- -
- 100%
- +
Лильку я нашла в дальней части сада. Туда мои руки так и не добрались, и крапива, произраставшая среди кустов черноплодной рябины, чувствовала себя превосходно. Ее толстые стебли томно опирались о старый забор, широкие листья нежились на солнце. Острые высокие соцветия бдительно наблюдали за мной тысячами зеленых глазок. Нет, глаз у крапивы, конечно, не имелось, но у меня было такое ощущение, что она все прекрасно видит и чувствует. Мы с крапивой неплохо уживались в огороде: она меня редко жалила, а я за это к ней не подходила. Сорняков в саду и без нее хватало. Там выдернешь, а они уже здесь вылезли. За черноплодной рябиной я почти не ухаживала. А зачем, если и так каждый год ягод на ней столько было, что некуда девать. Рябинового варенья много не съешь – ягодки жесткие, терпкие. Я варила каждый год всего одну баночку рябины с яблоками и вишневым листом. И то, в память о бабушке. Остальные ягоды собирал дядя Сеня. Заодно и крапиву всю выдергивал, приговаривая: «Ну, Манька, крапива у тебя злющая, вся в хозяйку. И жадная такая же, не даст спокойно ягоду собрать».
– А раз жадная, так и вали отсюда, дядя Сеня, – заводилась я.
– Да больно нужна мне твоя рябина, – огрызался дядька, не переставая, впрочем, ее собирать. Дядьке рябина была нужна на вино. Меня этим вином он угощал только на словах, так как оно всегда выпивалось еще в процессе брожения.
Но это мы так в шутку переругиваемся. На самом деле у нас нормальные родственные отношения, мы друг на друга не обижаемся.
А вот Лилька на дядю Сеню регулярно дуется. А заодно и на меня, потому что я их сразу начинаю мирить, а получается это у меня не всегда хорошо. Увы, в дипломаты меня не готовили.
Я в задумчивости стояла на грядке, соображая, как бы половчее перебраться через канавку. За канавой рос овес, который я тоже не сажала. Папа где-то вычитал, что небольшая полянка, засеянная овсом, может обеспечить нас геркулесом на всю зиму. Поэтому, он его как-то посеял, а когда дело дошло до сбора урожая, папа вдруг стал рассуждать более, на мой взгляд, здраво. Он вспомнил, что в пяти минутах от дома есть магазин, где геркулеса водится видимо-невидимо, всякого-разного. В том числе есть каши быстрого приготовления. Овес осеменился и на следующий год бодро взошел на том же месте. Он заполонил свою полянку и замахнулся на соседние грядки, откуда мне приходилось его регулярно выпалывать. Овес с крапивой жестоко конкурировали за место под солнцем, и побеждала, кажется, крапива.
Не знаю, чего меня туда понесло, наверное, решила выдрать пару луковиц к ужину. Если честно, Лильку там я и не надеялась отыскать, думала, что она убежала на речку. Поэтому, когда среди густой травы мелькнули ее светлые волосы, я обрадовалась.
Плечи Лильки ритмично поднимались и опускались над зарослями. Поскольку ни единого бой-френда в ее окружении на данный момент, не наблюдалось, логично было предположить, что подруга в тайне от меня качает пресс, что при ее худобе было явно лишним.
Нашла же, куда забраться, покачала я головой. Ладно, пусть валяет дурака, так уж и быть, сама вымою посуду. Только я собралась убраться восвояси, как Лилька тряхнула головой, откидывая волосы за спину. На лице ее блуждала улыбка, адресованная отнюдь не земляным червям. Нет-нет, физкультурой здесь не пахнет. Там, под ней, явно мужик.
Вот, свинья какая, расстроилась я, завела себе хахаля и мне ни полслова. Я-то, ей обо всем рассказываю. Кто-то из местных? Местный «Челентано» Соколов обаял? То-то он всю неделю вокруг нас круги нарезает. Я-то думала, он ко мне подкатывается несмотря на то, что я вроде как при мужике, а оно вон как оказалось.
В этот момент Лилька заметила меня, и с коротким отчаянным визгом упала в траву.
Ну, вот, поломала людям кайф, расстроилась я.
Ухожу, хотела весело крикнуть я, и не успела.
«Не подходи», – со слезой в голосе провыла подруга.
И не собиралась, возмутилась я про себя. Лилька, вообще-то гиперскромностью никогда не отличалась. С чего тогда такой трагизм в голосе? Я почти развернулась, собираясь удалиться. Как вдруг, очередная мысль, мелькнувшая у меня в голове, заставила меня остановиться.
– Антон, – нерешительно позвала я.
– Уйди, – глухо донеслось из крапивы.
Я стояла, руки по швам, как солдат на плацу, и не понимала, что, собственно, происходит. Почему вокруг все потемнело, и стало так тихо?
– Маша! Маша! Манечка! Ну, очнись же!
Небо распахнулась перед глазами во всю ширь, и две склоненные головы на его ярком фоне, показались головами гидры.
Я почему-то лежу на грядке с луком. Слева испуганная мышиная физиономия Лильки, а справа – мой, почти муж, Антон, со сжатыми в ниточку губами.
– Ма-а-нечка! – завопила Лилька, и теплый соленый дождик полился на мое лицо.
Антон взял меня за плечи и осторожно посадил на траву.
Я сидела и молчала.
– Антон, ну, что ты, как чурбан, – голосила Лилька. – У нее шок, надо похлопать по щекам!
– Еще и это? – удивилась я, услышав свой голос, сиплый и чужой. – Ты ничего не перепутала?
– Манечка, прости, – рыдала Лилька. – Я тебе все объясню!
– А тебе сказать нечего? – Я уселась поудобнее, думая: а пойдут ли ноги, если встать?
Антон отпустил мои плечи и, отряхнув колени, встал.
– А что ты хочешь услышать?
Я задрала голову и поглядела на него. Антон с непроницаемым лицом смотрел на забор. Снизу мужчина казался особенно высоким. Такой красивый и такой чужой.
– Ничего я не хочу. – Я некрасиво поднялась на четвереньки и встала на ноги. Остро пахло луком. Домой, скорей домой. Рыдать перед ними – никогда. Надо успеть захлопнуть за собой дверь и тогда…
Я хлопнула входной дверью и прошла в большую комнату. Старинный кожаный диван с деревянной спинкой, обеденный стол и плотно задвинутые под него четыре стула, телевизор на деревянной подставке – вот и вся обстановка. Была еще узкая, как чулок, спальня, при входе в которую во всю ширину возвышается старинный шкаф темного дерева, затем огромная кровать у окна и маленькая этажерка из красного дерева, и кухня, размером со спальню, из нее можно было попасть в самую маленькую комнатку – гостевую спальню. Там стояли две железные кровати и тумбочка. Большая комната двумя окнами выходила на улицу, а из третьего окна был виден огород. Из спальни можно было пронаблюдать как огород, так и соседский участок, а два окна кухни выходили опять-таки на огород. Кусты рябины и эти двое прелюбодеев видны были только с веранды, куда я пока не собиралась выходить.
Сидя на продавленном диване, я лихорадочно соображала, что же мне делать? Обычно мои мысли скакали внутри черепа, перескакивая с темы на тему, и делали при этом весьма замысловатые повороты. Тем не менее, почти сразу придумывалось несколько верных решений. Когда я начинала мыслить вслух, Антон обычно вскоре терял терпение и спрашивал, понимаю ли я сама себя. Прекрасно всегда понимала, смею вас уверить. Сейчас я просто не знала, что мне делать. Все намеченные мелкие хозяйственные делишки казались лишенными смысла теперь, когда все рушилось. Было ясно, что я потеряла сразу двух близких мне людей, с которыми привыкла проводить большую часть своего времени. Смешно вспомнить, как мы с Лилькой представляли, что выйдем замуж за самых классных в мире мужиков, нарожаем и вырастим детей, потом состаримся, и будем сидеть на лавочке у подъезда. К тому времени, мы обзаведемся теплыми вязаными кофтами и белоснежными вставными зубами, и мы будем еще очень даже ничего бабки. Потом, мы будем сидеть и сплетничать обо всех соседях, хорошенько их изучим и даже раскроем какое-нибудь преступление, как миссис Марпл. Тьфу!
В данный момент яркие картины мщения живо сменялись траурным унынием. Эти двое остались там, на солнце. Наверное, им хорошо вдвоем. Взять бы дедову плетку и лупить их, пока, пока…поди, ее найди сначала, эту плетку. Или у меня отказало сердце, и меня хоронят. За гробом идут немногочисленные родственники и друзья. И эти негодяи ведь потащатся в первых рядах, опустив долу блудливые глаза. Я помахала кукишем в сторону веранды. Вот вам! Вот вам похороны! Внезапно перед внутренним взором возникло доброе бабушкино лицо в легкой сеточке морщин. Я всегда вспоминала ее в трудных ситуациях.
Вот и сейчас, будто наяву, я услышала ее голос: «Деточка, у тебя есть из чего выбрать: можно поплакать, или что-нибудь сделать по хозяйству. Что-нибудь потяжелее, чтобы выпустить пар». Так, надо решить, какой я хочу себя сейчас видеть. Если слабой, то порыдаю всласть, а если сильной, то буду мыть пол. По крайней мере, я попытаюсь быть сильной. Начну мыть полы. А там видно будет. Начать рыдать можно в любой момент.
Я налила в ведро воду и бросила туда половую тряпку. Вообще-то, это мероприятие было запланировано на завтра. Но, что поделать, особые обстоятельства ломали все планы вообще. Между прочим, это мой дом, и он вполне заслуживает ухода. Да, мой дом, моя нора. Хочу – мою, хочу – вою.
– Ма-ня! – жалобно донеслось с крыльца. – Мне надо с тобой поговорить, пожалуйста.
И хватает же у людей наглости, подумала я. И этот гад, конечно, рядом стоит, переминается с ноги на ногу.
Я высунулась по пояс в окно. Была видна часть веранды и крыльцо. Лилька, поджав ноги, сидела на перилах крыльца одна.
Сбежал, порадовалась я. Ну, что ж, одним врагом меньше – воздух чище. Вот, выйду сейчас, и шваброй ее, шваброй. Хорошо, что Антона нет. Чего доброго, стал бы заступаться за нее. Этого б я точно не вынесла.
Я домыла гостиную и принялась за кухню. В раковине стояла посуда, не мытая с обеда. И Лилька, и Антон, они оба незаметно выскользнули из дома. А я замочила белье и вспомнила про необработанную клубнику. Еще и посуду мыть. Поэтому, я пошла искать Лильку, или Антона, словом, кого найду, решив привлечь одного из них к мытью посуды. Нашла обоих. А если бы не нашла, то, что, все так и было бы, шито-крыто?
Я бросила швабру на пол и принялась с грохотом перемывать чашки. Вымыла две из сервиза и медленно взяла в ладонь темно-зеленую кружку с надписью золотом «Антошка». Холодная и мокрая, как жаба, она лежала на ладони и нагло смотрела на меня огромным черным глазом дна.
А зачем, ее, собственно, мыть, пришло мне в голову. Кружка со свистом улетела в распахнутое окно веранды.
– Ма-а-ня! – взвыла Лилька, со страху падая на ступеньки.
На очереди были три тарелки. Готовила я на обед макароны «по-флотски», поэтому определить, кто из какой ел, не представлялось возможным. Пришлось вымыть все три. К тому же, злорадно подумала я, из них вполне может поесть другой мужчина и другая подруга.
Вилки последовали за тарелками. Оставалась кастрюля из-под макарон. Я тщательно вымыла ее и с наслаждением запустила ей в стену. В комнате что-то с грохотом упало. Не что-то, а часы, висевшие с той стороны стены, но сейчас это не имело значения. С посудой было покончено, и можно было вернуться к прерванному занятию. Я принялась мыть веранду. Пол там покрыт серо-голубым линолеумом, и мыть его легко. Почти закончив с трудотерапией, я посмотрела на себя в зеркало.
Физиономия приобрела зловещий багровый румянец. В глазах горел яростным синим пламенем пожар войны. Волосы выбились из-под косынки, и в целом вид был довольно воинственным. Я распахнула входную дверь и грохнула ведро на широкие доски крыльца. Лилька сидела на нижней ступеньке, спина ее выражала полную готовность к любому возмездию с моей стороны. Я отжала тряпку прямо на крыльцо. Грязная вода потекла по ступеням, просачиваясь под треугольный Лилькин зад, обтянутый белыми шортами.
Пятьдесят долларов, злорадно припомнила я. Вместе покупали. Причем я Лильку долго отговаривала. Тратить полташку баксов на какую-то тряпку, по моему мнению, просто не разумно. Другое дело обувь. Вот тут жалеть денег не надо. А шорты, по нашей-то погоде, три раза одел. На четвертый выкинул, потому что – белые. А главное, деньги. Лилька на работу-то устраивалась, по-моему, только чтобы с кем-нибудь познакомиться. Деньги ей давали родители, старавшиеся всячески оберегать свою «птичечку» от житейских бурь. Много денег они дать не могли, поэтому Лилька недостающую на жизнь сумму вытряхивала с очередного ухажера. Накопить, тем более на шорты, Лилька была просто не в состоянии. Ей на жвачку-то вечно не хватало. Они у нее именно завелись, причем, внезапно. Вот бы мне спросить тогда, откуда, дескать, деньги? Целых сто долларов. Лильке тогда хватило на шорты, дурацкую майку и бутылку «Мартини». Я себе такие же шорты купила за пятьдесят рублей в «Сэконд Хэнде». Антон тогда еще похвалил меня за экономию семейных средств. Для кого я, интересно, экономила?
Я разглядывала розовый Лилькин зад, постепенно проявляющийся под мокрой тканью шортиков, и прикидывала, в какую ягодицу ее пнуть, в правую или левую. Лилька тихо плакала. Ее утлые плечи заметно вздрагивали. Вот, стерва, возмутилась я. Она же меня прекрасно изучила, дает выходиться. Знает, гадина, что я и комара, выпившего у меня литр крови, убить пожалею, если сразу не прихлопну. Выплеснув на крыльцо оставшуюся в ведре воду, я с грохотом бросила его в открытую дверь веранды. Лилька втянула голову в плечи.
– Где этот? – ласково поинтересовалась я.
Вот тут Лилька испугалась по-настоящему. Я была через-чур мила. В рамки поведения нормального человека в такой ситуации, мой тихий, нежный голос никак не укладывался. Мне полагалось рыдать, орать, а Лильке жалобно плакать. Что она с блеском и исполняла.
– Манечка, – Лилька вскочила и, прижав руки к груди, залепетала, – давай я тебе чего-нибудь накапаю?
– Яду? – предположила я.
– Ма-аня! – Лилька заревела, как в детстве, громко, широко открыв рот, щедро размазывая по щекам тушь.
Грязная, растрепанная, в мокрых пятнистых штанах, она выглядела ужасно здорово. Главное, что это зрелище пошло на пользу моей нервной системе. Я громко засмеялась, глядя на нее. Смеялась-смеялась и никак не могла остановиться… Лилька разом прекратила рев.
– Как глупо все получилось, – тихо сказала она. – Наверное, надо было все как-то по-другому сделать…
Стало не до смеха. Я молча на нее смотрела. Что он в тебе нашел, думала я, внимательно и, как-то по-новому, ее рассматривая. Так уж получилось, что я всегда опекала безголовую Лильку, давала ей советы, помогала. Лилька всегда была худенькой, бледненькой и малорослой девчонкой. Эта худоба и бледность вовсе не мешали ей с воробьиным задором встревать везде, куда не просят. Я до сей поры, относилась к ней как к младшей сестре. А девочка-то выросла. Я отчего-то вспомнила ее в белом свадебном платье. Она сшила его сама. Вернее, она активно руководила процессом, а шила мама. Лилькина мать вообще классно шила. Она выросла в Прибалтике, где хороший вкус весьма ценится и прививается с детства. Платье выглядело просто дорого. Вернее, и просто и дорого. Никаких рюшечек, тюли и необъятных кринолинов. Отливающий розовым льдом атлас обтекал стройные бедра и ослепительными белыми потоками стремился к полу. Простое приталенное платье, без рукавов, оно идеально сидело на изящной хрупкой фигурке, при взгляде на которую хотелось затаить дыхание. Сережа Хромов, свидетель со стороны жениха, мягко держал меня под руку и не отрывал взгляда от Лилькиного затылка. Лилька тогда носила волосы длиной до лопаток. На свадьбу она сделала простую высокую прическу, выпустив над ушами два тончайших пепельных локона. Прическу венчала крохотная шляпка, расшитая стразами.
Игорь, жених и свежеиспеченный лейтенант, солидно покашливал, волновался и крепко держал Лильку за локоток.
– Королева, – с непонятной интонацией проговорила мать жениха, глядя на Лильку, которая с уверенной улыбкой на бледном лице мадонны шла к «алтарю».
Сережа одно время безуспешно пытался ухаживать за Лилькой. Ласковый и покладистый, он преданно заглядывал ей в глаза, причем делал это так часто, что Лилька довольно быстро вышла из себя и дала поклоннику от ворот поворот. Игорь, на мой взгляд, был ничем не лучше Сережи. Правда, я видела его только два раза. Первая встреча прошла весьма мило. Мы втроем сходили в кино. Игорь смотрел на Лильку нежно и многозначительно. Во второй раз, когда мы решили посидеть в кафе, сладкая парочка на глазах расцапалась, и едва не разодралась. Я уж было подумала, что между ними все кончено. Тем не менее, подруга решила выйти за него замуж. Я ее долго отговаривала, но Лилька рассудила так:
– Он единственный в состоянии со мной справиться. Зачем мне муж, который позволяет садиться себе на шею?
Я же внушала ей, что если она полюбит по-настоящему, то легко справится сама со своим характером. Может быть и так, покивала головой Лилька. Она всегда меня внимательно выслушивала и во многом со мной соглашалась, но делала все всегда по-своему.
После свадьбы Игорь увез молодую жену к месту службы. Гарнизон размещался вблизи районного центра. Судя по Лилькиным письмам, самым значительным зданием в городке была почта, а самым посещаемым местом – рынок. Молодой семье дали комнату в общаге. Общага – общаге рознь. В этой было печное отопление и удобства во дворе. Первые зарплаты Игоря ушли на покупку немудреной мебели. На наряды и косметику их совсем не оставалось. «Представь, – писала Лилька. – Вчера я купила дрова. У меня уже все руки в занозах. А моемся мы тут в бане. Так что, если повезет, можно увидеть всех первых дам нашего гарнизона без всяких прикрас. Они меня уже разглядели, обсудили и за глаза называют «килькой». А когда они учат, что «мыло надо ложить в мыльницу», с ударением на «о», разумеется, у меня скулы сводит, так хочется что-нибудь сказануть в ответ. Да нельзя, Игорю потом достанется на орехи от их мужей. Все же кругом командиры – куда ни плюнь…»
Когда она вернулась, всласть нахлебавшись гарнизонной жизни, она была почти та же неунываемая, беспечная Лилька. И все же я заметила в ней нечто новое. Она и раньше не была покладистой, теперь же в ней появилась жесткость и даже жестокость по отношению к мужчинам.
– Когда они берут нас, мы делаемся тряпками, вот они нас и отжимают, отжимают, – желчно говорила подруга. – А остальные норовят вытереть об тебя ноги. Там, – вспоминала она свою гарнизонную жизнь, – все такие. Мужики горло норовят друг другу перегрызть из-за должностей и чтобы выслужиться, их жены ничем не лучше. Стоит чуть пококетничать, и все, ты уже шлюха. Представь, жены мужиков своих отправят на службу и ломятся с утра в гости. Припрутся и давай расспрашивать, где шторки куплены, отчего диванчик продавлен? Да еще и бесцеремонно лезут по кастрюлям, дескать, что ты сегодня вкусненького готовила? И все разговоры о жрачке, мужьях и детях. Как мне тебя там не хватало!
Мне тоже ее очень не хватало. Когда Лилька уехала, я осталась с глазу на глаз со скучной пресной жизнью. Некому было давать советы. Не с кем стало смеяться по вечерам на кухне.
Теперь я опять останусь без подруги, похоже, навсегда. Прислушиваясь к себе, я с удивлением поняла, что не испытываю ничего, кроме сожаления от двойной потери и жалости, острой жалости к этому ребенку-жеребенку. Как она теперь без меня? А, как хочет. В матери я ей не нанималась. Разница в три месяца для этого слишком мала.
Сцена все больше затягивалась и все больше напоминала известную картину «возвращение блудного сына», вернее, дочери. Во многом напоминала. К, примеру, этот дом, к порогу которого жалась Лилька, был мой. Он достался мне от бабушки. Лилька, насколько я ее помню, по полгода жила у нас на даче, так как своей дачи у нее не было, а в родительской двухкомнатной квартире ей было тесно. Даже будь она шести-комнатной, все равно, было бы тесно. Все дело было в том, что родители страшно мешали ей быть независимой. Я их всегда жалела. Лилька, по своей дурости, то и дело совершала разные ляпусы, исправлять которые в немалой степени приходилось «предкам», но при этом она так настойчиво давала им понять, что уже взрослая, самостоятельная, а они ей всячески мешают, что бедные родичи по собственной квартире перемещались исключительно перебежками. Причем, часть маршрута, проходящая мимо Лилькиной комнаты, преодолевалась ими почти на цыпочках. Со мной они были исключительно ласковы, поскольку я регулярно обеспечивала им полгода спокойной жизни.
С моими родителями такой номер бы не прошел никогда и ни за что, какой бы замечательной или, наоборот, стервозной я не была. После окончания техникума меня торжественно препроводили в бывшее бабушкино жилье, состоящее из одной комнаты шестнадцати метров в четырехкомнатной квартире старого дома на Васильевском острове. Комнату получила в наследство мама, и мое пребывание в ней рассматривалось всеми, включая меня, как временное.
– Вот, – говорила мама, – заработаешь себе на квартиру, переедешь, а комнату я буду сдавать, и будет у меня прибавка к пенсии.
Не понадобилось много времени, чтобы выяснить, что до собственной квартиры мне тянуться как до неба. Я честно откладывала деньги. Сначала «в чулок», то есть в сахарницу, стоящую в буфете. Но как-то сдуру достала оттуда деньги при соседе, и не прошло и двух дней, как они оттуда чудесным образом испарились. В результате у меня завелась сберкнижка, куда я скрупулезно относила запланированную сумму из получки. Накопления велись, ясное дело, в долларах, и никакие чрезвычайные обстоятельства и трудности не влияли ни на дату взноса, ни на вносимую сумму. «Выжига», -шутил Антон. «Курочка по зернышку клюет», – шептал светлый бабушкин образ.
– Мэри, – собравшись с силами, приступила к разговору Лилька.
Мэри, к вашему сведению, это тоже я. Маня и Маша меня звали только самые близкие люди: бабушка, мама с папой и, до последних событий, Лилька с Антоном. Мэри меня называли одноклассники. На самом деле, мое полное имя – Марианна. Теперь понятно, какими книгами зачитывалась моя мама? Лилькины родители тоже лицом в грязь не ударили, и вполне может быть, читали одни и те же книги. Дочь они назвали Лилианой. Мы и ходить вместе, а затем и дружить стали потому, что, завидя нас, в школе говорили: «Вот, идут Марианна энд Лилиана». Звучало красиво, по-заграничному, а главное, имена были свои, не выдуманные.
– Ты слушаешь меня? – Лилька с надеждой вглядывалась в мое лицо.
– Слушаю, – устало отозвалась я. – Сейчас ты скажешь, что там, – я махнула рукой в сторону жизнерадостно качающейся крапивы, – ты не трахалась с моим мужиком, а случайно на него упала.
– Да, нет, – опровергла меня Лилька. – Именно трахалась. Как это еще назвать?
Я задохнулась от возмущения. Длань моя занеслась над блудной, вернее, блудливой, головой, но в этот момент жуткий вопль разнесся по окрестностям.
– Помогите! Убивают!
Моя рука остановилась на полпути, и я устремила глаза на противоположный дом. Похожие, с небольшими вариациями, вопли, доносились оттуда частенько, причем их появление можно было предсказывать с вероятностью в девяносто девять процентов. В доме напротив жили мои однофамильцы, потому как, являлись моей родней, кисельного, так сказать, варианта. Мать дяди Сени, которого родная супруга Зинаида по настроению именовала Семушка, или Семка, была родной сестрой моего деда Ивана. Дядя Семен Талапин и Талапина же тетя Зина жили яркой, бурной жизнью, многим на зависть. Они частенько устраивали себе праздники. Дядя Сеня извлекал из старенького баяна целый оркестр, а тетя громко и красиво подпевала. Зинаида мастерски гнала самогонку, а дядя Сеня в устрашающих количествах ее употреблял. Тетка, впрочем, тоже немножко употребляла. Правда, это «немножко» никто не измерял. В деревне попивали многие, но так залихватски-весело получалось не у всех. Усваивалась огненная вода непросто, при этом на окружающих выплескивалась лишняя энергия вкупе с накопившимися с прошлого праздника обидами. Вот тогда улицу и оглашали истошные вопли. Гоняли супруги друг-друга по-очереди, и прежде, чем броситься на выручку, друзья той и другой стороны прислушивались к оттенкам вопля, пытаясь определить пострадавшего. А поскольку оба говорили и орали хриплым прокуренным баском, то это было не простым занятием.
На этот раз явно голосил дядя Семен, так как, извергаемые им ругательства были исключительно женского рода. Мы с Лилькой рванули через дорогу. Дядя Сеня весьма дальновидно нарезал круги вокруг дома, надеясь, что тетя Зина, с ее немалой комплекцией выдохнется быстрее, чем он. Он на полном скаку налетел на Лильку, и едва успел затормозить, чтобы не составить кучу-малу. Лилька обхватила его руками и намертво сковала в объятиях.
– За что?! – заревела Лилька. – Дядя Семен, за что?
Сказать, что дядя Семен был удивлен, значило исказить истину. Он покорно замер в Лилькиных цепких руках и только тяжело дышал. Но уж, как была удивлена тетя Зина, это словами просто не описать.
– Уже, – задыхаясь, просипела тетя Зина, вывернув из-за угла, – уже и девок тискает, кобель проклятый!
– Да, сама она, дура, навалилась, – попытался отодрать Лильку дядя Семен.