Люби, но не рань

Глава 6

Идет уже вторая неделя моего пребывания в Москве и, как ни прискорбно это признавать, с каждым днем Анвару Эльдаровичу становится только хуже. Он почти не ест, плохо спит и держится только благодаря уколам мощнейшего обезболивания.

Прямо на глазах этот некогда здоровый и энергичный мужчина превращается в бледную тень. Жизнь капля за каплей испаряется из его тела, и этот процесс невозможно остановить. Нам с мамой приходится смотреть, как он умирает, и глотать удушливые слезы бессилия.

Смерть коварна в любом случае. Но уж лучше, когда она наступает внезапно.

Дабы окончательно не провалиться в апатию, я, как и велел Анвар Эльдарович, дни напролет провожу в его благотворительном фонде под названием «Жизнь, культура и спорт». Директриса Валентина Андреевна любезно вводит меня в курс дела, рассказывая об организациях, проектах и людях, которым оказывается помощь. Это и международная ассоциация каратэ, и интернаты для слабовидящих детей, и многочисленные картинные галереи.

Оказывается, Анвар Эльдарович учредил фонд семь лет назад и за это время помог сотням тысяч людей реализоваться, стать здоровее и образованнее. Он жертвовал на благотворительность баснословные суммы денег и при этом предпочитал оставаться в тени. Разумеется, в СМИ не раз просачивалась информация о его выдающейся деятельности, но о реальных масштабах оказываемой помощи не знал никто. Поэтому, покопавшись в отчетах фонда, я испытываю настоящий шок.

Я и подумать не могла, что живу бок о бок с одним из главных филантропов страны.

– Почему именно каратэ? – удивляюсь я, глядя на огромные цифры, направленные на поддержку этого вида спорта.

– Как-то Анвар Эльдарович признался, что в юности очень увлекался каратэ, – говорит Валентина Андреевна. – Так что, я думаю, это элементарное стремление человека сохранить в душе лучшие годы жизни. И, возможно, попытка таким образом ненадолго вернуться в молодость.

– Потрясающе, – восхищенно тяну я, листая страницы.

– Да, Анвар Эльдарович был потрясающим человеком, – соглашается женщина. – А вы, Валерия Романовна, значит, будете его преемницей?

Я вскидываю настороженный взгляд, и женщина поясняет:

– Я знаю о недуге Алаева. Он сам мне поведал. Сказал, что в ближайшее время пришлет того, кто его заменит. И вот к нам пришли вы.

В серых, необыкновенно добрых глазах Валентины Андреевы искрится надежда, и я смущенно отвечаю:

– Если честно, я пока не знаю, как сложится дальше… Наверное, еще рано об этом говорить.

– Я вас понимаю, – кивает она. – Просто мне бы очень хотелось, чтобы наш фонд продолжил существование. Ведь он несет так много света в этот затянутый мраком мир.

– Что правда, то правда, – отзываюсь тихо.

Стоит мне представить ребенка, которой благодаря дорогостоящей операции, спонсируемой фондом, наконец смог увидеть лица родителей, как в носослезных каналах тотчас ощущается характерный зуд. В последнее время я жутко сентиментальна.

– Валерия Романовна, вы в порядке? – тревожится Валентина Андреевна. – Я вас расстроила?

– Нет, все хорошо, – стряхиваю меланхолию и пытаюсь улыбнуться. – Просто я нахожусь под большим впечатлением. Вы стольким людям помогаете, столько жизней делаете лучше.

– Это заслуга Анвара Эльдаровича. Деньги-то его, – улыбается она. – А мы просто подыскивает интересные проекты и стараемся грамотно распределять финансирование. Но я скажу вам откровенно, быть причастной к благому делу чертовски приятно.

Как обычно, я засиживаюсь в фонде до вечера. Домой возвращаюсь в шестом часу и застаю на кухне зареванную мать. В столь сложное время слезы – привычное дело, но сегодня она кажется особенно печальной.

– Что такое, мамуль? – спрашиваю я, обнимая ее сзади.

– Сегодня вообще ничего не смог съесть, – всхлипывает она. – Три ложки в рот, и через секунду все обратно. Мне так жалко его, Лер. Так жалко!

Кладу подбородок на ее подрагивающие плечи и глубоко вдыхаю родной аромат. Родительница пахнет детством, паровыми котлетами и немного духами.

– Держись, мам, – прошу негромко. – Я рядом.

Через пару минут она берет себя в руки. Кормит меня ужином, а затем просит подняться к Анвару Эльдаровичу. Дескать, он хотел меня видеть.

Пока иду в его комнату, чувствую, как сосет под ложечкой. От страха, волнения и неопределенности. Я ведь до сих пор не приняла решение относительно будущего. До сих пор не знаю, что ответить, если Анвар Эльдарович вдруг снова поднимет вопрос о наследстве.

Поздоровавшись с сиделкой, опускаюсь в кресло и тихонько подаю голос:

– Анвар Эльдарович, это Лера. Вы меня звали?

Первые мгновения мужчина никак не реагирует. Может, он уснул и не слышит? Однако спустя секунд десять его веки вздрагивают и тяжело приоткрываются.

– Лерочка, – хрипит он, давая понять, что узнал. – Ты была в моем фонде?

– Да, была, – заверяю с жаром. – Я каждый день туда хожу.

– Хорошо. Очень хорошо, – он снова закрывает глаза. – Не бросай его, Лера. Это лучшее, что я когда-либо делал.

К горлу опять подкатывает. Стискиваю зубы и держусь.

– Я… Я не брошу, – вырывается помимо воли. – Не брошу, Анвар Эльдарович.

Он молчит. Не выдает никаких эмоций, но я и без того знаю, что он услышал мои слова. И они принесли ему успокоение.

Вот и все.

Я пообещала.

Отныне пути назад нет.

– Лера, мне уже недолго осталось, – после паузы Анвар Эльдарович продолжает разговор. – Позови ко мне Тимура. Пусть приедет. Пожалуйста. Я не могу умереть, не повидав сына.

– Разумеется. Я сегодня же ему позвоню.

– Позови Тимура, моего мальчика… Пусть приедет…

– Конечно, Анвар Эльдарович. Я…

– Мой сын, Тимур. Позови его, ладно? Позови…

Вопросительно кошусь на сиделку, но она лишь пожимает плечами. Мол, не обращай внимания, такое бывает.

– Я позову, – слегка повышаю голос и осторожно сжимаю ладонь Анвара Эльдаровича. – Тимур скоро приедет. Он приедет, слышите? Совсем скоро.

– Хорошо, – в голосе больного слышится облегчение. – Позови его, Лерочка. Пусть поторопится…

Из спальни Анвара Эльдаровича выхожу опустошенная до предела. Выпотрошенная, словно рыба на разделочной доске. Переносить собственную боль – мучительно. Наблюдать за болью близких – немногим легче.

Беру у мамы телефонный номер Тимура и дрожащими пальцами нажимаю кнопку вызова. Пока из динамика доносятся протяжные гудки, мое сердце напоминает гонщика. Так ускоряется, что аж дышать трудно. Аж ребра от напряжения ломит.

– Алло.

Сердце резко дает по тормозам. Спотыкается и, кажется, забывает биться дальше.

– Тимур, привет. Это Лера.

– Привет. Что-то случилось?

– Нет… То есть да, – прокашливаюсь. – Анвар Эльдарович просит тебя приехать. Как можно быстрее. Думаю, это срочно.

Какое-то время в трубке гудит тишина, и я уже начинаю бояться, что Тимур откажет. Но на пятой секунде он отмирает и сухо произносит:

– Понял. Скоро буду.

А потом звуки сброшенного вызова. Пип-пип-пип.

Глава 7

Яркий свет фар заливает двор. Тимур умело паркует свой внедорожник и, не мешкая, покидает салон. Приближаясь к дому, он бросает короткий взгляд в то самое окно, подле которого стою я. Невольно дергаюсь, пытаясь прикрыться занавеской, а затем недовольно поджимаю губы.

Наверняка заметил. Глупо вышло.

Тимур приносит в дом аромат дорогого древесного парфюма и ауру непоколебимой решимости. В отличие от нас с мамой, он не выглядит потерянным или испуганным. Хладнокровен, серьезен, даже немного суров.

– Как отец? – спрашивает он, проходя мимо меня в гостевую ванную.

Дверь оставляет открытой. Включает воду и намыливает руки.

– Неважно, – признаюсь я, завороженно наблюдая за движениями его длинных пальцев. – Толком ничего не ест. Разговаривает уже с трудом.

– Он сейчас с сиделкой? – вытирает ладони о полотенце.

– Да.

– Ладно, я пошел, – он направляется к лестнице, ведущей на второй этаж.

– Тимур, – окликает его мама.

Парень притормаживает и нехотя поворачивает голову.

– Пожалуйста, будь с ним помягче, – просит она. – Кто знает, сколько еще осталось…

Тимур ничего не отвечает. Взбегает вверх по ступенькам и скрывается из виду.

Кутаясь в халаты, мы с мамой бредем на кухню, где в тишине пьем чай. Неловкости нет, просто порой разговоры бывают лишними. Мы обе погружены в свои мысли и хотим помолчать.

Я рада, что Тимур приехал практически сразу после моего звонка. Я опасалась, что он сошлется на занятость или позднее время и перенесет визит на завтра, но этого, к счастью, не произошло. Ведь вполне вероятно, что до завтра Анвар Эльдарович попросту не дотянет.

Спустя минут сорок на лестнице раздаются шаги. Мы с мамой переглядываемся и как по команде откладываем чашки. Очень волнительно. Все ли нормально прошло?

Тимур предстает перед нами, и в глаза тут же бросается его бледность. Сильная, почти мертвенная. Это очень странно, ведь от природы у Алаева смуглая кожа… А сейчас создается впечатление, будто из него все краски высосали. Даже по обыкновению яркий карий взгляд кажется каким-то потухшим. Словно на него черно-белый фильтр наложили.

– Тимур, все в порядке? – мама встревоженно подрывается с места.

– Да, мы поговорили, – Алаев запускает пятерню в волосы и сжимает их у корней. – Он уснул.

Парень неплохо владеет собой, но все же нужно быть слепым, чтобы не заметить, как сильно он подавлен.

– Я проведаю Анвара, – говорит она. – А ты чаю выпей, в себя приди. Не садись за руль в таком состоянии.

– Да нормально все, – отмахивается Тимур, разворачиваясь по направлению к выходу. – Мне пора уже… Завтра с утра дел полно.

– Останься, пожалуйста, – тут уже подключаюсь я. – Хотя бы ненадолго.

Полностью солидарна с мамой: прежде, чем куда-то ехать, ему нужно успокоиться.

– Ладно, – помедлив всего секунду, он кивает и садится за стол.

Одарив меня одобрительным взором, родительница уходит к мужу, а я принимаю на себя роль хозяйки.

– Ты какой чай будешь? – копошусь в ящиках гарнитура. – Черный? Зеленый?

– Лучше кофе.

– Не поздновато для кофе? – оглядываюсь. – Не уснешь ведь…

– Плевать.

Тимур упирает локти в столешницу и, закрыв глаза, трет виски. Очевидно, сейчас он не в состоянии воспринимать благие советы, поэтому я оставляю свое мнение при себе. Молча варю ему кофе. Сахар и молоко не добавляю. Помнится, раньше он пил исключительной черный.

– Печенье? Конфеты? Или, может быть, ужинать хочешь?

– Ничего не надо. Спасибо.

Ставлю перед Алаевым чашку, и обонятельные рецепторы вновь улавливают его запах. В животе простреливает спазм, по ощущениям похожий на резкий выброс адреналина, и я спешу отодвинуться. Меня не на шутку пугают реакции собственного тела. Слишком уж они острые, слишком бурные…

Сажусь напротив и, сцепив руки в замок, наблюдаю за тем, как Тимур неспешно цедит кофе. Забавно, пять лет назад он бы ни за что не притронулся к напитку, который сварила я или моя мама, а сейчас вот пьет и даже не фыркает. Как все-таки время меняет людей.

– Я уже вторую неделю посещаю фонд Анвара Эльдаровича, – нарушаю затянувшееся безмолвие. – Ты знал, что он столько жертвует на благотворительность?

– Знал. Изначально это была мамина идея. А потом и отец проникся.

Почему-то я ни капли не удивлена. В очередной раз убеждаюсь, что Аврора Карловна была очень великодушной женщиной.

– Он так дорожит своим детищем.

– Еще бы, – кивает. – Отдающий без сожаления всегда получает.

– Какая интересная фраза, – задумчиво тяну я. – Со смыслом…

– Это не я сказал.

– А кто?

– Мураками.

– А, понятно.

Опускаю взгляд и принимаюсь рассматривать свои лежащие на столе пальцы. Почему я чувствую себя, как студентка с невыученными билетами на экзамене? Это так нелепо…

Соберись, Лера. И включи мозги.

– Как прошел разговор с Анваром Эльдаровичем? – снова подаю голос.

Я прекрасно осознаю, что это не мое дело, поэтому заранее готова к тому, что Тимур не захочет делиться. Но попробовать все же стоит. Нужно вывести его на откровенный диалог, дабы обсудить все, что сказал мне Анвар Эльдарович. Про бизнес, про наследство, про будущее фонда… Я хочу знать, что на этот счет думает Алаев младший.

Вдруг это наша последняя возможность поговорить без свидетелей?

– Неплохо, – отзывается он.

Ответ, конечно, односложный, но, по крайней мере, я не нарвалась на грубость. Это хороший знак.

– Надеюсь, вам удалось примириться?

Алаев замирает. Его пронзительный взгляд останавливается на мне.

– Услышать правду – это одно, примириться с ней – совсем другое.

– Тимур, твой отец умирает, – говорю тихо, но твердо. – Сейчас не время для гордости.

– Согласен. Я бы очень хотел, чтобы сожаления были наделены силой исправлять ошибки прошлого, но, увы, это не так.

Какое-то время я молчу, обдумывая его слова, а затем отвечаю:

– Знаешь, ошибки прошлого ведь уже ничем не исправишь. Свершившийся факт по определению не подлежит коррекции. Ну, по крайней мере, до тех пор, пока не изобрели машину времени, – усмехаюсь. – Глобальный вопрос вовсе не в исправлении неисправимого, а в банальном облегчении души.

– И как же облегчить душу, Лер?

Тимур смотрит мне прямо в глаза. Внимательно. Пристально. Цепляя потаенные струны души.

– Прощением, – отвечаю просто.

– Прощением, – эхом повторяет он.

Взор Алаева покидает мое лицо и устремляется куда-то вдаль. В нем виднеются отблески тяжелых мрачных дум и еще что-то такое, глубокое и болезненное, чему я затрудняюсь дать определение.

– Тимур, ты же в курсе, что Анвар Эльдарович планирует передать мне часть наследства? – расхрабрившись, выпаливаю я. – Скажи честно, как ты к этому относишься?

– Положительно, – огорошивает он. – Думаю, ты станешь достойной продолжательницей его дела.

– Но ведь, по замыслу твоего отца, мы должны действовать вместе, – с нажимом на последнее слово говорю я. – Точнее даже так: продолжать его дело следует тебе, а я, вероятно, должна быть на подхвате. На меня он возложил заботу о фонде, на тебя…

– Лера, нет, – жестко обрубает Тимур, не дав мне договорить. – Я в этом не участвую. Точка.

– А как же твоя доля? – ошарашенно бегаю глазами по его лицу.

– Могу уступить ее тебе, – пожимает плечами. – Или тому же фонду. Мне без разницы.

– Но…

– Пожалуйста, хватит, – он утомленно потирает переносицу. – Сейчас я меньше всего на свете хочу говорить о деньгах моего отца.

– Прости… – пристыженно прикусываю язык.

Действительно, веду себя по-идиотски. Анвар Эльдарович еще жив, а я прицепилась к Тимуру с расспросами о наследстве. До ужаса бестактно и невоспитанно.

Где мои манеры?

Видимо, улетучились под воздействием страха. Ведь я до чертиков боюсь будущего, полного неизвестности! Что случится потом, когда Анвара Эльдаровича не станет? Как я справлюсь с обязательствами, которые неизбежно свалятся на мою голову? И в бизнесе, и в благотворительности я ни в зуб ногой… Нет, разумеется, у меня есть приличное образование, но этого все равно мало! Теория – одно, практика – совершенно иное!

Господи, о чем думал Анвар Эльдарович, когда возлагал на меня такую колоссальную ответственность? Я же с ума сойду!

Выдохнув, беру себя в руки и киваю на опустевшую чашку Тимура:

– Еще кофе хочешь?

– Давай, – неожиданно соглашается он. – Выпью и поеду.

Снова подхожу к кофемашине, и за спиной раздается:

– Как жизнь в Цюрихе?

Я изумлена тем, что Тимур решил поинтересоваться моей жизнью, но вида не подаю.

– Замечательно. Мне там очень нравится.

– Встречаешься с кем-нибудь? – внезапный вопрос стрелой прилетает спину и мгновенно выбивает из душевного равновесия.

Портафильтр выскальзывает из рук, и молотый кофе рассыпается по столешнице.

Блин, ну что со мной такое?!

Чертыхнувшись, принимаюсь устранять беспорядок и как можно беспечней бросаю:

– Да, встречаюсь с одним парнем. А ты? – оборачиваюсь к нему с тряпкой в руках. – Состоишь с кем-нибудь в отношениях?

По неизвестным причинам ожидание ответа натягивает мои нервы, словно кучер поводья.

– Мне сейчас не до отношений. Я весь в работе.

– А-а… Понятно, – блею я и тут же утыкаюсь взглядом в панель кофемашины.

Мама дорогая! Он соврал!

Диляра говорила, что Алаев встречается с телеведущей, и после этого я пробила ее в соцсетях. Без какого-либо умысла, любопытства ради… Так вот, на странице у этой Стеши Сотниковой уйма совместных фотографий с Тимуром! То они вместе лежат на пляже, то по лесу гуляют, то на каком-то торжественном мероприятии шампанским чокаются…

Нет, это не может быть иллюзией. Они действительно вместе. Вот только почему Алаев скрывает от меня сей факт? Не хочет, чтобы я совала нос в его дела? Или этому есть какое-то другое объяснение?

– Пей, – подаю ему кофе и чуть дольше положенного задерживаю на нем взгляд.

Красивый, как голливудский актер, сошедший с глянцевой обложки. Повзрослевший, возмужавший, но все такой же неприступный и загадочный. Я по-прежнему понятия не имею, что у него в голове. Чем он дышит? Что чувствует? Душа и помыслы этого человека надежно сокрыты за стеной непроницаемости, и я, как и раньше, тщетно бьюсь об нее лбом.

Только бы выстоять в этот раз. Только бы не провалиться в бездну.

– Ой, Тимур, ты еще тут? – на кухне показывается мама, развеивая незримое напряжение. – Может, ты голоден? Поужинаешь?

– Нет, я уже ухожу, – он осушает чашку и поднимается на ноги. – Спасибо за кофе, Лер.

– Ага, – киваю, делая вид, что увлечена загрузкой посудомойки.

Провожать его намеренно не иду. Незачем это, правда? И нервы целее, и сахар не скачет, и сердце ровнее бьется. Мама и сама прекрасно справится. А мне вон, на кухне прибираться надо…

Глава 8

Анвар Эльдарович умирает спустя два дня. Уходит из жизни ночью. Тихо и никого не потревожив.

Печальная весть настигает меня с утра и вводит в кратковременный ступор. Первые полчаса я просто сижу в своей комнате и потрясенно пялюсь в одну точку. Думаю, перевариваю и никак не могу смириться.

Потом приходят слезы. Горькие, горячие, выжигающие нутро ядовитыми болезненными судорогами. Я впервые близко и всерьез сталкиваюсь с реальной смертью. И меня изрядно штормит.

Папа умер, когда я была совсем маленькой, поэтому я практически не почувствовала утраты. В детстве столь трагичные события проходят как бы по касательной, не оставляя на душе шрамов.

Во взрослом же состоянии смерть воспринимается донельзя остро. Она пугает. Выбивает почву из-под ног. Заставляет усомниться в справедливости бытия.

По мусульманским канонам хоронить умерших принято в день смерти. Поэтому с восходом солнца в доме воцаряется траурная суета: туда-сюда ходят мужчины в длинных одеяниях и тюбетейках, а из комнаты покойного доносятся молитвы на арабском языке.

В первой половине дня я вижу маму лишь мельком. Она выглядит измученной и глубоко несчастной, но, в целом, держится неплохо. Вероятно, потому что с головой погружается в похоронные хлопоты. Ведь задача достойно проводить Анвара Эльдаровича в последний путь лежит на ее плечах.

Отвлекаю маму от разговора с муллой и тихо интересуюсь, сообщили ли Тимуру о смерти отца. Она коротко кивает. Мол, да, он в курсе. Скорее всего, подъедет уже на кладбище.

Когда процедуры омовения и чтения молитв остаются позади, тело усопшего выносят из дома и загружают в катафалк. Удивительно, но мусульман не наряжают в одежду и хоронят без гроба. Последнее одеяние умершего представляет собой несколько кусков белой ткани, называемых саван. По словам муллы, тело должно касаться земли, так как человеческая плоть создана из нее и должна в нее же возвратиться.

На кладбище я отправляюсь вместе с Борисом, моим бывшим личным водителем. Едем молча, хоть и не виделись много лет. Обсуждать повседневные дела в текущих обстоятельствах кажется каким-то кощунством, поэтому мы просто растворяемся в тишине. Даже радио не включаем.

Когда прибываем к нужному месту, я слегка теряюсь. Как-то не ожидала увидеть такое огромное скопление народу. Хотя, если поразмыслить, это в общем-то логично. Анвар Эльдарович был выдающейся личностью и публичным человеком, поэтому нет ничего удивительно, что столько людей захотели с ним проститься.

Траурный флер дня отражается даже на погоде. Еще вчера на дворе стояло лето, а сегодня она по-осеннему грустная. Небо мрачно хмурится. Пепельно-серые прожилки облаков рассекают высь. Неуютный прохладный ветерок лохматит волосы и треплет листву на деревьях. Зябко. Как внутри, так и снаружи.

Скольжу взглядом по толпам незнакомых лиц и ловлю себя на мысли, что ищу среди них одно. Вполне конкретное. Смуглое, с широким волевым подбородком и резко очерченными скулами.

Но Тимура нигде не видно. Может, он еще не приехал?

Отвлекаюсь на паркующийся неподалеку катафалк и на какое-то время забываю об Алаеве. Слушаю наставления мамы и обмениваюсь вежливыми фразами с людьми, которые пришли почтить память Анвара Эльдаровича.

Я принимаю соболезнования какой-то пожилой тучной дамы, когда на парковку, привлекая всеобщее внимание, заезжает большой тонированный внедорожник. Тимур выходит наружу и, захлопнув дверь, застегивает пиджак на пуговицу. Он одет с иголочки, а лицо по обыкновению лишено всяких эмоций. Там нет ни скорби, ни горя, ни даже печали… Вообще ничего. Абсолютная бесстрастность.

Похоже, Алаев снова спрятался от мира за маской наносного равнодушия. И одному богу известно, что творится под ней.

К Тимуру тут же подтягиваются люди. Он выслушивает слова сочувствия практически молча. Лишь изредка расщедривается на кивки и сухое «спасибо».

В какой-то момент Алаев вскидывает голову, оценивая окружающую обстановку, и наши взгляды пересекаются. Я слукавлю, если скажу, что не ждала этого. Ждала. Намеренно следила за каждым его шагом.

Как ни странно, Тимур не спешит отводить взор. Несколько непростительно коротких секунд он смотрит мне в глаза. Напряженно. Многозначительно. Так, словно хочет что-то сказать. Выплеснуть тяготящее и наболевшее. Поделиться чем-то важным…

Но затем к нему кто-то обращается, и магия зрительного контакта рассеивается.

Разочарованно выдыхаю и вновь возвращаюсь к реальности. Поправляю платок, покрывающий волосы, и озираюсь по сторонам. Траурная процессия постепенно вытягивается линией и движется по направлению к кладбищу. Мужчины идут спереди, женщины – сзади.

Вообще-то в исламской культуре присутствие представительниц слабого пола на похоронах не приветствуется. Но мама с Анваром Эльдаровичем заранее обсудили этот момент с муллой и получили своего рода разрешение. Главное условие – вести себя спокойно. Не плакать навзрыд и уж тем более не кричать. По словам священнослужителя, бурные страдания на кладбище крайне нежелательны.