среди которых можно загорать даже в самые ветреные дни, сбегая по песчаному склону вниз, чтобы искупаться в холодном, зеленоватом, малосольном море. Оно редко прогревается выше 22 градусов, 19 – уже удача. Ноги слегка покалывает, пока медленно, привыкая, заходишь в море: по щиколотку, по колено, по бедро, и вот вода уже плещется около беззащитного живота – и тогда ничего не остается, как собраться с силами и окунуться. И обязательно задержаться в воде: если сразу вынырнуть – не привыкнешь, только замерзнешь еще больше на ветру.

Для холодных дней, когда на информационной доске у будки спасателей красуются мелом написанные гордые +18, +17, а то и +16, существует особый стиль купания: подойти к кромке воды, дотронуться пальцами, почувствовать, как сводит ноги – не привыкнешь, сколько не пытайся, выдохнуть и резко забежать в воду. Окунуться три раза, как в крещенскую прорубь, и быстрее обратно на берег, растирать покрасневшую кожу полотенцем. А потом закутаться в него и почувствовать, как внутри разливается тепло.

Все это может показаться сомнительным удовольствием, но раз привыкнув к такой воде, никакой прелести в “парном молоке” больше не видишь. Вода должна охлаждать, освежать, а иначе – какой смысл? В горячей ванне можно и дома поплескаться.

Там косые волны, что бегут к берегу наперерез друг другу, качая тебя то слева, то справа, захлестывая, накрывая с головой, и волны здесь не редкость, а потому любимые местные развлечения – прыгать через них, нырять под них и кататься на пенных гребешках до самого берега.

Там торчат из воды стершиеся, потемневшие – как зубы во рту у древней старухи – волнорезы, еще немецкие, поросшие водорослями. Вода так сточила их, что теперь от волнорезов никакого толка, и море властно подбирается все ближе и ближе к променаду, подъедая пляж.

Там парапет врезается стрелой в море, и если дойти до самого конца, прислониться к перилам и подставить лицо ветру, то почувствуешь, как он сдувает все, что накопилось плохого и тяготящего, и уносит это далеко-далеко.

Там на пляже кто-то из соседей непременно устроит “pique-nique à la russe”: разложит на полотенце салфетку или газету, а на нее – огурцы и помидоры, хлеб, вареные яйца и другие припасы, и будет жадно уминать все это, сгрудившись вокруг, поддразнивая запахами огурцов и колбасы тех, кому случилось расположиться рядом. Раньше многие привозили с собой лимонад или пиво и закапывали бутылки в полосе прибоя по горлышко – этакий импровизированный морской бар, пока искупались и обсохли – как раз охладилось.

Там крикливые наглые чайки качаются на волнах, сидят на тех самых еле выглядывающих из воды волнорезах или носятся гурьбой у парапета, подхватывая на лету кусочки хлеба, которые кидают в воздух люди.

Там отражаются в холодной воде закаты, такие закаты, расширяющие небо в сотни раз, ослепляющие, пурпурные с переходом в золото, с разбросанными лиловыми облаками, подсвеченными солнцем так, что вокруг них рисуется пламенная кайма, а в ясную погоду солнце падает в море целиком, раскаленным диском, полностью, до последнего отсвета.

Там ветер носит запах выброшенных на берег водорослей, таких зеленых и густых, как будто где-то в глубине русалка зацепилась своими роскошными волосами и оборвала несколько прядей; гудят, качаясь, сосны, и между этим огромным небом и огромным морем ты слишком маленький, чтобы быть взрослым.

***

День был припыленный, тускловатый, тихий и не по-августовски спокойный. В такой полусон курортные городки погружаются, проводив всех туристов, не раньше сентября-октября, но балтийская погода капризно кокетничала с людьми, вздумавшими в конце лета приехать отдохнуть на море.

"Сейчас у меня не летнее настроение, – говорила она, шурша волнами о гальку, – возможно, чуть позже, в сентябре". "Почему же вы не приехали в июле? – спрашивала она, качая ветром верхушки сосен. – Было несколько прекрасных жарких дней!" "Не знаю, получится ли прогреть воду выше двадцати градусов, – пожимала плечами она, кутаясь в облака, – на это уходит так много солнечной энергии!"

Но деваться людям было некуда, и они все равно приходили к морю – бродить по щиколотку в воде, сидеть и читать книгу, дышать морским воздухом.

На волнах качались жирные чайки, белые и пестрые, словно испачканные в песке. Поджидали, когда кто-нибудь остановится у перил променада и начнёт кидать в воздух кусочки хлеба, чтобы тут же взвиться стаей и, жадно крякая, носиться в воздухе, разевая красные клювы, подхватывая хлеб на лету и резко пикируя к воде за упавшими крошками.

По берегу бегал спаниель, разрывая носом песок и комки водорослей. Его шерсть была такая же серо-бежевая, как песок в пасмурный день, и такая же мокрая и спутанная, как водоросли. Хозяева – мужчина и женщина средних лет – сидели неподалёку на клечатом пледе и смотрели на горизонт.

Навстречу нам по берегу шли два мальчика с кроссовками в руках. Внимательно смотрели под ноги, иногда останавливались и шебуршали пальцами гальку. Поравнялись с нами и вдруг спросили:

–А вы не подскажете… Янтарь – он какой?

–Янтарь…как бы вам обьяснить. Бывает желтый, бывает коричневатый, такой, как карамель по цвету…

–Он прозрачный же?

–Он полупрозрачный, когда отшлифованный. А натуральный – как будто в шершавой корочке.

–А вот мы тут собрали немного, это же он? – и показали стеклянную бутылку из-под лимонада, в которой болтались несколько бело-желтых камней размером с лесной орех.

–Нет, это не янтарь. Да и такой крупный найти – большая удача, это редкость.

–Эх! Ладно, будем искать. Только знать бы, как он выглядит!

Вечерело; солнце, готовясь к закату, спустилось чуть ниже, и вдруг облака как будто расступились, провожая его, и все вокруг: вода и песок, серферы в чёрных гладких гидрокостюмах, волнорезы, вышка спасателей и маленький круглый пушистый шпиц – осветилось ускользающим золотисто-розовым светом. Мы быстро искупались в холодной воде, завернулись в кофты с капюшонами и полотенца и долго, до последнего отблеска, сидели на песке, глядя на падающее в море солнце, на розовые замки и золотые пустыни, на лиловых драконов и корабли с алыми парусами – на целый небесно-облачный мир, созданный предзакатными лучами; и казалось, что именно сейчас и именно здесь Бог слышит нас немного лучше, чем обычно.

Тбилисимо

“Не смотрите. Не только смотрите. Тбилиси – город запахов.

Его обязательно надо учуять”.

Я стараюсь. У моста Мира, на стороне Старого города, кисловато пахнет давлеными гранатовыми корками – здесь ручным прессом выжимают рубиновый сок. Взять стаканчик и перейти через реку со смешным названием Кура́ в парк Рике, чтобы оттуда на фуникулере подняться наверх, к крепости Нарикала, стоящей здесь с таких незапамятных времен, что сейчас никто уже и не скажет вам, когда она была построена. На холме, у ее подножия, пахнет разогретым на солнце камнем, немного – пылью, которую поднимают те, кто лезет еще выше, к самым руинам, а еще – травой и листьями, чей запах приносит ветер из соседнего Ботанического сада.

В церквях пахнет прохладой, горячим воском, ладаном. Свечи капают на песок. Ангелы с темными грузинскими бровями строго смотрят со стен. Святая Нина держит крест из виноградной лозы.

В синагоге, что на улице Коте Абхази, не пахнет ничем религиозным, приводящим в трепет. Пахнет уютно и как будто чем-то давно знакомым, словно в квартире доброй бабушки, деревянными столами-партами с откидными крышками, книгами, стоящими вдоль стен.

На Шардени, где буквально протискиваешься между стульев и столов, выставленных на улицу, пахнет вкуснее всего: щедрой щепоткой кинзы, рассыпанной на сладковатые помидоры, грецким орехом, который хрустит мелкой крошкой в салате или завернут в нежные лепестки баклажанов, шашлыком и люля, горячим сулугуни и растопленным сливочным маслом, томящимися в хачапури-лодочке, пряным мясным бульоном из хинкали, который проливают на тарелки туристы-неумехи. Разве так можно! Бульон – самое важное в хинкали, и есть их надо так, как будто в первый раз целуешь свою первую любовь – тогда все получится. Так нам сказал пожилой грузин в Казбеги – нет оснований не доверять. И добавил: “А все вот эти “хвостик не ешь”– э, это для туристов!”

В старинном районе Абанотубани, с которого, по легенде, и начался весь Тбилиси, пахнет сероводородом – здесь стоят знаменитые серные бани с круглыми куполами, да еще недалеко на поверхность выходит единственный незакрытый источник. Запах специфический, но если решиться и зайти в баню, окунуться в бассейн с обжигающей водой, разрешить отполировать себя мочалкой, облить мыльной пеной, и снова погрузиться в бассейн, то запах отходит на второй план и уже почти не чувствуется. Серой иногда пахнет и в тбилисском метро – наверное, подземные воды где-то на той же глубине. А еще там пахнет, как ни странно, метро. Шпалами, рельсами, поездами, прохладными мраморными вестибюлями – той самой смесью запахов, знакомой каждому, кто был в “нашей” подземке.

У маленькой пекарни, что потерялась в переулках, пахнет по-разному. С утра – мукой, которую здесь взбивают в чане, мягкую, белую, воздушную, зарывшись в нее руками по локоть. После обеда от дверей тянет жаром – греется тонэ, раскаляются внутренние глиняные стенки врытого по пояс в землю каменного колодца, на которые и прилепят сырой лаваш. А к вечеру, часам к пяти, вокруг пекарни разлетается самый аппетитный, самый настоящий запах свежеиспеченного грузинского лаваша, “шотис пури” или просто “шоти” – пористого, чуть резинового, горячего, с хрустящими ручками. Шоти раскупают и несут без пакетов – в руках, стопкой положив друг на друга. К ужину!

А если выехать за пределы города, узнаешь и другие запахи. На Военно-Грузинской дороге, что ведет из Тбилиси в Казбеги и дальше, на границу, пахнет свежестью и снегом – он лежит здесь даже в мае, а может, и дольше.

Где-то между Телави и Куарели в приоткрытое окно летит деревенский запах: разогретых солнцем лугов, овечьей шерсти, медового разнотравья. Через дорогу медленно переходят коровы.

В Сигнахи, в гостевом доме кругленькой Наны, пахнет недавним ремонтом и сытным завтраком. “Ешьте, ешьте, все свое, домашнее, деревенское”, – приговаривает Нана. Есть мы уже не можем – на столе и салат из крупно порезанных овощей, и лаваш, и надуги, и сулугуни, и яичница, и пять дымящихся хинкали, и домашнее сливовое варенье. Всего по ложке – и выкатишься из-за стола. А Нана продолжает: “Мама в деревне живет, сыр сама делает. А это мацони, я делала. Я люблю, чтобы гости хорошо ели! А то потом весь день экскурсии, когда поесть придется!”

Каждому месту – свой запах. Закрой глаза – и вдохни.

Перемены

Таиланд

От жаркого солнца, от морской воды и влажности волосы выгорают и превращаются в вечно спутанную кудрявую копну – сколько не промывай в душе, не поможет, да и вода на островах часто бывает только опресненная, слегка солоноватая.

Бледная зимняя кожа становится сначала золотистой, а потом коричневатой, и только след от купальника остаётся белыми штампами на теле. Косметичка с минимальным набором "на всякий случай" забыта где-то на дне чемодана – цвет лица и так свежий, щеки румянятся, глаза светятся.

Однажды, уже ближе к концу отдыха, с утра беспечно не мажешься кремом от солнца, думая, что уже немного подзагорела, да и рано еще – на часах нет и десяти. Но зимнее азиатское солнце не дремлет, тут же вцепляется злыми лучами со всей силой, – сначала незаметно, а через пару часов на коже проступает краснота. Больше ты таких шуток с ним не шутишь, относишься серьёзно.

От подъемов к храмам, которые здесь строят ближе к небу, чем к земле, забиваются ноги, и вечером на массаже таечка с трудом разминает мышцы, качая головой и приговаривая "walking…long walking…"6.

На следующий день после прогулки на каяке приятно тянет руки и спину. Это хорошая боль, правильная, она про то, как преодолел себя, как боролся с волнами, как доплыл и вернулся.

Постепенно облезает лак с ногтей – в Москве бы давно побежала на маникюр, а здесь и бежать некуда, и незачем. И так хорошо.

Появляются и заживают синяки и ссадины, отметки пройденного: раз – задела ногой кораллы, два – ударилась о борт лодки, три – натерла босоножкой по пути на смотровую площадку, четыре – расчесала комариный укус.

И так быстро отвыкаешь от тяжёлой, плотной одежды, от всех этих штанов, свитеров, толстовок, курток, что перед выездом в аэропорт с трудом заново натягиваешь на себя эту старую лягушачью кожу.