Игра. Реванш

– ДОСМОТР ЗАКОНЧЕН! – откуда-то издалека донёсся начальственный рык конвойного. Смолин очнулся, выпрямил спину под грохот и лязг закрываемых засовов.

«Время действовать…» – он поправил здоровой рукой повязку на лице, повернулся к сокамерникам и пронизывающим тяжёлым взглядом обвёл камеру, держа на прицеле тёмных глаз каждого из сокамерников. Нехорошая ухмылка блуждала на его чётко-очерченных губах…

Примечание:

оса* – лагерный жаргон конвойных в "Чёрном дельфине". Оса – значит осуждённый.

** Смертник – так в "Чёрном дельфине" называют зэков, потому, что каждому из них согласно мораторию на отмену смертной казни заменили её на пожизненное заключение

      "Какой дурацкий сон",-Лика с трудом разжала глаза, дотрагиваясь до лица.

"Черт,все же не сон… кровь…Кошмар, я сплю и вижу дурной сон…Франко мертв, водитель мёртв…»

Она, постанывая, кое-как вылезла из салона, в ужасе оглядываясь по сторонам. В том, что Франко был мёртв, в этом не было никаких сомнений. Заглянув в салон «Мазератти», Анжелика поняла, что водитель серьёзно пострадал в аварии.

«Я медсестра… я дожна… помочь…но не могу.. бежать…пока не приехала полиция…Господи.. за что!!! – невдалеке, словно в насмешку от переменчивой Фортуны, волею злого рока, послышался вой сирены. -Вот черт,только этого не хватало!!!"

Рязанцева с гулко бьющимся сердцем глядела на подкатившую полицейскую машину.

«Мне конец, я не владею английским, документы… по легенде я из Канады… молчать.. немая, точно, я немая… Алексей… Господи… Не паниковать, документы на руках,всё в порядке…

Из автомобиля вышел молодой мускулистый полицейский,в белоснежной рубашке,заправленной в черные строгие брюки,на которых также была прикреплена кобура с пистолетом,рация и наручники,бликующие на солнце.Все того же черного цвета галстук,фуражка и солнцезащитные очки.

-Good morning,mem,officer Williams.

Рязанцева жестами попыталась обрисовать ситуацию, на что страж порядка коротко сказал:

-Please,come with me.

«Попала, мне же могут подогнать сурдопереводчика! ВСЕ ПРОПАЛО!!!»

Полицейский, бережно поддерживая её под локоть, стал усаживать участницу ДТП в машину.

«МЕНЯ ПОСАДЯТ, О, ГОСПОДИ!»

Дальше Анжелика действовала, словно находясь в состоянии аффекта. Лягнув стража порядка, отчего тот, не ожидавший нападения, согнулся перочинным ножичком, выхватила у него их коббуры пистолет и несколько раз ударила по голове. Бывший муж учил её, как надолгое время вырубить человека, не убивая его. Повертев головой, она, прострелив все четыре колеся на полицейской машине, отбросила пистолет в сторону и, нырнув в искарёженный салон, она схватила папку с канадскими документами, сумку с драгоценной инъекцией, и уже потом, с перекошенным от страха лицом, бросилась бежать. Свернув с шоссе в придорожные кусты, она, крадучись, скрываясь за кустами, неслась вперёд, подворачивая каблуки и спотыкаясь. Через двадцать минут изнурительного бега, запыхавшаяся, растрёпанная и насмерть перепуганная Рязанцева проголосовала, останавливая первую попавшуюся попутку.

– Airport, please!!! Крикнула она, падая на передние сидение рядом с водителем.

* * *

Молчание затягивалось. Смолин по-прежнему стоял, держа на прицеле холодных расчетливых глаз сокамерников, те, в свою очередь, изучали его, словно оценивая на прочность. В наэлектризованном воздухе витали искры неподконтрольной агрессии и зверского желания убивать. Алексей прекрасно понимал, что завоевать царство среди такого контингента ему будет не просто, но восхождение на трон было неизбежно. По другому он просто не мог. Так его учил дед. Таковой была его сущность. Задачей Алкесея было обеспечить максимально комфортное существование в камере на протяжении двух-трех ней, из чего следовало подавить подчинить себе трех «саблезубых тигров», заставить прислушиваться к каждому его слову, уважать и признать авторитетом.

Прищурив здоровый глаз, Смолин оценил каждого из них, прокручивая на уровне подсознания запомнившийся доклад дежурного, сосредотачиваясь на мрачном плохо выбритом лице некогда тучного плешивого мужичка.

«Что я имею? Головорезов Антон Августович – фамилия говорит сама за себя: тридцать девять лет, статья сто тридцать первая, преступления против половой неприкосновенности и свободы личности с отягчающими обстоятельствами».

Смолин нахмурился, с расчетливой брезгливостью рассматривая Головорезова. Он не держал за людей мужчин, занимающихся «износом», считая их отбросами общества, хламом, грязным мусором под ногами. Алексей перевел взгляд на сутулого дрыща, на котором как на вешалке болталась вылинявшая застиранная роба.

«Богомолов Эдуард Петрович, тридцать один год, статья аналогичная, изнасилование, повлекшее за собой смерть жертвы. Кто еще?» – Алексей, скривив рот, взял на прицел последнего худенького юношу, на вид которому было не больше двадцати пяти.

«Иващенко Петр Семенович, восемьдесят восьмой год рождения, статья сто первая часть вторая, убийство с особой жестокостью и каннибализм, а так же статья двести сорок четвертая – надругательство над телами умерших и местом из захоронения.»

Алексей не смог сдержать усмешки. Дело обстояло куда лучше, чем могло показаться на первый взгляд. Если бы его запихали в камеру к авторитетным ворам в законе, террористам, на счету которых не один десяток громких ограблений и экономических преступлений, то ему пришлось бы изрядно потрудиться, чтобы доказать свое лидерство и противостоять таким сильным личностям, подчинивших себе не одни десятки людей, тем более сейчас, когда перебиты ребра, сломана рука, поврежден глаз и отбиты внутренние органы. Здесь же сплошной благоприятный материал для лепки послушной своей воли свиты. Ведь по сути насильник, зашоренный своими комплексами, как собака, всегда ляжет кверху пузом перед тем, кто сильнее его, пассуя перед доминантным альфа-самцом, а уж про достойное сопротивление каннибала, вообше, и речи быть не могло.

«Белов, сука, надеялся, что меня ночью сожрет этот дохлый отморозок? – насмешливая усмешка скривила разбитые губы Алексея, – я заставлю тебя харкать кровью, за каждый твой тщательно рассчитанный ход против меня, шахматист!»

Смолин вздохнул. Предстояло сделать привычное дело – громко, с апломбом заявить о себе,да так, чтобы урки ушастые подойти к параше без его разрешения боялись, лишь бы не нарушить личностный покой новоявленного лидера. Он понимал, что за ними постоянный контроль со стороны надзирателей, но так же взял в расчет тот факт, что им самим будет выгодно превращение камеры в образцово-показательную.

«Ну, это даже не интересно!» – подумал Смолин и прицельным взглядом обвел камеру, изучая расположение шконок.

– Ну, проходи, садись, в ногах правды нет! – первым нарушил молчание сидящий на прикрученном к полу стуле Головорезов, – Кто ты, имя, фамилия?

Сокамерники, со своих мест наблюдавшие за Смолиным, молчали. Алексей вспомнил обычную реакцию Круглого: «Леха, как у тебя это получается?», когда он без особого труда подчинял своей железной воле одной лишь силой взгляда. Наделенный от рождения талантом полководца, взращенный собственным дедом по системе «наследного принца», Смолин без труда манипулировал людьми, умудряясь с первой же секунды заставлять их повиноваться себе.

– Говорить будешь, когда я разрешу, – металлическим тоном отрезал он, вплотную подходя к нему, – ВСТАТЬ! – властно рявкнул Алексей, вобрав в свой окрик всю силу команды. Тот, привыкший за время отсидки к начальственным рыкам конвойных, опешив, медленно сполз со стула, явно не ожидая подобного прессинга со стороны нового сокамерника. Алексей занял его место и, положив подбородок на здоровую руку, несколько секунд прожигал его продирающим до печенок взглядом, а затем, выдержав паузу, отпустил его, переключаясь за того самого каннибала, должного по расчету Белова отхватить лакомый кусочек от ляжки Смолина.

– Доложить распорядок дня!

Тот, вздрогнув, словно его ударили в поддых, бешено сверкнул глазами, но, не выдержав строгого и сурового взгляда Алексея, вдруг сник и послушно оттарабанил как на военном параде:

– В шесть подъем, на заправку постелей и туалет полчаса. В шесть тридцать завтрак. С семи пятнадцати до восьми включают электро розетки, можно бриться, вскипятить воду. С шести пятнадцати до восьми работает радио. В восемь утренняя поверка! С девяти до десяти обход врача. В десять прогулка. С часу обед пятьдесят минут. С двух до пяти снова включают радио, обычно это радио «Маяк». С шести ужин – сорок минут. В восемь проверка. В половине девятого снова включают радио. В двадцать два ноль-ноль отбой.

Смолин одобрительно улыбнулся одним лишь глазом, снова поправляя повязку на лице.

– Время? – очередная команда выстрелила в воздух словно пуля, выпущенная из заряженного пистолета

– Девять утра, время обхода, – отрапортовал Иващенко.

Смолин строго прищурился, обводя начальственным взглядом каждого из офонаревших от такой командирской наглости зэков.

– Слушать сюда. Фамилия моя Смолин, но для Вас я Алексей Владимирович. Статьи мои Вам лучше не знать, меньше знаешь – крепче спишь! А теперь, я хочу отдохнуть, и не дай Бог, я услышу от Вас хоть один звук!

Гробовое молчание было ему ответом: обалдевшие заключенные даже рта не посмели раскрыть, переваривая команду нового сокамерника. Вопрос о том, вынужденная это была пауза, грозящая перерасти в затишье перед бурей или нет, Смолина не волновал: он умел гасить на корню любое сопротивление его власти. Теперь до прихода врача можно было подумать над планом побега.

* * *

Ещё с самого детства Круглов обожал ездить в поездах: привокзальная суматоха, толчея на перроне, специфический запах, витавший в составе, всё вызывало в нём сладкую дрожь, пробуждая давно забытые воспоминания, когда маленький Виталик, в сопровождении матери и отчима, выезжал на Украину к родственникам на всё лето в деревню. А зимой его матери приходилось, заручившись разрешением вечно занятого работой отца Смолина, отправлять на зимние каникулы сына вместе с его другом, худеньким черноволосым мальчиком, без общения с которым её Виталька не мог прожить и дня.

Глядя в окно, Круглов невольно улыбнулся своим мыслям, испытывая щемящее ностальгическое чувство, какое бывает у всех романтиков. Ему вспомнилась их первая совместная поездка с Алексеем на Украину: из глубин сознания выплыла бередящая душу картина, в ушах зазвучал мерный перестук колёс, напевающий ритмичное тутук-тутук, тутук-тутук… Ноздри Круглого уловили запах свежей выпечки, зажаренной в духовке курицы, солёных огурцов, коттлет, и ещё чего-то неуловимо родного, связанного с тем безоблачным периодом детства который он тщательно скрывал от самого себя за железным засовом памяти. На верхних полках они, Лёшка и Виталька, закадычные друзья, Круглов и Смолин, отличник и середнячок, ведущий и ведомый. Под подушками спрятаны игрушечные пистолеты, за поясом заткнуты рогатки, в глазах азарт предстоящих приключений. Две пары блестящих глаз таинственно переглядываются между собой, тёмные как смоль непроницаемые Алексея с хитрым властным прищуром, и радостные, безмятежные светло-серые Виталия. На губах маленького Смолина блуждает снисходительно суровая улыбка общепризнанного школьного короля, а на добродушном, с мягким подбородком и высоким лбом лице Виталия отражается безграничное доверие и радостное предвкушение череды безумств, которые обещают им школьные летние каникулы.

Вздрогнув, Круглый перевёл взгляд на Пашу, сидящего рядом с ним с чуть отрешённой улыбкой, изредка, в редкие моменты душевного умиротворения, появляющейся на лице старшего Смолина. Парик с длинными волосами лишь почеркнул его тонкие черты лица, оттеняя громадные глаза в оправе загнутых кверху отцовских ресниц. Паша сидел в красном девчачьем платье, тёплых шерстяных колготках и замшевых ботиночках на нижней полке, вертя в руках куклу, и задумчиво смотрел перед собой. В этот момент он, не смотря на длинные волосы и коротенькое платье, Виталий в который раз отметил, как сильно маленький Паша похож на своего родителя.

–Бабуля, я кушать хочу! – сказал Паша, с робкой надеждой поднимая огромные отцовские глаза на Круглого.

–Полиночка, сколько же можно есть, ты же полчаса тому назад пообедала?!?! – рассмеялся Виталий, – Бабушка твоя тоже много ела и стала толстой и старой!

– Я девочка, и должна вырасти красивой!– выдал Смолин младший и Круглый, не удержавшись от смеха, по-мужски хмыкнул, тряся накладными буклями.

– Да, Полиночка, быть тебе артисткой! – он потрепал Пашку по плечу, отмечая про себя с какой недетской серьёзностью этот маленький пятилетний ребёнок включился в игру. Унаследовав от отца его блестящие актёрские данные, кои Смолин старший нередко применял на практике, Паша смог бы стать со временем медийным лицом, наделённым от рождения даром лицедейства.

– Ну, давай-ка я скипячу нам чайку, или заварю лапшу «Ролтонн»! – по-стариковски крякнув, Круглый, не выходя из образа ни на минуту, неуклюже поднялся, схватившись за спину.

– Проклятый радикулит, совсем замучил.. – посетовал он дребезжащим старческим голосом, веселя не только сынишку Алексея, но и самого себя. Паша заулыбался, отчего на его щеках заиграли трогательные ямочки.

«Лёха был не такой!» – подумал Круглов, листая в памяти старые фотографии Алексея в пятилетнем возрасте. С выцветшей фотокарточки на мир серьёзно и пристально взирали огромные чёрные глаза, а рот, приоткрывшийся в самоуверенной полуулыбке, того и гляди выстрелит в воздух очередной командой.

«Я игрок по жизни, мои ставки высоки: на кону не только моя жизнь, но и судьбы близких мне людей. Скинуть бланковые карты – моё первое правило. Даже при плохом раскладе нужно уметь рисковать. Завладеть инициативой, собрать сильнейшую комбинацию и взять банк, только тогда ты сможешь подчинить себе фортуну», – пришли на ум слова Смолина, сказанные дня через три после гибели Гарика. Круглов, нахмурившись, поправил парик, причинявший ему жуткие неудобства. Надо сказать, грим доставлял воистину зверские мучения: голова под нашлёпкой искусственных волос нещадно прела, гладко выбритое лицо жутко чесалось под толстенным слоем тонального крема, а губы, намалёванные помадой коммунистического колера, противно липли руг к другу. Кроме того в узкой юбке, стесняющей движения, он чувствовал себя спеленутым младенцем, а от хождения на каблуках ноги гудели от основания икры до коленной чашечки.

«Лёха, Лёха, где же ты так просчитался!!» – Круглый сжал руку в кулак, сдерживая порыв звездануть по равнодушному холодному стеклу. Ставки, сделанные Смолиным, оказались убийственно высокими: первой жертвой, попавшей в жернова адской машины, стал его брат Гарик, затем Вероника, лучший друг Виталий, и, в конце концов, он сам. Смолин оказался не просто потенциально опасен для окружающих, он, будто злой гений-кукловод, даже находясь за решёткой, продолжающий дёргать за ниточки послушных его воле марионеток. Круглов видел, как Алексей на свой лад перекраивает не только свою собственную судьбу, жизнь своего друга, но и единственного сына, вместе с посторонней женщиной, по роковому стечению обстоятельств попавшей в этот жёсткий замес, и это ввергало его в состояние ступора.

Взглянув на безмятежного Пашку, Круглову стало стыдно за своё малодушие. Алексей рисковал не только его жизнью, но и своей, когда бросился ему на выручку в тот злополучный день его ареста. Вот и теперь, находясь в закрытой тюрьме «Чёрной дельфин» Смолин приложил все усилия на то, чтобы вытащить его, Круглова, на свободу, а он сидит тут и как последний жалкий трус мандражирует, вместо того, чтобы сконцентрироваться на успехе затеянного предприятия.

Выглянув в окно, Виталий заметил, как поезд, замедлив ход, скрипнул колёсами и спустя несколько секунд, железнодорожное полотно сменилось наплывающим перроном.

– Станция «Брянск Орловский». Стоянка поезда пять минут, – объявили в динамиках остановку состава. Пашка с интересом прилип носом к окну, разглядывая вереницу бабусек, радушно встречающих поезд «хлебом-солью» и жареными пирожками. Состав, скрипнув длинным телом, с лязгом остановился. Вагон, распахнув дверь, исторг на улицу первую партию заядлых курильщиков. Виталий, которому отчаянно хотелось курить, чертыхнулся и опустил окно, полной грудью вдыхая свежий вечерний воздух.

– Бабушка, смотри! – Смолин младший указал пальцем на виднеющийся неподалёку ларёк. – Там сникерс!

– Сникерс, говоришь, – Круглов бросил быстрый взгляд в сторону ларька. – Ты хочешь сникерс, Полиночка?

– ДА! – нежный румянец тронул щёки Паши Смолина, длинные ресницы дрогнули, а в глазах заплясали знакомые бесенята. – Папа мне всегда покупал! Бабуля, купи мне Сникерс!

Круглов порывисто встал, одёрнув задравшуюся юбку.

«Минута до ларька, минута обратно, успею, заодно куплю «Пэлл Мэлл», сдохну же, если не покурю!» – решил он и, прихватив свой старушечий редикюль, проворно выскочил из купе, бросив на ходу: «Жди, Полинушка, я мигом».

– Ох, старость не радость, молодость не потеха! – буркнул Виталий, играя на публику, сиречь на проводницу, по-стариковски спускаясь по ступеням. Узкая юбка стесняла движения, ноги на каблуках ковыляли, но Виталий не обращал внимания на эти мелочи. Проковыляв по перрону до ларька, он сунул круглую голову с кудрявым париком и, улыбнувшись намазанными губами, войдя в раж, попросил сонную и заспанную толстую деваху в окошке торговой палатки:

– Доченька, дай бабуле пять «Сникерсов», чипсы любые, две пачки, фисташки, пивко «Балтика четвёрку» и «Орбита», да, ещё блок «Пэл Мэлл». И поживее, красавица, стоянка всего пять минут!

Девица, возликовав, стала торопливо сгружать покупки в полиэтиленовый пакет. Увлечённый покупками Круглов достал из редикюля дешевенький кошелёк, не заметив, подошедших сбоку трёх ражих парней. Двое работали на прикрытие, закрывая сутулыми спинами ларёк, а третий, с испитым, покрытым россыпью веснушек, лицом, дёрнул за ручки сумки, ударив сзади Круглога ногой под колено. Согнувшись, Виталий, не ожидающий нападения, потерял равновесие и ткнулся носом в стекло палатки.

– Отдай сумку, б*ть старая! – рявкнул веснушчатый, со всего маху треснув Виталия ребром ладони по шее. Продавщица, равнодушно зевнув, даже и не думала вызывать полицию, явно опасаясь мести со стороны местных отморозков. Круглый, подвернув ногу, услышал хруст ломающегося каблука, развернулся и, нанёс мощный апперкот, насколько позволяла длинная узкая юбка, попутно с разворота отвешивая мощный хук в нос рыжему детине. Треск материи совпал с хрустом ломающегося носа. Круглов, прорвав оцепление, заехал по почкам одному из дружков, рванул к поезду, но блондинистый парень, с длинными сальными волосами, стянутыми в хвост, ухватив его за шкирку, рывком потянул на себя, сбивая с ног, принимаясь яростно пинать по рёбрам. Парик, свалившийся с головы Круглова, моментально втоптали в чавкающую весеннюю грязь, а бритая как колено голова послужила катализатором к всплеску агрессии со стороны взбесившихся бандитов.

– Мочи его, Кащей, это педик! – крикнул один из них, а двое остальных, подлетев, стали методично избивать Виталия, нанося беспорядочные удары. Блондин с сальными волосами, грязно выругавшись, опустил подошву кроссовка между ног Виталия брызгая слюной. Охнув, тот согнулся пополам от невыносимой боли. В глазах на миг потемнело, а в паху словно разорвалась атомная бомба. На миг, всего лишь на миг мелькнуло перед глазами осунувшееся лицо Смолина в тюремной робе, и этого видения Круглову хватило, чтобы он с недюжей силой ухватив за лодыжку, опрокинул веснушчатого на землю и, сатанея от слепой неподконтрольной ярости, врезал ему ногой в висок. Крутанувшись на каблуках, он ударил затылком в зубы одного из нападавших, но третий, рассвирепев, надел кастет и бросился на Круглова. Трель полицейского свистка потонула в протяжном гудке поезда. Отморозки, испуганно вскочив, кинулись врассыпную, но один из них, самый хлипкий, успел заехать кастетом прямо в челюсть Виталию. Зуб, описав душу, отлетел на расстояние метра, шлёпнувшись в лужу, в которой мирно плавал использованный презерватив и три сигаретных окурка. Промычав нечленораздельное, Виталий поднял валяющийся в грязи парик и, даже не стряхнув его, нахлобучил на голову, тревожно озираясь по сторонам. На сердце образовалась гнетущая пустота, как в вакууме: убегая, один из дворовой шпаны успел прихватить его сумку, а вместе с ней исчезла не только внушительная сумма денег, но и все документы с проездными билетами.

Состав поезда «Москва –Киев», набирая ход, загромыхал по рельсам, наматывая метр за метром железнодорожное полотно. На миг Круглову показалось, что он увидел в окно испуганное лицо Паши.

– А сумку-то, сумку! – запоздало выкрикнула продавщица, высовываясь по пояс из ларька.

– Твою мать, ПАШКА!!! – заорал Виталий, сломя голову бросаясь вслед ускользающему составу. Юбка, разорванная до колена, путалась под ногами, в груди билась одна единственная тревожная мысль: «Не успел!». Хвост поезда, вильнув, исчез за поворотом, а Круглов, выскочив на перрон, разразился грязной нецензурной бранью, чувствуя, как земля медленно уходит у него из-под ног.

Увидев приближающихся полицейских, Круглов, стараясь не впадать в панику, поправил изгвазданный парик, придал страдальческое выражение злому раскрасневшемуся лицу, и, слегка ссутулившись, повернулся спиной к железнодорожному полотну, приготовившись к разговору с так некстати подоспевшей полицией. Собственно говоря, он плохо соображал, как он будет объяснять блюстителям порядка отсутствием документов, но отступать было некуда, а удирать, спасаясь бегством в данной ситуации самое глупое, что может позволить себе новоиспечённая мадам Васнецова.

«Что, самое глупое ты можешь сделать, если на тебя залаяла собака? Правильно, убежать! Никогда не бойся рисковать, Круглый!» – пришли на ум слова Алексея, и Виталий, сориентировавшись, мгновенно оценил обстановку, рассматривая приближающихся «ментов».

«Двое: пониже и посубтильнее явно стажёр, недавно окончивший школу МВД, другой долговязый, потрёпанный жизнью стопудняк дежурный по вокзалу, явный неудачник. Таких облапошить, как два пальца обоссать!»

Круглов одёрнул разодранную юбку, вживаясь в роль обиженный хулиганами старушки. Дежурный, в сопровождении лопоухого стажёра, неспешно приблизились к нему, старательно хмуря сердитые брови, всем своим видом инсценируя спектакль: «откройте, милиция». Виталию и одного взгляда хватило для того, чтобы сделать нужные выводы: скорее всего, оба полицейских ленивые увальни, совершали обход вверенной им привокзальной территории, и, конечно, в их планы отнюдь не входило составление протокола и разбирательство по делу известных всему микрорайону хулиганов, в энный раз изобидевших очередную залётную жертву. Разглядев на их лицах тупую печать беспросветной лени, Круглов плаксиво всхлипнул и, придав голосу трагическую дрожь, громко выкрикнул старушечьим фальцетом: «ОНИ УДРАЛИ, ВОТ ВЕДЬ БАНДИТЫ! ПОЕЗД-ТО МОЙ УШЕЛ! АХ ТЫ, ГОСПОДИ, ГОРЕ-ТО КАКОЕ!!!», для достоверности разводя руками в разные стороны, рисуя картину: «помогите, хулиганы зрения лишают!». Дежурный, вяло козырнув, махнул «корочкой» и уныло осведомился, сожалея о хорошо прожаренном куске бифштекса, ожидающем его в заботливо приготовленном супругой контейнере с домашним обедом:

– Ну что же, гражданочка, заявление писать будете?

Виталий понимал, что любой контакт с полицией чреват необратимыми последствиями: это в случае подлинности документов сотрудники железнодорожного вокзала связались бы с машинистом поезда и передали бы информацию о том, что в купе остался маленький ребёнок без присмотра; но в случае Виталия вмешательство со стороны органов может пагубно сказаться на судьбе не только самого Круглого, но и Паши, за жизнь которого Круглому придется держать ответ перед Смолиным и не дай Бог хоть один волосок упадёт с головы сына Алексея. Пропажа денег мало опечалила Круглова – всего-то тысяч двести, тогда как основная сумма была спрятана в потайном кармане пальто, оставшегося в купе, а вот отсутствие документов и, как следствие, изготовление новых, могло немного оттянуть сроки перелёта на Кубу.

«Отделаться от «ментов», остальное по ходу!» – решил он и, выдавив одинокую слезинку, прогундосил, проклиная полное отсутствие актёрских способностей:

– Да какое заявление, я только сошла с поезда, к племяшке приехала в Брянск, покупки зашла купить в ларёк, гостинцы, да пиво для мужа её, а эти как налетели на меня, побили вот, юбку изодрали, сумку украли!

– Ну-ну, -дежурный пошевелил гусарскими усами, с застрявшими на них хлебными крошками, – Значит, не будете заявление писать, протокол составлять? – без особого энтузиазма осведомился он.

– Да пошто мне протокол, – Круглов старчески покачал головой, тряся запачканным париком, – Документы у меня под юбкой, по привычке ношу, по-стариковски, а там денег всего-то тысячи две, да и не разглядела я их, голубчики.